Встреча выпускников
7 мая 2020 г., 04:03
– Пап, а почему мы раньше не ходили на встречи выпускников? – сегодня отражение особенно нравилось Михаэлю, от зеркала он не отходил уже около часа.
Чуть ли не сутки придумывал себе образ, потом переделывал, потом психовал, потом снова лез в гардероб. В конце концов вылепил из себя нечто, что любимый папочка обозвал «лесная фея собралась на войну».
– Слишком много дел было, – Вальдемар сдал позиции после трех попыток перевести тему.
– А теперь их мало? – Михаэль давил, а отец явно избегал зрительного контакта.
– У тебя сегодня исключительно сложные вопросы, – накинул плащ на плечи. – Всё, готовы? Поехали уже.
– А мы увидим твоего лучшего друга? – Миша неторопливо стал наматывать длиннющий синий шарф поверх блестящего жакета.
– Мы увидим всех моих друзей, – с нажимом. – Миша, зачем ты это делаешь? В машине всё равно разденешься.
– Нет, а того, самого лучшего, которого по телеку недавно показывали? – Наконец закончил укутываться, когда понял, что один конец шарфа не закрепился и теперь понуро болтается сзади. Вздохнул, начал разматывать его обратно.
Вальдемар сверкнул глазами, перехватил ключи от машины поудобнее, пробубнил себе под нос что-то явно неприличное.
– Он занятой человек, Миха. Не всех, знаешь ли, по телевизору показывают.
– Да, не всех. Тебя вот не показывают.
– Иди в машину, – цвет лица отца семейства медленно приближался к оттенку его волос.
– А что я такого сказал, собственно? – Хищно скалясь своему отражению, завершил-таки упаковывание собственной шеи.
Этого самого «лучшего друга», который объявился в конце января, возненавидел сразу. Сам не понял за что. Он почему-то имел огромную власть над отцом. Заставил его быть рассеянным, каким-то нервозно-весёлым. Мама не замечала, а может не хотела замечать, но Вальдемар стал далёк от них. Дальше, чем обычно. А еще страшно бесило, что он ничего не рассказывал. Ни слова по существу. Из обрывков информации и странного поведения отца Михаэль понял несколько вещей.
Во-первых, Рихард Блютштайн – это и есть тот самый герой, о котором столько трындели в новостях. Глава всей их этой «Открытой Обороны», такой же больной, как и его подчинённые. Руками вынес снаряд из здания, чуть не взорвал себя, но спас целый корпус лаборатории. Дохереллион раз награждённый и тому подобное.
Во-вторых, прекрасный эльфоподобный Тодресар, ещё один папин хороший друг и бывший сокурсник – который так часто к ним заезжал, был так любезен с Мишей, так мило общался с мамой – на данный момент партнёр Блютштайна. Что весьма загадочно, потому что по распределению в Академии их никак не могли поставить в пару. Их функции не дополняли друг друга, не прикрывали и даже не дублировали.
В-третьих, папа и Блютштайн не общались с самого выпуска, при том, что они не ругались никогда. Никто так и не смог толково объяснить Михаэлю, что именно произошло между ними. Даже прекрасный Тодресар, который, казалось бы, должен был присутствовать при этом историческом моменте, только разводил руками: «Так вышло, Миха. Всё сложнее, чем мы все можем представить».
Ну и, в-четвертых, Рихард Блютштайн, глава узаконенных головорезов, причина бессонницы отца Михаэля, человек, ради которого он сам сейчас поедет на встречу выпускников его родителей – он был папиным партнёром в течение всех долгих шести лет обучения в Академии. С первого дня до последнего. Миха пока не слишком много знал о такого рода связи. Однако Рес успел рассказать ему еще в детстве, что настоящий партнёр – это дар. Не с каждым человеком получится связать душу так, чтобы слышать и чувствовать его, даже если он будет на другом конце света. Вернее, разделить свою душу с ним так, чтобы сны были одни на двоих. И еще одно – такая связь не рвётся. Никогда.
