Background noise

      Внутри Бони как будто перегорела какая-то лампочка. Он больше не мог сопротивляться своим желаниям, а желания сейчас были до ужаса простыми – закинуть ноги Штайну на плечи, например. Ну или как тот предложил – распластаться по столу и посмотреть, что будет. Вдруг окончательно дошло, что они одни в номере. Возможно даже в этой хибаре, именуемой отелем. И могут делать всё, что захотят. Идрит далеко, на работе законный отпуск, Миша взрослый мальчик, и, вот уж кто-кто, а он точно осуждать не будет.       Вальд тупо смотрел вверх. Ну потому что в таком положении – с зафиксированной шеей – можно смотреть только на потолок с неопрятными пятнами. Он стоял, не шевелясь, и думал, что сейчас особенно важно отключить все заглушки. Кажется, произнёс это вслух. Потому что потом в его голову потоком ворвались мысли Рихарда, видимо, правда отключившего браслеты. И, ёб твою налево из-под выподверта, какой же там был пиздец… Ужас даже не в содержании фантазий этого жуткого дикаря, потому что вот об этом Бони волей-неволей имел хоть какое-то представление, а в количестве и давности. Хотел было начать возмущаться на тему того, что «ТЫ, ЧТО, И ТОГДА УЖЕ НА МЕНЯ НЕВИННОГО ДРОЧИЛ?!», но понял, что язык не ворочается, а мозг уже давно вышел из чата и возвращать его сейчас нет дураков. Дал развернуть свое вялое тело как куклу, услышал короткий шорох слетевшего на пол халата. Послушно повинуясь сильной руке на шее позволил нагнуть себя над деревянной поверхностью и, честно говоря, на секундочку заколебался, испугавшись, что ему сейчас со свистом всадят по самые гланды и фамилии не спросят. Услышал над собой недовольный фырк, означающий возмущение, мол – «Ты за кого меня принимаешь?». И правда… Чего это он? Штайн же правда аккуратный, когда нужно, тем более, в таких вещах. И вообще…       Влажные поцелуи вдоль спины – от лопаток к ягодицам. Возобновившийся поток мыслей прервало резкое как боль удовольствие. Бони распахнул глаза шире, не зная, нравится ли ему то, что сейчас происходит, или это страшно и стыдно. Горло само издало какой-то панический короткий стон, как будто пробуя свои возможности. А следом за ним длинный и отчаянный, все тело дико напряглось и изогнулось, неистово толкаясь навстречу горячему неприлично нежному, насаживаясь… Так стыдно даже думать об этом, что приходится жмуриться. Какой трындец, это же его язык, как теперь в глаза людям-то смотреть после такого?!       – Блять… Блять, ты что делаешь?! Ты ебанутый нахер… БОЖЕ, ДА…       Прекрасное невозможно сладкое ощущение прервалось так же внезапно, как и началось. Вальд от досады начал недовольно разворачиваться, потом понял, что Рихард банально ржёт, сидя на полу.       – Извини, это две несовместимые вещи, – его правая ладонь всё ещё оставалась на Бонькиной задничке.       – Что смешного, собственно? – рыжик начинал смущаться своей наготы.       – Прости, а о каких людях речь идёт? – Хард душил улыбку, но выходило плохо.       – Чё? – Бончик недобро полыхая ушами развернулся к нему передом и теперь грозно смотрел сверху вниз.       – Ну ты стал думать, что тебе стыдно будет в глаза кому-то смотреть. Ты всё человечество имел в виду или конкретных персонажей? – Штайн всё-таки разразился хохотом с новой силой.       – Мля, слыш, кэп! Я тебе это запомню, серьёзно!       Хард не стал дожидаться продолжения – монолог рыжей язвы мог затянуться ещё на полчаса, а то и на час. Он схватил свою апельсиновую конфету в охапку и повалил на пол рядом с собой.       – Контролируй свои мысли, это важно, – Блютштайн приподнялся на локте, потом подумал немного и встал на колени. – Слушай, я не знаю, что сейчас будет, но пути назад уже нет. В том смысле, что я хочу тебя настолько сильно, что даже если бы на пороге этой комнаты оказалась твоя жена, наплевал бы на всё и трахнул твоё брыкающееся тело прямо у неё на глазах, – в уголках губ Рихарда была ехидная улыбка.       – Интересные у тебя фантазии… - призадумался Вальд. - Идрит бы точно не оценила.       – Идрит, да, – эта мысль развлекала капитана.       Бони лежал на спине, перед его глазами снова был засранный потолок захолустного отеля. В голове приятно струились мысли, гармонично сплетаясь с чужими, очень похожими на свои собственные, но всё же только на первый взгляд. Вальд закрыл глаза, ржавые ресницы легко коснулись веснушчатых щёк. Он смутно догадывался, что имел в виду Рихард. Кёниг и сам не знал, что сейчас будет. Этот момент ни один из них до конца не мог сформулировать в своём сознании. Бони понимал, что нестабильность его реакций вообще на всё по жизни пугала преподавателей, отца, да и самого Вальда, и теперь, когда его сила свободно пульсирует в теле после стольких лет консервации, одному богу известно, как она себя поведет при взаимодействии с агапэ.       – Понятно, почему ты выбрал пол, а не кровать, – пробормотал Вальдемар. – Я бы не додумался.       Правого колена коснулся прохладный металл, Бони не было нужды открывать глаза, он знал, что это рука Штайна. Ещё он знал, что в неё встроены примитивные нервные окончания, позволяющие пусть не до конца, но восстановить осязание. И ка-а-ак же он хотел, чтобы именно эта рука сделала то же самое, что он делал в душе. Кёниг закусил губу, обдумывая как бы сформулировать то, чего он хочет, а потом найти силы сказать это вслух. И только когда механические пальцы дотронулись до его ягодицы, очень медленно, но с силой, оттягивая её, Вальд понял, что у них с Рихардом есть редкая возможность понимать друг друга без слов не только на тренировках или в бою. Рот сам собой стал растягиваться в улыбке. Каким же он был идиотом… Хард и так всё всегда про него знал. Даже лучше самого Бони, пожалуй. Какой смысл был скрывать от него хоть что-то. Вальдемар чувствовал себя странно. Как может чувствовать себя человек, чьи потаённые желания были секретом только для него самого.       – Подумай получше, – негромкий голос Рихарда звучал сверху. – Что именно ты хочешь прямо сейчас.       – Ты же сам знаешь, – ржавые ресницы вспорхнули, Бони открыл глаза и перед ним предстало лицо Рихарда.       Кажется, Кёниг чуть ли не впервые мог им любоваться. По-настоящему, не боясь спалиться ни перед кем, включая собственного сына, не переживая, что жена заметит румянец на его щеках и начнёт расспрашивать.       Бони потянулся пальцами к острой скуле Харда. Подобное он делал раньше. Но не так как сейчас. Осознанно, с сексуальным подтекстом. Почему-то до этого момента лапали всегда только его самого. Как будто, держа руки по швам, Вальд был меньше геем, чем Штайн. Неосознанное желание отмазаться в случае чего. Глупости, конечно, но как же жизнь стала проще за последние пару месяцев. Сам не заметил, в какой из моментов перестал стыдливо оборачиваться, гуляя с Рихардом или сидя с ним в кафе. Правда с прикосновениями всё ещё была труба. Любое касание, даже откровенно дружеское, заставляло Вальдемара вздрагивать и, краснея, делать шаг в сторону.       Но сейчас бежать было некуда. На них никто не смотрел и теперь мозг рыжего идиота генерил новое препятствие – Бони вдруг стало ужасно стыдно показать Харду свои «слабости». Испугался, что тот любит его меньше или просто не оценит такого фанатизма… Карие глаза снова скрылись за пушистыми ресницами, а рука замерла так и не соприкоснувшись со светлой кожей агапэ.       – Так всё, – тихо, но уверенно отрезал Штайн. – Посмотри на меня! Посмотри, я сказал! – Он старался не повышать тон, старая привычка, орать шёпотом после отбоя.       Вальдемар поднял взгляд, повинуясь властному голосу. Блютштайн продолжал:       – Мы, блять, это уже проходили. Причём в школе, мать твою. И если у тебя до сих пор остались сраные сомнения, то сейчас я их расхерачу, ты понял?       