Бомжи

Иван действительно был не из тех, кто идёт простым путём. После завтрака он наскоро починил удочку (проблема которой была всего-навсего в плохо натянутой леске) и пошёл копать червей. За ним по пятам следовал немец с лицом, похожим на переспелую малину. Людвиг с нескрываемым интересом наблюдал, как Брагинский разрывает землю руками и маленьким совочком, который он ему одолжил. — Надо же, никогда не видел, как выкапывают червей, — с интересом говорил немец, склонившись над выкопанной ямкой. — Родители не брали рыбачить? — Нет. Отец больше охотой увлекается, да и рыбачить надо в строго отведённых местах, как я уже говорил, — едко добавил он. Брагинский сделал вид, что не расслышал последнюю фразу. — Где попало тоже не поохотишься. — Да. Но отец просто прошаренный в этой теме. Мне и брату тоже хотел любовь к охоте привить, не получилось. — Что так? — спросил Брагинский, складывая первых добытых червей на крышку из-под майонеза. — Мне животных жалко, а брату не до этого было. Он намного старше меня был. Сбежал к нашей тётке в ГДР, хотя в то время все в ФРГ бежали. Странный человек. Потом написал оттуда, обосновался, а потом… его не стало. — Что случилось? — Убили. Вскоре после того как стена рухнула в 1989-м. Я его даже не видел толком, слишком мелкий был. Сейчас он у нас почти легендарная фигура. О нём целые легенды слагают на семейных встречах. — Зачем же он поехал? — Никто не знает. Тянуло его почему-то на ту сторону, и вот… — Так ты его совсем не помнишь? — Нет, помню конечно… только плохо. Мне лет пять было, когда он ушёл. Помню, как он играл со мной. — Наверное, хороший брат был. — Наверное. Людвиг глубоко задумался, а очнулся, когда Иван уже нанизывал червя на крючок. — Вот за это я и не очень люблю рыбалку, — сморщился немец, наблюдая, как Брагинский надевает червя. — Грязное, мерзкое занятие. — Сам ты мерзкий, — флегматично бросил русский. — У, собака. Надевайся давай! Кое-как он натянул червя, как чулок и забросил наживку в воду. Оглядевшись по сторонам, Иван подтащил к кромке воды бревно, поставил на него удочку, а сам с наслаждением присел на траву. — Сигаретку бы ещё и совсем было бы хорошо, — протянул Иван. — Ты, кстати это, костёр бы разжёг, чтоли и обустроил всё для приготовления. Присевший было рядом немец, тут же встал и отправился в хижину. Вышел он оттуда с зажигалкой, жидкостью для розжига и ещё какими-то инструментами. Брагинский так и покатился со смеху. — Сразу видно, что не в России бомжуем! — он залился хохотом. — Жидкость для розжига? Я тебя умоляю! — На мусорке нашёл, — пробурчал Людвиг. Однако надо отдать ему должное: немец умело управлялся с обустройством импровизированного мангала и костра. Когда последняя светлая полоска исчезла с неба, всё было готово, пламя разгорелось и весело затрещало. Иван как раз выловил первую рыбину. — Ого, ничего себе лещик, — проговорил Иван, снимая трепыхающуюся рыбу с крючка. — Давай. Чисти и на костёр. Я ужасно голоден. Людвиг сделал, как было сказано. Пока рыба готовилась, он подошёл и сел рядом с Иваном. — Где так сильно рыбалку полюбил? — Да в деревне, когда к деду с бабкой ездил. С парнями бегали на пруд, рыбу ловили. Хорошее время было. Они ещё немного помолчали. Иван почувствовал, что обстановка будто стала легче и комфортнее. Он обернулся и увидел, как чуть поодаль аккуратно собрано приспособление, напоминающее мангал. — Хорош костёр и мангал, — обронил Брагинский. Немец кивнул. — Ты мне вчера такой сеанс психотерапии устроил, — начал вдруг Людвиг. — Думаю, тебе тоже нужно выговориться. Расскажи всё же, как ты оказался на улице. — Приехал с родителями сюда, потом как-то так получилось. Ну и вот, — пролепетал он, не отводя глаз от поплавка. — Ничего особенного на самом деле. Всё как у всех. — И, тем не менее, это интересно. Просто вижу русских бомжей очень редко. Вы как-то умело прячетесь. В словах немца послышались нотки интереса, но Брагинскому это не очень понравилось. Какая, к чёрту, разница, почему? Внезапно запахло жареным. — Ты иди там посмотри, что с рыбиной творится. Я угли есть не буду, даже не надейся. Рыбу и правда нужно было уже снимать с огня — пламя начало стрелять сильнее и запахло приготовленным мясом. Пока Людвиг, пыхтя и отдуваясь, разбирался с их ужином, Брагинский выловил ещё несколько рыбин. На сей раз это был окунь и два больших леща. — Мда, богатое место на лещей, — сказал он, довольно снимая добычу. — Нам в деревне чаще шеклея попадалась какая-нибудь. А тут прям… — Ты ещё долго