***
Шёл четвертый час пьянки. Главный зал академии гудел как улей. Около получаса назад жена под неубедительным предлогом забрала Михаэля и уехала. Почему-то стало обидно от её слов. Хотя, возможно, виновата лишняя бутылка. Такое бывает, когда переберёшь – слова деформируются, приобретая надменно-холодный оттенок. Но в этот раз всё по-другому. Как будто уловил… нет, не так. Как будто разрешил себе видеть больше. Или расслабился до такой степени, что не смог контролировать свою способность к эмпатии. «Я итак засиделась». То есть ей не интересно с ними, в общем-то как и всегда, но вот сейчас звучит как оскорбление. «Михаэлю завтра надо продолжить подготовку к учебе». Нашему сыну нечего терять время среди твоих ненормальных дружков. «Не бойся, я вызову такси». Не пила ни грамма, но сделает вид, что осушила бокальчик. «Нет-нет, ты оставайся. Когда еще выпадет такой шанс, только не пей много». У меня есть планы на сегодняшний вечер, о которых тебе лучше не знать, так что я тебя не жду. Почему-то обгрызал ногти, пока она садилась в машину. Чувствовал себя виноватым и одновременно оскорблённым. Мучился с минуту, пока не разозлился. Закинул в горло еще две текилы, наконец-то спокойно прикурил, свободно, без всяких ужимок. В душе зашевелилось забытое чувство беззаботности. – А помните, как на первом курсе, – оры Хьюго были слышны даже на балконе. – Понеслось, блять… - это уже Рей. Решил вмешаться. Всё-таки, любимый момент общения со старыми друзьями начался – когда каждый уже рассказал о том, каких высот достиг и в каких позах их всех поимела жизнь, вспоминают прошлое: – Как ты блеванул на полицейского после посвята? – Ну не… Ну Бо-о-о-онь, – под всеобщий хохот нынешний светило хирургии прикрыл раскрасневшееся лицо обеими руками, при этом опрокинув на стол свой же стакан. – Да, а потом в обезьяннике с бомжом пел, - подхватил Блютштайн. – Это был не бомж! – Возмущенно возопил Хьюго. – Ага, это была твоя бабушка, – дурным тоном проблеял рыжий. Приятно видеть ржущего Штайна. Прямо как раньше. А казалось, разучился. До хрипоты, до хрюканья, до слюней, давясь вином и посыпая всё пеплом. Хьюго тоже на измене – подавился, кашляет. Когда наконец пришёл в себя, утёрся рукавом свитера, налил в стакан ещё, рассудительно продолжил: – Вообще-то, господа, – оглядел присутствующих. – Я о том, как мы дарили друг другу валентинки. Ну, или, вернее… – Подделывали их, – со змеиной улыбкой протянул Рей, на данный момент человек возглавляющий академию. – Помню. Я потом от той барышни полгода отбивался, спасибо вам, своднички. – А Вальд тогда стал Бони, – Хард хлопнул по спине чуть сильнее, чем рассчитывал. – Как там было? Под дружную истерику счастливый обладатель клички, чуть не заменившей имя, выдавил из себя с достоинством: – Мой Бон-Бончик-Телебончик, я навеки ваша, Коза Иванна. Причём, именно Иванна, хочу заметить. По грамотности я должен был сразу догадаться, кто прислал эту херню. Хьюго был доволен. Судя по звуковому сопровождению, Рихард тоже. Смотрел, как взрослые умные люди до слёз смеялись над шуткой уровня пятиклассника, но так заразительно, что сам начал. – Да-да, – хрюкнул Хьюго, – а от Штайна мы вообще, – задыхаясь, – человек двадцать от него приглашение на свиданку получили! Тодресар с побледневшим лицом: – Самое страшное, что я вхожу в эту двадцатку. Нет, а что вы ржёте? Я двое суток ему в глаза смотреть не мог. Хард растёкся по столу, содрогаясь всем телом и прикрывая голову руками. Видно, в красках вспомнил те деньки: – Я подумал, он узнал, что у меня рак, и боится сказать. – Но у нас-то быстро всё разрешилось, хвала всем богам, а вот остальные девятнадцать… – Рес хихикнул, ехидно глядя на уже утирающего слёзы Рихарда. – А что с остальными, кстати? Мы так и не поняли… – С любопытством протянул