Кёниг хотел было что-то ответить, даже успел набрать в лёгкие воздух, но его запястье грубо перехватили. Загорелая рука Бони казалась игрушечной в лапе этого чудовища. Рихард не колебаясь прижал его ладонь к себе, чуть ниже груди. Рыжий знал, что концентрация силы Харда находится именно там, поэтому не удивился. Примерно в таком положении проходила их самая первая совместная медитация. За исключением того, что Рихард тогда не держал планку на одной руке. Эти мысли заставили улыбнуться обоих.       – Мне удобно, не переживай, – Блютштайн ухмыльнулся, – смотри давай.       Бони увидел себя. Не сегодняшнего, конечно, а сто лет назад. Первый курс, та самая пробная медитация, и он, закрыв глаза, своими нелепыми подростковыми руками тянется к чёрной дыре Харда, ещё не зная, что его ждёт.       Они в просторном спортзале, за стеклянными стенами шумит солнечная осень, оба сидят на полу по-турецки. Вокруг них ещё три пары ребят в похожих положениях, тоже тренируются.       У Вальдемара Кёнига очень расслабленное лицо человека, привыкшего доверять окружающему миру. Ох, как же его переебёт судьба. Но это сейчас не важно. У Бони взъерошенные рыжие волосы, на которые сзади падает золотой свет, от чего кажется, что вокруг его дурацкой башки такой же дурацкий нимб. Рихард не привык такое чувствовать. Он не знает, как это описать. Ему тепло и щекотно внутри и всё золото вокруг: лучи солнца, пожелтевшие листья, рыжий пацан напротив, как будто доказывают правильность этих ощущений. Но щёки почему-то горят, как будто сделал что-то непристойное. Костяшки пальцев Вальда перебиты, протёрты колени на красных спортивках, на одном локте пластырь, конопатый нос гордо вздёрнут вверх. Густые бронзовые брови слегка сдвигаются к переносице. Он начинает покусывать обветренную нижнюю губу и без того измочаленную в кровь. Штайн неприлично долго смотрит на это, а потом с трепетом тянется к золотому свечению внутри партнёра прямо в центре его грудной клетки. Без страха и сомнений.       Картинка меняется. Перед взором Рихарда его ноут, он сидит в общаге и печатает какое-то хитрое эссе. Боковым зрением видно раскрывающуюся дверь душевой. Рыжий олух, перемотанный полотенцем, выходит из клубов пара. Вальд уже немного выше и гораздо более подтянут, видимо, это второй курс. Хард старается не смотреть на Кёнига, потому что они сейчас без браслетов, и это недоразумение может понять его непослушные мысли. Бони что-то пиздит нескончаемым потоком и подходит к столу Рихарда, тот с опаской поднимает на партнёра глаза, и в этот момент полотенце падает. Вальд орёт и ржёт, а Рихард нервно сглатывает.       Следующим кадром Бони в чёрной форме факультета открытой обороны. У них первая практика в полях, рыжий петушится с самого утра. Его распирает гордость и это невозможно не заметить. Кёнигу так идёт плотная водолазка, что Штайн лишний раз старается не смотреть в сторону агапэ. Третий курс. Этот день Вальд помнит очень хорошо, но он тогда даже предположить бы не смог, что Рихард…       Вечер того же дня, и Бони с разбитым носом валяется на светлом кафеле душевой. Харду не нужно рассказывать, он уже знает, кто это сделал. Штайн бросается вниз, чтобы помочь Вальдемару подняться и привести себя в порядок. Воспоминания Кёнига вспышками отражаются в его голове. Четыре старшекурсника, очень приветливые на вид, должны были взять шефство над новичками, и вроде как даже помогали некоторым освоится. С Бони заговорили сами. Обещали провести обряд «посвящения». Ну и в каком-то смысле провели. Рихард не сразу замечает, но Вальду плохо. Не из-за синяков. Он привык терпеть физическую боль. Просто не ожидал такого. До конца не мог поверить, что его обступили эти парни, чтобы отмутузить. Ну типа, он им не понравился. Или наоборот, понравился. И поэтому они заперли душевую, говоря, что это часть обряда, забрали его браслет и сказали, что если он сможет контролировать свою силу, пока они его пиздят, то типа он мужик. А без сдерживающего браслета Вальдемар боялся даже руки перед собой выставить, потому что… Ну потому что он не хотел как мама… Сжечь всё вокруг себя. И поэтому смиренно терпел, пока четыре взрослых парня отрабатывали на нём кулачный бой. Потом и элементы футбола.       