с удочкой зависать будешь? Я тоже есть хочу. — Эх, не понимает твоя немецкая душа всей прелести рыбалки. И, между прочим, очень зря. Такой отдых помогает подумать, проанализировать и разобраться в себе, между прочим. — На мой взгляд, лучший отдых — когда вы общаетесь и едите вкусную еду, — обронил Людвиг, забирая лещей. — Но сначала эту еду нужно приготовить. Поверь, это тоже можно превратить в удовольствие. — Да? Что за удовольствие в том, чтобы вычищать кишки из склизкой рыбы? — Тебе не понять. Немец что-то проворчал, но больше ничего не сказал. Только запах сырой рыбы стал сильнее и послышались звуки чистки. Через пару часов оба повалились на траву. В животе приятно потеплело, на душе стало легко, рыбные скелетики валялись неподалёку, а костёр продолжал весело трещать. К ужину Людвиг достал ещё откуда-то бутылку вермута, которую они с удовольствием уничтожили. — И это все ещё шутят над запасливостью русских, — хмыкнул Иван, доставая из бороды прилипшую колючку. — Да у тебя там целая бутылочная батарея. — Это была последняя, — заверил его Людвиг, лениво улыбаясь. — И я на самом деле рад, что выпил их сейчас. Лицо страшно болит после вчерашнего, а так немного полегче. — Ещё бы оно не болело. Заживать долго будет, но пройдёт. До свадьбы точно. — Да я уж понял. Они ещё так полежали, вслушиваясь в потрескивание костра. Небо сегодня было прекрасным: россыпь звёзд и кусочек луны чуть в отдалении. — Пойду отлить, — прокряхтел Иван, поднимаясь. — Типа не теряй. Ща вернусь. Он зашёл в лес и пристроился около одной из сосен. Как же всё-таки хорошо справлять нужду в лесу, под открытым небом, в тишине и после вкусного ужина. Брагинский задрал голову и с наслаждением выдохнул. Хрясь! Позади треснула ветка, по телу мгновенно пробежали мурашки, а моча начала литься в разы сильнее, словно в последний раз. Брагинский хотел было крикнуть, но не успел. — Это я, — послышался знакомый голос сзади. Струя выровнялась и прекратилась. Чёртов Людвиг. — Хочешь, чтоб у меня сердечный приступ случился? — Иван аж покраснел от неожиданности. — Спокойно, спокойно. Как видишь, это не медведь. Просто понял, что тоже хочу в туалет. — Ну ебать. А ты не мог другое место выбрать? — Просто хотел спросить одну вещь. Язык немца заплетался. Видать тот тоже перебрал. — Сейчас прямо?! — Я просто знаю, что об этом не нужно говорить в хижине или около неё. Это неприятная для меня тема, поэтому хочу обсудить её здесь и сейчас. Потому что потом я просто не смогу спросить что-то подобное, а пока я пьян. Немного. — О Господи. Этого было не видно, но чувствовалось, как русский закатил глаза. Радуясь, что успел сделать своё дело и даже застегнуть штаны, Иван дошёл до соседнего дерева и сел под ним. — Ну, выкладывай. — Ты и правда считаешь, что мне нужно слушать только себя в плане моего поступка? — внезапно спросил немец, расстегивая штаны. — Ну… да. — Не думаешь, что в моём случае это… странно? Всё же я убил человека. — Знаешь, что мне на самом деле кажется ебать каким странным прямо сейчас? То, что ты у меня об этом спрашиваешь, справляя нужду около сосны. Ну, в смысле… — нервно хихикнул Иван. — Я задал вопрос. По тону было ясно, что вопрос серьёзный и лучше на него ответить побыстрее. — Да, я и правда так считаю. Сделанного уже не вернёшь, а тебе нужно что-то делать дальше. Это было странно, но следующие несколько секунд показались Брагинскому вечностью. Темнота, сосна, журчание струи и Людвиг, которому почему-то именно сейчас потребовался чёткий ответ. Почему именно сейчас? — Спасибо, — внезапно ответил немец, послышалось застёгивание ширинки. — Ты, может, объяснишь мне как-то вот это твоё… желание? — Просто брат как-то мне сказал, что на принятие какого-то решения хватит и двух минут. Если есть важный вопрос, то нужно подумать две минуты. Ответ, какой придёт за это время, и будет правильным. Ещё он говорил, что две минуты — это примерно столько же, сколько уходит на справление малой нужды. Да, у него были немного странноватые сравнения, но мне кажется, что это работает, — заплетающимся языком объяснил он. Молчание. — Наверное, твой брат любил выпить, — изрёк Брагинский. — Это ты из-за такого подхода так решил? — рассмеялся немец. — Нет. Просто это ж сколько выпить надо, чтобы две минуты стоять, ссать и думать. — Но мне так легко стало сейчас. Спасибо. — Мне-то за что? Это твой брат такие советы раздаёт. — За то, что искренне сказал, что думаешь. Иван крякнул и неуклюже поднялся. Всё же иногда немцы бывают забавными.