внезапно появившийся Кристи. – Все так тихо рассосалось. – Да он их убил, – махнул рукой Рей Шнайдер. – Нет, я со всеми переспал, они остались довольны, – сообщил человек в чёрном мундире будничным тоном, прикусывая фильтр сигареты. Почему-то все заткнулись, а после недолгой паузы стали переглядываться, по всей видимости, вспоминая, кто из них был в том списке. – Да шутка это блин, ну вы чего? – Хард аж сигарету выплюнул. Послышался всеобщий вздох облегчения. «Шутку» оценил только Тодресар, который уже нахавался этого юмора за совместные годы службы. – Только с двумя, – расплываясь в улыбке, продолжил Штайн. Хихиканье продолжилось, однако, Вальдемар Кёниг знал, что его партнёр не умеет врать. Зато он умеет красиво говорить правду. Так, чтобы каждый из его друзей мог услышать свою версию произошедшего. Это всегда была их любимая игра. Обычно на двоих. И да, очень интересен тот факт, что блондин в огромных очках, сидящий прямо напротив Бони, как-то уж сильно покраснел. Убрал прядь волос за ухо. Андреас. Ныне профессор. Первый найден. Да, он к Штайну всегда неровно дышал. На распределении, помнится, набивался в партнёры. Чуть не фыркнул вслух. Попробовал бы он хоть раз вынести Это. Он бы… – Но ведь были и настоящие, – голос Энди вывел из транса. Понял, что пялил на блондина недобрым взглядом дольше, чем сам ожидал. – Да, – Рихард задумчиво наморщил лоб, – пришло несколько неподписанных. Так и не понял авторства одной. Или это уже на втором было? – Нет, – промурлыкал Рей, – на последующих курсах мы отказались от этой чудесной традиции единогласно, – народ снова начал хихикать. – А. Точно. «Мы подумали, и я решил», помню, дорогой староста, – Хард оскалил зубы, что означало попытку улыбнуться, – значит, всё-таки первый, – как-то с нежностью фыркнул. Блондин в очках встрепенулся. По всей видимости, пытался придать себе безмятежный вид: – Там вроде и от меня было, – хихикнул смущенно. Бони смотрел на спектакль Андреаса с отвращением. Типа все эти валентинки и прочее уже давно не имеет значения, поэтому он решил сказать, поэтому сейчас Хард должен типа удивиться, выяснить, что письмецо от этого несчастного, они посмеются все вместе, и у них завяжется ни к чему не обязывающий диалог, а дальше уже ход за Ним. Ха-ха-ха, хи-хи-хи, тупая сука. Вальд сжал стопку текилы в руке. То есть, по его мнению, Рихард – тупая громила, которой можно манипулировать своими этими… От злости в голове похолодело. Потом вспышка воспоминания. Рихард разгребал коробку открыток с сердечками разных калибров, сочувственно косился на Бонькину, ничуть не меньше. В руке у Штайна белая валентинка с одним красным сердцем посередине. – Что-то интересное? – Вальд попытался заглянуть через плечо. – Однокурсник один, конспекты по биологии у него списывал пару раз, – Хард нахмурился. – И что, – с дурной улыбкой, – симпатичный? – Ну да. – Прям настолько? – Ну, ничего. Да ты его знаешь. Стоп. То есть, блонди не в курсе. В душе разгорелось злостное ликование. Этот маленький хрен не знает, что его трахнули, тупо потому что знали, что дадут. Теперь оставалось только наслаждаться. Рихард умеет говорить страшные вещи ласковым тоном. Так, что ты не сразу понимаешь, что тебе скормили лопату дерьма. – Знаю, – в тон Эрену ответил Штайн. И всё. Это был нокаут. Скорее всего, Хард даже не понял, для него это даже значения не имеет, но парня он сейчас обломал по самое не могу. – Так-так-так, не уходим от темы, – Крис возвёл лапки к небу. – Что было написано в той, которую ты так и не смог, так сказать… – Ой, ну ребят, – Хьюго махнул рукой, – какое это сейчас-то значение имеет? – Ну а может, автор помнит? – Кристи заулыбался еще шире. – Судя по всем признакам, прислал открытку Кристофф и теперь всеми силами пытается спалиться, – Рей ухмыльнулся. Под