Рихард вдыхает вибрирующий воздух. Он не готов такое простить, в его голове пульсируют кровавые сцены, одна другой хуже, его сердце бьётся, сжатое в тиски. Он аккуратно стирает кровь с распухшего курносого носа рукавом своей водолазки и видит, как карие глаза наполняются слезами. Бони быстро моргает и зло морщится, утыкаясь в собственные колени. Ему очень обидно, он ощущает себя как никогда одиноко и при этом очень стыдится за свои слёзы. Штайн поднимается на ноги. Такое он уже чувствовал и старается дышать ровнее, чтобы прямо сейчас на месте казармы не образовалась глубокая воронка с кучей трупов. Он зол так, что даже испытывает эмоции, если можно так сказать. Его разум холодно перебирает варианты мести.       На следующий день всех четырёх парней увозят в больничное крыло со странными диагнозами: инсульт, инфаркт, сотрясение и кома. Они с Бони это не обсуждают, но оба понимают, что произошло. Теперь это их секрет.       Снова прыжок во времени, и теперь лицо Вальда больше не напоминает спелый мандарин. В смысле, сошли детские щёчки. Кёниг наконец показал миру подобие скул и наметившиеся фамильные морщинки под глазами. Точнее, сейчас это просто две такие тени, от которых глаза кажутся ещё больше. Блютштайн уже сильно выше своего агапэ. Вальдемар прижимается ржавым затылком к белой стене школьного туалета, а Хард прижимается к Вальдемару. Темно. Это дискотека, и он пьян вдребезги. Причём кто этот «он» сейчас неважно. Они смеются вместе просто так, потому что рады существовать в этом мире, где они есть друг у друга. У Штайна в голове непрерывно крутится слово «люблю», он старается спрятать эти мысли, и вроде бы получается. Но вдруг видит, как карий взгляд скользит по его лицу вниз, ненадолго задерживается чуть выше подбородка, а потом окончательно прячется под ресницами.       Рихард парализован. Его сковывает холодный страх и беспомощность. Потому что, твою мать, он слишком хорошо знает Бони. И прекрасно понимает, что даже если сейчас решится, утром рыжий сделает вид, что ничего не было. Хард медленно вдыхает и с глухим урчанием утыкается носом в смуглую шею. Кёниг восхитительно пахнет, даже после нескольких часов пьянки. Шампунь, гель для душа, духи, алкоголь, ароматный табак. Блютштайн с упоением ведёт носом до его мочки уха, там он позволяет себе прикоснуться к коже губами и чувствует как впились чужие пальцы в его плечи. Штайн теряет остатки совести, его инстинкты рвутся наружу, он обхватывает талию расслабленного поддатого агапэ и начинает самозабвенно вылизывать его шею. Тот беспомощно стекает по стенке вниз, распахивает глаза, как будто только что призрака увидел, и сообщает, что, кажется, сегодня перебрал. Рихард чувствует, как его пронзает невидимая стрела. Любить Бони становится всё больнее.       – Ну хватит, – еле слышно отозвался Кёниг. – Я уже всё понял. Ты от меня без ума.       Бони с трудом раскрыл глаза, он видел Рихарда, но как-то по-новому. Хотел как обычно улыбнуться, чтобы снять напряжение, пошутить, по-дурацки заржать. Но не вышло. Напряжение только нарастало. Рихард смотрел очень серьёзно, и Вальд знал каждую его мысль. Они вообще перестали быть отдельными существами. И это больше не пугало. Кёнига пронизывало счастье. Он с удовольствием провёл ладонью по обнажённому торсу агапэ. Сначала одной рукой, а потом двумя. С любопытством подростка, дорвавшегося до первой порнухи, рассматривал, как по светлой коже бегут мурашки, ощущал тепло чужого тела. Наверное, если бы не был так возбуждён, убил бы часок-другой на подробный осмотр шикарного тела. Но у них ещё будет время.       