Background noise

      Когда Вальдемар закрыл усталые глаза, он сразу увидел свинцовое небо и понял, что это. Вернее, где. Только в одном месте Бони чувствовал себя так уютно. Гораздо уютнее, чем в собственном сознании. Хотя, казалось бы, кто будет любить тебя сильнее, чем ты сам. Кёниг усмехнулся собственным мыслям: «Да, есть один ебанутый».       Если говорить откровенно, это было воспоминание Рихарда. Дремучее и болезненное. Одно из тех, которые владелец явно старался стереть, забыть, засунуть в самый дальний ящик, чтобы никто и никогда… Но повлиявшее на всю его жизнь.       Откуда-то Вальд знал, как он здесь оказался. В мозгу с совершенно неуместным восторгом билась мысль чистого света – связь полностью восстановлена. И даже больше. Не представлял, что так может быть между двумя людьми. Полный доступ к сознательному и бессознательному – гуляй себе.       Знал, что история сама захватит, и не ошибся. С чужими воспоминаниями всегда так. Особенно с такими глубокими. По сути, владелец уже тысячи раз рассказывал сам себе этот день. Такова защитная реакция нашей психики, чтобы перестать бояться – нужно взглянуть в лицо страху. Рихард смотрел столько раз, что в какой-то момент стал верить, что прекрасный пасмурный апрельский вечер выудил откуда-то из кинематографа, до того было отшлифовано это видение. Оно щекотало ноздри тревогой, скрытым предупреждением, но любопытство рыжего было сильнее.

***

      Серые клетки заброшенных многоэтажек служат им домами, полями, игровыми площадками, лесами для охоты. Зубчатые призраки бывших квартир и офисов простираются до самого горизонта. Или так просто кажется. Мир всегда больше, когда ты ребёнок. А Рихард здесь именно ребёнок. От фасадов почти ничего не осталось, конструкции держатся по большей части на внутренних балках. Но тех, кто не боится высоты, это не смущает. Рутри не боятся. Местная почва уже больше двухсот лет не производит на свет ничего зелёного, поэтому смысла жить у земли нет.       Запах тумана щекочет ноздри, правда, это скорее всего дым, а не туман, но сейчас это не важно. Важно, что в глубоком ароматном мире собрались все оттенки дождя. Над городом, который когда-то звался Москвой, нависли до боли сладкие весенние сумерки. Бетонные блоки еще помнят холод прошлой зимы, но ветер дует уже тёплый. Заканчивается дождь, и воздух превращается в чистую прозрачную линзу, сквозь которую чётко виден горизонт, изъеденный зубцами разнокалиберных крыш. Здесь Рихард был дома. Тогда.       Рутри собирают вече. В монструозном здании на пустыре бьёт колокол. Они не знают, что он так называется, но они в курсе, что через него посылают сигнал, поэтому раскачивают махину как можно сильнее, долбят в неё арматурой и кидают камнями. Соседние вышки с такими же конструкциями отвечают перезвоном, как только гулкие удары долетают до них.       Они идут – скользят по отвесным стенам, поправляют автоматы на плечах, прячут кошачьи глаза под капюшонами толстовок и курток. Весь ковен подтянется дня за три, а то и четыре. Почти у каждого из них есть дар от рождения. Вряд ли кто-то из них вспомнит, откуда он взялся и для чего. Только старейшины знают древнюю байку, в которую, кажется, не верит уже никто. Рихард точно не верит.       Под огромным сводом полуразрушенного храма Блютштайн-младший, который готовится вот-вот пережить своё десятое лето, чувствует себя как в колодце. С самых сумерек во рту ни росинки, спать хочется страшно, а самое главное – скучно. Он бы с удовольствием разменял эту ночь на что-нибудь более интересное. Поймал бы парочку голубей и отправился в загадочное место с золотыми буквами давно забытой письменности, разглядывать то, что про себя называл «другие окна». Он безумно любил картины, хоть и не знал, как они называются, что означают, для чего были сделаны. Вернее – он смутно догадывался, и от этого становилось ещё интереснее.       