общий гогот уважаемый юрист показал уважаемому директору средний палец и невозмутимо продолжил: – А может, это ты был и теперь, – на распев, – спустя столько лет… – Северус? – Хьюго смешинка в рот попала. Взгляд скользил с одного на другого. Своднички, блять. И этот очкастый. Хотя теперь его даже жаль. Выглядит слишком уж подавленным. – Автор неизвестной валентинки найдется и… - Кристофф аж пальчики в щепоть свел. Хард с громким чпоком открыл новою бутылку вина: – Ну, она, скорее, не любовная, – задумчиво. – Да ну что ты мелешь? – оскалился Крис. – Это же валентинка. Они все любовные. – Еретик! – взвился Хьюго, – я тебе тоже слал! – От имени Моны Лизы? Хард, отпил из горла и протянул: – Да боже, никто не вспомнит, серьёзно. – Слушай, это долбанное письмо даже меня заинтриговало, – подключился Рей. – Если автор не найдётся, будем считать, что это Тодресар и забьём. Рес подавился мартини. – Ну, – Хард нахмурился, вспоминая, все притихли, – там было написано что-то в духе «Я падаю в твою пропасть». Дословно не помню. Сердце подскочило к горлу. Узнавание пробрало до костей. Не может быть. Бони и сам бы уже не вспомнил. Спустя две секунды тишины Андреас начал было блеять: – Это напоминает кое-что … – Это моё, – рявкнул рыжий, пока этот чёртов романтик не придумал никакой литературной хуйни с намёками. Головы присутствующих медленно повернулись к Бони. Снова гробовая тишина. – Что, блять? – Рей выразил общую озадаченность. – «Я растворяюсь в твоей бездне» там было, лошара. Нихера ты не помнишь, – оскалился во все тридцать два зуба, заржал как ненормальный.***
– Спокойнее, боже! – Вечер старых приятелей в новых масках продолжился, несмотря на страшный перепой. – Бони, твою мать! – схватил за воротник механической рукой. – Знаешь, ты первый раз меня сегодня так назвал, – язык заплелся так, что посторонним понадобился бы переводчик. – Это потому что узнал наконец-то. – В каком смысле? – Надо сказать, подозрительный прищур пьяной мордахе даже идет. – Ты больше не пытаешься казаться тем, кем не являешься. Ни мне, ни себе. Отмахнулся. Это он зря. В зеркало себя не видел. – Я серьёзно. Если Рей сейчас просечёт твое состояние, запрут в карцер на сутки точно. И меня по соседству посадят. – Будем перестукиваться! – Счастью и восторгу рыжего нет предела. – Я открыл ящик Пандоры. – Хуйдоры! – И с этими словами херакнулся мордой в сугроб.***
Громкий пьяный смех, подножка – пейзаж улетел за поле зрения. – Ты что совсем ебану… С чернильного неба медленно падал снег. Сейчас он казался серым. Хлопьями прямо на лицо. Затылок топил сугроб, вода затекла за воротник. Пофигу. Вес чужого тела вдавил в хрустящую белую субстанцию. Колени сами разъехались. Холодный воздух прямо в горячую нетрезвую голову. Обветренные губы со вкусом красного сухого. Так тихо вокруг, что можно услышать учащенный пульс обоих. – Совсем, – клубы тяжелого дыхания. С полминуты висела тишина. И ничего не происходило. Совсем ничего. Холодное оцепенение. Опять. Эти гаснущие глаза надо было видеть. Потом судорожный вдох. – Прости… Я кажется сегодня перебрал, – внезапно трезво. Человек в черной форме начал вставать. Ну вот, снова эта секунда безнадёжности. Готовый вырваться из груди вой. Время милосердно вернуло в точку невозврата, будь оно проклято. – Да стой же ты, блять! – рыжий зашипел сквозь зубы. Так злобно, что второй сначала испугался. Треск ткани под замерзшими пальцами. Снова поцелуй, на этот раз длиннее и глубже. Руки не знали, куда себя деть и как-то наивно-неумело обняли широкие плечи. Пальцы прошлись по затылку, зарылись в светлые волосы. Дышать становлось все труднее, ноги уже конкретно обвили чужое тело. И все это так нереально, как будто снова пятнадцать, как будто в первый раз, только теперь всё правда правильно. Вся