Рихард коснулся его мягких губ большим пальцем своей живой руки и уже без лишних церемоний стал терзать нежную кожу. Проследил, как Вальд подобрался ладонью к резинке его штанов и несмело её оттянул. Штайн заставил его раскрыть рот шире, облизать по очереди все пальцы правой руки. Рыжая проблядь делала это с таким наслаждением… Боже. Хард ощущал себя маньяком, который наконец выследил свою жертву, и теперь будет делать с ней всё, до чего только способна додуматься его светлая голова. Он оттянул веснушчатую щеку Бони изнутри большим пальцем, который выглядел неправдоподобно крупным в его рту. Рыжий приоткрыл один глаз с расширенным зрачком. Обхватил губами крупную фалангу и надломил брови, подавился, потом распахнул губы шире, чтобы не задохнуться и прикоснулся любопытными пальцами к члену, провёл аккуратно вдоль, неистово жмурясь.       На этом моменте Штайн стал подозревать, что у него съезжает крыша. Он не совсем понял, как в его руки телепортировалась та самая апельсиновая смазка, как он смог втиснуть в брыкающееся существо аж два своих толстенных пальца и зачем так крепко всё это время держал Бони за горло механической рукой, но ему безумно понравилось то, что он увидел. И Вальду тоже это понравилось, он точно знал. А ещё он знал, что рыжий хочет ещё. Хочет кричать от удовольствия и стыда, закидывая голову назад и выгибаясь как мартовская кошка, не понимая, реальность это или… или что? Потому что таких снов он точно раньше не видел. Поцелуи, объятия и прочее – да, но точно не то, как в нём пульсирует раскалённое безжалостное нечто, блять, как только этот хрен в нём поместился? Вальд не знал, что так умеет. Он тёк как последняя сука, выкрикивая что-то совсем паскудное типа: «Да, папочка» или «Я всё правильно делаю?».       – Правильно? Да конечно, правильно… Ты же хороший мальчик, правда? – Хард не мог отовраться от распятого на полу тела.       В воздухе висел синтетический запах смазки и костра. Радовало то, что Бони не спалил нахер всё здание, и на том спасибо, ну а жжёный пол они как-нибудь переживут. Ещё они переживут дикое эмоциональное истощение, когда Вальд перестанет полыхать огнём при каждом оргазме, а начнёт жалобно поскуливать. Тогда Рихард решит, что пора перебраться на кровать.       Солнце уже вставало над горизонтом, когда Хард, тяжело дыша упёрся лбом в мокрую грудь своего агапэ. Блютштайн начинал догадываться, что они не смогут попасть к Рею в ближайшие сутки… Ну а о тренировках пока лучше вообще не думать. Тем временем в рыжей кумекалке вертелась одна и та же фраза в разных вариациях, смысл её был примерно: «А чего… а всё уже? А ещё будет?».       Скрипя старой кроватью, Рихард приподнялся на локтях, чтобы заглянуть этому звезданутому в глаза.       – Да ты завтра не то что встать, ты лежать нормально не сможешь. Куда тебе ещё? – Штайн начал нервно посмеиваться.       – Ну конечно, сунул в меня эту свою штуковину, – рыжий старательно изобразил растлённую невинность.       – То есть, ты типа не доволен? – Хард приподнял брови.       – Ну… сейчас не очень. Но ты можешь исправиться… А…       Ему было не суждено договорить, потому что механические пальцы жестоко насадили на себя чрезмерно много пиздящего товарища.       – Так нормально? – Штайн ухмыльнулся, наблюдая, как карий взгляд вновь расфокусируется.       – Да… Так просто отлично… А можно…       Хард чуть согнул пальцы и толкнул ими сильнее:       – Вот так?       – Да… – еле слышно отозвался Бони.       Блютштайн понял, что уже откровенно устал и решил пойти на подлость. Он продолжил аккуратно двигать пальцами внутри своего апельсинового пончика, нагнулся к его вздрагивающему животу, прикоснулся губами к смуглой коже, спустился ниже и мастерски втянул в себя весь член целиком. Послышался короткий стон.       – Ну ты и… м-м-м, – Вальд извивался на задроченной простыни.       – Я молодец как огурец. А ты как тыща огурцов, – Хард рухнул рядом, неистово зевая.       – Тебе от счастья мозг вышибло? – Бони весело хихикнул.       – Я сейчас тебе мозг вышибу, – ответил Блютштайн, заворачивая собеседника в одеяльный кокон.       – Если через рот и вот тем самым, то я не против, – голос Кёнига звучал приглушённо.       – Господи, – Рихард заржал уже в голос, – да спи же ты, чудище!