Его мать и старшие братья не одобряли такое увлечение, его отцу было всё равно. Ханнах Блютштайн считал, что тому, кто возглавит их род после него, можно все. Если наследник считает, что пялить сутками напролёт в странные изображения интересно, значит, в этом есть сакральный смысл. Смысл вообще приобретало всё, что Рихард делал. Он рано заметил, что ровесники многое за ним повторяют, во многом пытаются ему подыграть. Старшие спускают с рук то, что не спускают другим. На его седьмое лето отец открыл секрет. В маленьком Рихарде из ковена Рутри было нечто особенное, что предопределило в нём лидера рода, как и в его отце. Ханнах называл их «альфами». Более зрелым умом Хард мог бы легко догадаться, что тот самый мистический знак, нарекающий тебя главным – наличие хвоста. У матери и братьев хвостов не было, у Рихарда и отца – были. Длинные, гибкие, светлые – под тон соломенных волос, на конце кисточка чуть темнее. Интересно, что при первой встрече Бони не счёл это странным, просто принял как данность. Да, у этого парня хвост, ну и что тут такого, ходят же люди с силиконовыми вставками в теле, а хвост чем плох? Тем более, было бы странно обращать внимание на подобные глупости обладателю крыльев. Кстати, сейчас хвоста не было, надо будет не забыть спросить – сам удалил или отстрелили.       Посреди гулкого колодца собирается круг из полоумных жрецов и родоначальников. Сословия выстраиваются в кольца от центра зала. Они с отцом и братьями стоят в самом начале. Род Блютштайн – первый после жрецов. Военные после духовенства. Взгляд Рихарда скользит из-под локтя родителя, но видно только мелькающие сухие ноги шаманов, он суёт свой любопытный нос под твёрдую горячую руку отца, чтобы чётче разглядеть пятнистых тощих до анорексии существ в условно-белых халатах.       Бритые наголо старики, измазанные золотой краской, ходят по кругу, гремя костями, и тихонько подвывают. Если вдруг кому-то покажется, что это смешное зрелище, знайте – на самом деле это страшно. Маленький Блютштайн чувствует вонь их безумия издали. Он знает, что никакого дара или благословения у них нет. Кристально чисто видит, что это всё – просто мракобесие, но не понимает, не знает, как объяснить, чем аргументировать, чтобы не выставить себя еретиком. Он просто надеется, что Ханнах не слишком сильно им доверяет. Хард уверен, что нет на свете двух людей более близких, чем он и его папа, поэтому многие свои мысли выдаёт за мнение родителя и наоборот.       Его высокий, безумно красивый и сильный отец – соломенные волосы перевязаны в тугой высокий хвост, затылок выбрит, травянистые раскосые глаза смотрят сурово вдаль, чёткий профиль, широкие плечи, гибкое тело – идеал для своего подрастающего наследника. Ханнах с благоговением взирает на пляски престарелых уродов вокруг огромного ржавого контейнера с облезлой надписью на древнем языке.       Бони распирает любопытство. Надпись на железном контейнере он не может прочесть, так как здесь видит мир глазами малолетнего партнёра, а тот читать ещё не умеет. Надо как можно четче запомнить её, чтобы, может быть, по пробуждению…       – Привет, – голос Рихарда звучит отовсюду.       – Что… – Бони озирается вокруг себя и видит Харда, в смысле, его взрослого. - О… Ты тоже тут.       – Добрался всё-таки, – он ухмыляется, но вид у него кислый. Кислее некуда. – Не повезло.       – У тебя реально от меня какие-то секреты? – рыжий не обижен, скорее, удивлен.       – Это день, когда… – он очень тщательно подбирает слова. – Когда моя сила меня нашла; тебе не понравится то, что ты увидишь. Этого я никому не рассказывал. Не во всех подробностях…       – Пока всё очень мило, – Вальд кивает в сторону мелкого Блютштайна, вьющегося вокруг своего отца. Уже в этом возрасте видно, что он будет симпатичным, ну… в смысле, до того как раскрошит шикарный нос, получит этот тяжелый взгляд и жуткие шрамы. – Ты был очень хорошеньким, – хихикает, – даже удивительно, как из тебя такое выросло.       – Сейчас всё поймешь, – без тени улыбки говорит огромный дядька, сейчас очень слабо напоминающий свою малолетнюю версию – скорее уж, Ханнаха.       Когда Бони в следующий раз оборачивается к «алтарю», мир переворачивается с головы на ноги, ну, или наоборот – в этом случае непонятно. Присутствие Штайна в собственном воспоминании даёт потрясающий эффект – дарит Бони возможность видеть происходящее через призму себя, своими собственными глазами, пользуясь своим собственным опытом.       