обстановка казалась ужасно, запредельно запретной, невозможной, но самой верной в данных обстоятельствах. Из глубины души лез дремучий страх быть застуканным. Бони никогда не думал о парнях. Даже не представлял ничего подобного. Сознание не считало нужным это делать, зная, что на практике сие совершенно точно не пригодится. Его судьба с самого рождения была предопределена. Чёрт знает кем. Просто существовали правила, а Бони им следовал как хороший мальчик. Хорошие мальчики – это вообще редкая разновидность слепоглухонемых очаровашек, которые не умеют к своему несчастью задавать, а иногда и формулировать вопросы. И теперь, растекаясь лужицей сиропа на снегу под другом детства, ощущал какие-то глухие уколы совести. Призраки уколов совести. Всё-таки литр текилы дал о себе знать. Вперемешку со жгучим стыдом и непреодолимым желанием узнать, что же под этим каменным мундиром… Хм. Какая-то чешуйчатая водолазка. А под ней? И что дальше? Насколько далеко это зайдёт? Руки упираются в широкую грудь. Где-то далеко выла "This I love", приглушённо, но отчётливо. Как назло. Наверное, чтобы добить окончательно. Если бы было чуть больше времени на раздумья, было бы не так страшно. В другой жизни, при других обстоятельствах – лет двадцать назад. Глаза закрыты, тело совсем обмякло. Подняли со снега, прижали к себе под тёмную ткань. Как же от него разило вином. Вообще-то, это довольно редкое явление. Считается, что человек, способный в одиночку снести континент, должен быть трезвым всегда. Курносый веснушчатый нос провёл кончиком по жёсткому воротнику. Что вообще тут происходит? Обещал Идрит, что не будет сильно напиваться. Как так вышло? – Простудишься. Идём в машину. Глубокий вдох. Пальцы медленно комкали тёмную ткань. Глаза невольно раскрылись. В машину? Почему-то от этих слов совсем повело, суставы сделались ватными. И после проглоченных сомнений кивнул. Земля удалилась на расстояние высоты роста Харда. – Мне пиздец, – тихо, себе под, нос с придурковатой улыбкой. – Что? – А? Машину с приятным скрежетом потрясывало. Мыслей в голове не было. Был только вопрос: как может быть настолько хорошо с другим человеком? И ещё один – почему они раньше этого не сделали? Шесть лет в одной комнате жили и ни разу даже не попытались… – Блять, да… – голос послышался как со стороны. – Ну вот, – чужие пальцы коснулись лица. - Губу себе прокусил, тупица, – тяжёлое дыхание сверху. Они всё ещё были одеты – вернее, почти. Рубашка Бони погибла смертью храбрых и теперь больше напоминала накидку, расползаясь где-то под спиной. Окна внутри салона запотели, воздух вокруг плавился. На вымученном лице остекленевший взгляд. Вряд ли сегодня зайдёт дальше… Этого. Не то чтобы они не хотели торопиться. Скорее уж наоборот. Но слишком много алкоголя внутри. На щеках застывший румянец, кажется теперь он не сойдет никогда. Ноги переплетены в какой-то причудливой позе. Сапог Харда упёрся в стекло, колено плотно основалось возле бедра Кёнига. Тёплая рука развезла по животу Вальдемара лужицу бледного сиропа. – Фу-у-у, ну ты и козё-ё-ёл, - Бони всё ещё слишком хорошо, чтобы сопротивляться, но он очень старался. Перед глазами вспыхнул эпизод из юношества. Они всем курсом в столовой. Кто-то завёл тему об автомобилях, Бони ещё сказал, что предпочитает спортивные, а Рихард ответил, что это неинтересно, и круче здоровенного джипа с амортизацией как у парохода ничего быть не может. – Ясно, какие у тебя комплексы. – И какие? – Ну, знаешь, как говорят, большая машина – компенсация маленького кое-чего. – Спасибо, брат, прям глаза раскрыл, не знаю, как жить дальше, - ржёт, скотина. – Нет, ну зачем ещё тебе еще нужна такая тачка? – Чтобы особо не трясло, когда тебя на большом заднем сидении трахать буду своим маленьким. Все смеялись. Суки. А Бони краснел.
