Бомжи

— Ваня, расскажи эту шутку ещё раз. Солнце сегодня нещадно палило, но в тени деревьев было хорошо. Брагинский снова работал в лесу — выкапывал оставшиеся памятники. — Уже сто раз рассказывал. — У нас сегодня два новеньких, так что давай. — Так их ещё нет. — Вон идут. Один из напарников показал куда-то за спину Брагинского. Он развернулся и увидел, что к ним приближаются двое — Людвиг и кто-то ещё. Кажется, первый приятно удивился, когда увидел Ивана с лопатой в руке — улыбнулся и махнул рукой. — Привет, — он остановился и протянул Брагинскому руку. — Привет. Какими судьбами к нам? — он протянул руку в ответ. — Сказали, помочь. А то вас тут мало, работа тяжёлая и её надо поскорее заканчивать. Всё же через неделю осень уже начинается, землю размоет. — Понятно. Ну, спасибо, чтоли. Мы тут и правда мучаемся уже довольно долго, — неуверенно сказал Брагинский, всё ещё немного охреневая от неожиданной встречи. — Кстати, хорошо у тебя лицо заживает. Пару недель прошло, а уже почти ничего не видно, — он показал на кожу, которая почти затянулась. Однако Людвиг проигнорировал это замечание. — На самом деле хорошо, что я тебя встретил. Есть важные новости, нужно поговорить. Так что как закончим работу, не уходи сразу, — немец хлопнул его по плечу и прошёл к своему рабочему участку. Брагинский нахмурился. Он терпеть не мог загадочность и всё в таком духе. В горле пересохло, и земля с лопаты почти машинально начала перекидываться назад. — Кстати, обедать не пойдёшь? — снова подошёл Людвиг через несколько минут. — Уже время подходит. — Да он никогда не ходит! — послышались сзади голоса других работников. — Пашет как не в себя целыми днями и не делает почти перерывов. Брагинский тяжело вздохнул и перетащил выкопанную плиту в сторону. Ему действительно не очень хотелось есть во время работы. Активная деятельность поглощала его полностью. Может быть из-за того, что несколько лет он вообще ничего не делал. — Мда, и это ещё про русских говорят, что они ленивые, — хмыкнул Людвиг. — Ладно, не отвлекаю. — Чё тут работать — фигня одна, а с перерывами так вообще… — проворчал Иван. День и так проносился незаметно, а Брагинский не хотел тратить его попусту. Тем более сегодня он для чего-то понадобился Людвигу. Иван чувствовал себя так, словно что-то заканчивается. Вот только что и почему именно сейчас? Обливаясь потом и краснея от натуги, он вместе с Людвигом и остальными рабочими погрузил последнюю плиту в кузов. Шофёр по обыкновению попрощался и уехал, пустив в них клубы пыли. На сегодня работа была закончена. — Сегодня сделали больше обычного, — проговорил Брагинский, почёсывая бороду. — Где вода? Пить хочется. Один из его коллег протянул бутылку. Иван отпил из неё и вернул обратно. — Закончил? Тогда пошли. Людвиг снова хлопнул его по плечу, проходя мимо. Брагинский забрал свою куртку с забора и отправился за ним. — Ну, что ты хотел сообщить? — спросил Иван, когда кладбище исчезло из виду. Немец мельком взглянул на него и неожиданно прыснул. — У тебя такое лицо серьёзное, будто тебя на расстрел ведут. — Просто ты сказал так размыто, а я не люблю, когда так — загадки, недоговорки всякие. — Сейчас узнаешь. Сразу говорю, что ничего страшного здесь нет. — Мы идём в определённое место? — Нет. Начну тогда, пожалуй, сейчас. В общем, я решил вернуться к нормальной жизни. Доделываем работу здесь, и всё. Прощай, хижина, жизнь на улице и всё остальное. Я иду в центр социальной помощи. — Ну что ж, тебя можно поздравить, наверное. Рад, что ты всё же решился, — улыбнулся Брагинский. — Да и осень скоро — ещё отморозишь яйца в шалаше под дождём. Неприятно будет. — Вообще-то я решился не в последнюю очередь благодаря тебе. Должен сказать, что ты первый человек, который озвучил мои мысли и при этом не захотел огреть меня сковородой по голове. Если бы не ты, я бы, наверное, так и остался там. И, вполне вероятно, отморозил бы себе яйца, — задумчиво хмыкнул немец. — Ну не знаю. Я сказал, что думаю и всё. Не думаю, что это прям подвиг и всё такое, — он пожал плечами. — Ну, так и это всё? Ты хочешь позвать меня, чтобы отпраздновать? — Не совсем. Хочу, чтобы ты тоже пошёл дальше. Брагинский скептически поднял одну бровь: а это ещё зачем? — Может и пойду. Когда-нибудь. — Я имею ввиду, чтобы ты пошёл сейчас, со мной. Брови Ивана ещё поползли вверх. — Сам ты долгое время будешь созревать, поэтому идём сейчас. Вместе пойдём в центр социальной помощи, будем помогать друг другу. Я знаю, насколько сложно возвращаться по одиночке, вливаться в ритм, всё такое. Многие не доходят до конца. Но вдвоём проще и веселее. Что скажешь? — Я всё ещё не понимаю, почему ты мне это говоришь. — Просто хочу тоже тебе помочь. У меня очень давно не было хороших знакомых и вообще… Одному, в общем, плохо. — Не знаю… — проворчал Иван, — Я бы хотел просто вернуться на родину. Если ты знаешь какой-нибудь быстрый способ уехать, буду благодарен. А так… не знаю даже… Людвиг задумчиво посмотрел на него, а затем спросил: — Почему ты всё-таки хочешь уехать? Брагинский тяжело вздохнул и нервно сглотнул. Он смотрел в землю и нервно теребил свою бороду. — Знаешь, — неохотно протянул Брагинский. — Я действительно мало кому рассказывал, как оказался здесь, потому что это… стыдно. Людвиг вопросительно посмотрел на него. — Я хочу уехать, потому что жутко опозорился. Здесь, — нервно рассмеялся Иван. — В общем, я был тогда в старшей школе, учился уже здесь. Короче, местные ребята меня не принимали. Я тогда не очень хорошо язык знал, приспосабливался к новой обстановке и… Часто встречал недовольство, пренебрежение, в том числе от учителей. В общем, видимо как-то наложилось одно на другое — стресс от переезда, невозможность здесь найти друзей и вот. Я знаю, что это полная фигня и стыдно сильно воспринимать такое, но ничего не могу с собой поделать. Всё ещё. Сколько лет уж прошло, а я всё вспоминаю, прокручиваю. Тишина. Только немец озадаченно смотрел на Брагинского. Иван ждал, что Людвиг сейчас рассмеётся и скажет, какой он придурок. — Похоже, в России ты жил в небольшом городке, а затем переехал в мегаполис здесь. И, наверное, родители отдали тебя в какую-то не совсем обычную школу. Возможно даже в частную, где учатся всякие богачи, — медленно проговорил немец. — Как ты догадался? — удивился Брагинский. — Мы жили в Берлине, школа была платная. Я закончил её, но в университете не смог учиться. Из-за скопившихся психологических проблем. — Ты же был подростком, когда переехал? — Да… Мне было пятнадцать. В России у меня остались друзья… Все говорили мне расслабиться, что всё будет хорошо, но… не получилось. Как-то так. Снова тишина, которая уже потихоньку начинала действовать на нервы. — Ну давай. Скажи, что я идиот, — пролепетал Брагинский, понурив голову. — Зачем мне что-то говорить, если ты и сам всё уже сказал? — усмехнулся Людвиг. — Ты идиот, но лишь потому, что до сих пор не преодолел подростковых заскоков. Многим на твоём месте тоже было бы трудно, но им хватило бы пары-тройки лет, чтобы перестроиться. — Поэтому я и хочу вернуться в Россию. Знаешь, что самое ужасное? Что эта идея пришла мне уже после того как я… оказался на улице. Так бы переговорил с родителями и… — Ты уже не сможешь вернуться. Брагинский вопросительно посмотрел на него. — В том качестве, в котором ты хочешь, ты уже не вернёшься. Никогда. Внутренние органы словно покрылись льдом, а разум панически начал искать все возможные опровержения. Одно уже крутилось у Брагинского на языке и было нецензурным. — Но бояться тебе при этом нечего. Ты не сможешь вернуться, потому что уже впитал здешнюю культуру, пусть неосознанно, пусть из-под палки и без особого желания, но ты сделал это. Жить в России так, как до миграции, ты уже не сможешь. — Это почему же? Базис то у меня всё равно российский. — О, нет, Ваня. Уже нет, — вздохнул Людвиг. — Со страной, в которой ты сейчас, у тебя намного больше общего. Ты живёшь как бомж, но живёшь по здешним законам и заканчивал ты местную школу по тем же правилам. Какой-никакой, а ты член местного социума. Нужно только занять верную для себя нишу. — Мне кажется, что уже поздно. Тем более местные не особо меня признают. Не чувствую я себя на своём месте, понимаешь? — Ну, вот опять. Кто тебя не принимает? «Местные», как ты говоришь, обходят стороной не только тебя, но и своих соотечественников-маргиналов. Меня, например, тоже сторонятся, хотя моя внешность так и кричит о чистоте расы. Дело не в том, из какой ты страны, а в том, что делаешь и какую роль выполняешь. Тебе просто изначально не повезло и из-за этого всё пошло насмарку. Но выплыть из этого положения можно. Откуда ни возьмись, на голове Брагинского выступила испарина, хотя ничего тяжёлого он не таскал. — Так что, как бы ты не старался… — проговорил Людвиг — …ты не сможешь счастливо прозябать в нищете, как остальные. — Почему? — Потому что настоящие бомжи мыслят по-другому. Они редко вспоминают прошлое, не работают, а просто пропивают всё, что есть. Мало того, у них нет даже желания работать и что-то делать. Им всё равно, кто и как на них смотрит — лишь бы не трогали. — И ты считаешь, что у меня может получиться вернуться? — Да. Но, сразу говорю — легко не будет. Собственно, как и мне. Поэтому предлагаю вместе выходить из этого состояния. Чтобы не потеряться по пути. Иван задумчиво посмотрел на деревья вокруг. Это примерно то же самое, о чём говорил Филипп. Только теперь слова исходили от его сверстника, который почему-то понимал его даже лучше него самого. Откуда он так много знает? — Ты уже не первый, кто говорит мне подобное… Может действительно уж попробовать, а то все как сговорились — сначала Филипп, теперь ты, — неуверенно проговорил Иван. — Нужно, в общем, это обдумать. — У тебя есть две недели, — проговорил Людвиг.