Если бы Вальдемар сейчас бодрствовал, наверное, он упал бы в обморок или заорал, или налил бы себе выпить, потому что да, они находятся в древнем заброшенном городе на территории страны, где проходили самые ожесточённые бои последней из мировых войн, это было ясно с самого начала. Кёниг много раз видел в учебниках это место – руины некогда величественного храма в честь Иисуса, сына старого бога, любимое место обитания Рутри, опаснейшего ковена из диких племён. В итоге это здание почему-то взорвали сами Рутри, может, не поделили между собой землю… Но разница с фотографиями в учебнике по истории колоссальна – кругом валяется какой-то хлам, просто груды мусора, огромные кучи, среди которых протоптаны тропы, на уцелевших стенах почерневшие инфернального вида старцы и ангелы. Очень стрёмные, немытые люди, похожие больше на бомжей-террористов, чем на славных воинов, уже выстроились в несколько живых кругов под пробитой крышей, образовав небольшую арену, в которой носятся полуголые обдолбанные старики в рваных белёсых тряпках и орут как коты перед кастрацией. Отовсюду слышится марш – видимо, толпа пытается выстукивать сапогами какой-то особый ритм, чтобы этим чудовищам в маразме было удобнее под него корячиться. В центре человечьего круга облезлый морской контейнер старого типа. Его когда-то синие бока пожрала ржавчина, но среди грязи и коррозии проступает белая надпись «RU-3».       Бони бессознательно шагает вперед, щурясь и не веря собственным глазам. В его голове мелькнула догадка, но он не хочет понимать, потому что это просто бред какой-то. Да, он бы точно бухнул, если бы мог, закурил бы как минимум.       – Прочёл? – взрослый Рихард смотрит с интересом на Бони, потом переводит взгляд на контейнер. – Да, всё из-за этой консервной банки, я сам охуел, когда осознал. В детстве-то, как ты уже понял, мне просто это всё религиозное безумие не нравилось. Казалось устаревшими ценностями.       – Херня какая-то, – Бони активно жестикулирует, пытаясь выразить мысль, которая никак не поддается формулировке, в итоге сдается и тупо спрашивает: – Как это вышло, блять? Это же просто… – он снова смотрит на железяку, тычет в неё обвинительно перстом. – Какая-то ёмкость для товара или говна какого-то, ну, в смысле, для транспортировки.       – Это не самое страшное, – Хард понимающе хмыкает, – помнишь, что в школе рассказывали о «Новой войне»? – отводит глаза.       – Что в ней в первый и последний раз использовалось ядерное оружие, что продлилась она недолго и чуть не убила человечество… – тарабанит Кёниг как отличник у доски. – Или ты не об этом?       – Об этом тоже, – Штайн кивает, – может, слышал о проекте «Химера»? Батя не рассказывал?       – Что-то слышал… Никогда всерьёз не интересовался, – густые брови, на тон темнее рыжих волос, сходятся на переносице, – и в начальной школе кое-что рассказывали про генетические исследования, типа, они как раз и положили начало военных действий.       – Уверен, что опять пиздёж, если копнуть глубже. Как обычно, – Хард вздыхает, глядя, как его маленькая ипостась цепляется за отцовский локоть, льня к нему щекой, только что не целует, – рассказываю, только, учти, это настоящая государственная тайна.       – Как скажете, мой капитан, – кривляется, сучонок.       – Нет, правда, – Бони еще не видел Рихарда таким… серьёзным? А, собственно, где бы он его таким видел? Они так и не поработали вместе.       – Я понял, – рыжий снял с лица глуповатую ухмылку.       – Подробностей не знает никто, потому что, как ты можешь понимать, большую часть документации смело первыми же волнами атак. Ясно одно – ещё в начале 21 века, когда всемирный конфликт накалился до предела, никто из homo sapiens не обладал способностями современного человека, я о наших Силах, конечно. Страшно подумать, насколько люди были беспомощны. Но зато, – он поднял указательный палец, – наши… то есть, простите, твои деды и бабки были весьма изобретательны и придумали супер-пушки с супер-ракетами, которые теперь как бы олицетворяешь ты, – он с нежностью посмотрел на растерянного Вальдемара.       – Но государства до сих пор пользуются ядерными боеголовками…       – Да не, – Штайн отмахнулся, – они их просто хранят при себе, чтобы в случае чего показать, по типу – смотри, что у меня есть, уважай меня, а то пизды дам. Почти в каждой стране есть человек, чьи способности отвечают защите от подобных угроз, например, я, – пауза, – и да, это тоже засекреченная информация.       – Да понял я, понял.       – Ну вот. Пизды никто огребать не хочет, потому что это геморрой. Ситуация схожа с бракоразводным процессом, – Блютштайн приподнял брови. – Ты давно понял, что совместная жизнь с чужой женщиной тебя не прельщает, но это такая чудовищная мука – сообщать ей о своем решении, собирать документы, делить имущество, детей, начинать жить по-новому… Вот и сидите друг на против друга, меряетесь, у кого пушка больше. Потому что а вдруг, и правда, у кого-то одного она окажется больше, чем у другого, тогда и воевать как бы не надо, просто сильнейший продиктует правила и всё.       Вальдемар жуёт собственную губу. Меньше всего на свете он сейчас ожидал услышать анализ собственной жизни от Блютштайна. Не то чтобы ему было не интересно, как раз наоборот, уже давно мучился любопытством и в душе боялся. Ведь Рихард, он же правильный до тошноты, по сути своей. Хотя многих этот факт удивил бы. Наверное, такие долбанутые бескомпромиссные ребята и возглавляли когда-то инквизицию. Бони до усрачки хотел узнать, какое же оправдание он для него придумал. Или, может, наоборот, осуждает? Потому что, если вырваться из контекста и просто объективно описать сложившуюся между ними ситуацию, выходит, что Вальд, после шестнадцати лет счастливого брака тупо изменяет жене со своим лучшим другом. Ну как изменяет… с переменным успехом, конечно, но, извините. Все эти поцелуйчики, интимные переписки, тисканья во всех укромных местах, длинные любовные письма на фронт, тайная жизнь, куча общих секретов. Всё это было бы пиздец как мило, будь им по 20 хотя бы. Но в конкретной ситуации его поведение приобретает совершенно вульгарный оттенок.       Штайн проигнорировал целую серию выражений лица партнёра и как ни в чём не бывало продолжил:       – Незадолго до начала «Новой войны» было совершено какое-то сомнительное открытие, – он хмурится, – по мне, звучит как бред, но вроде как люди нашли затонувшую страну, которая раньше фигурировала только в древних легендах… – Хард чешет затылок и морщит нос. – Если совсем вкратце… расшифровав найденную на дне океана скрижаль, учёные обнаружили, что люди вот уже много тысячелетий не до конца используют свой потенциал. Там мнения расходились, кто-то говорил, что мозг не работает на полную мощность (хотя это полный бред), другие утверждали, что народ на свою душу выложил, потом появилась гипотеза и о физических нагрузках… Хотя, похоже, что это всё однохуйственно связано с мозгом, – пожимает плечами. – Важно лишь то, что за несколько цивилизаций до, человек был таким же развитым как мы сейчас, а потом всё похерил. И вот началась череда экспериментов.       – Почему-то мне кажется, что я понимаю, к чему ты ведёшь, – рыжий с замиранием сердца наблюдает, как Ханнах входит в синий контейнер вместе с самым стрёмным жрецом, оставив сына в толпе.       – Поверь, ты понятия не имеешь, – чуть тише, чем обычно.       Во взрослом Рихарде эта сцена отзывается дикой тоской и привкусом крови, Бони, наконец, это чувствует. Маленький Хард пока только тревожится. Хор припизднутых стариков начинает усиливать громкость своих глоток.       – У нас ещё полчаса где-то, – Хард кашляет, похрустывая пальцами.       – Полчаса до чего? – Бонь оборачивается.       – Увидишь, – Рихард опускает глаза и продолжает рассказывать. – Человечество двадцать первого века торкнуло, что им срочно нужно прокачать свои скиллы до уровня «полубоги», и решилось на эксперименты с генетикой. Но ничего не вышло. Как выяснилось позже, из-за древнейших предков людских – обезьян. Та затонувшая мифическая страна, в которой жили чудо-люди, была параллельным витком эволюции. Её жители происходили не от приматов, как большая часть современного рода людского, а от хищного зверя, предположительно, от волка, но это не точно. И вроде как именно хищная сущность им давала снять блок с многих способностей. Считалось, что обезьяна, как предок, дала человеку слишком пацифичные установки. Запрет на убийство себе подобных, например… Короче, я плохо понял, это не так интересно. Важно, что первыми до этого дошли азиатские ученые. Если точнее – японцы.       – Какие учёные? – Кёниг пытается напрячь извилины и вспомнить хоть что-то из курса истории.       – Уже никакие, – усмехается Хард. – Они полегли сразу после начала войны. Своими же стараниями, так сказать. И наш Рей один из последних представителей той расы. И то не чистокровный. Сейчас эта территория такая же заброшенная срань, как и та дыра, которую ты видишь. Но дело, конечно, не в этом. Когда люди науки поняли, что вот прямо сейчас из homo sapiens они homo novus не сделают, было принято решение как бы создать человека заново. Изобрести, заставить эволюционировать. Они собрали самых опасных хищников со всего мира и начали творить. В своём помешательстве они окончательно задвинули на обезьяньи установки, – Хард нехорошо оскалился. – Господи, это так похоже на людей… тысячелетиями сдерживать свой гнев, хорошенько консервировать его, чтобы в конечном итоге с блаженной улыбкой и полной умиротворения душой поджечь фитилек динамита.       Вальдемар слегка прищурился:       – Опять на меня намекаешь?       – Я открытым текстом говорю, – фыркнул Хард, кривя губы в улыбке. – В общем. Именно это явление-то и было названо проектом «Химера». Эксперимент увенчался успехом, и в первое десятилетие двадцать первого века почти каждое государство успело купить у Японии хотя бы один отряд людей-хищников. Для защиты, конечно, а вы что подумали.       – Притормози, – Вальд поднимает брови. – Ты хочешь сказать, что вот те, ещё как бы безоружные люди старого типа, без способностей как у нас, начали закупать отряды из сверхлюдей? Прям закупать? Как охранных собак?       – Ага, – Хард блаженно улыбается.       – Знаешь, теперь я понимаю, почему род человеческий чуть не прервался.       – По сути, ты прав. Но я ещё не рассказал самое вкусное, – он тяжело вздохнул. – То ли от того, что прижало, то ли потому что уже были опытные образцы, но после первых же ядерных ударов, которые, кстати, не без потерь, но очень хорошо, отразили Химеры, ученые уже на другом континенте наконец догадались, как сделать из потомка примата сверхчеловека. Потребность в дорогостоящем содержании Химер резко отвалилась. А теперь представь себе это: человек ещё не опытен в своих новых возможностях, но уже опьянён силой, а о своих «зверушках-игрушках» он привык думать как о рабах, тем более, что они довольно непредсказуемые и умные, так что…       – Блять, пиздец, – Вальдемар округляет глаза. – И лавочку решили прикрыть?       – Ага. Но только адище в том, что Химеры, хоть и воспитывались как маугли и были изначально неграмотными, оказались слишком сообразительными. Их создатели малька переборщили со способностью к адаптации и обучаемостью в принципе. Более того, выяснилось, что в равных условиях обучения, ребенок Химеры скорее всего обскакал бы по развитию человеческого. Хищные люди моментально поняли, что они больше не нужны. Насколько известно, первый массовый побег они совершили ещё до того как их начали негласно «сворачивать».       – Их убивали? – Бони, кажется, был готов прямо сейчас начать новую войну, чтобы отомстить человечеству.       – Ну да, по возможности старались подтасовать факты, чтобы всё выглядело так, как будто доблестные воины сложили на войне головы. Короче говоря, с этого момента начинается зашквар, потому что люди-звери стали утекать вереницами в леса, проконтролировать это было некому, потому что Химеры слишком ловкие, чтобы попасться в ловушки. Добывать пищу и строить дома их никто не учил, смыслом жизни всегда была война, вывод напрашивается сам – начались набеги на человеческие города. Ещё неадаптированные к новой силе люди, видимо, пытались дать отпор, но, в основном, их просто резали. Междусобойчик у приматов тоже весёлый, кстати, вышел. Забавно, что именно это известно доподлинно – конечно, возможность стать новым витком эволюции была поначалу доступна не каждому, а только некоторым: добровольцам, которые изначально пошли на эксперимент в качестве подопытных, военным и тем, у кого денег жопой жуй. В общем, началась полная вакханалия, люди озверели от собственного могущества – начались массовые изнасилования прямо на улицах, сведения счётов со старыми врагами на государственном уровне и добрососедском, покушения на глав государств и так далее. Параллельно не забываем, что ядерную войну никто не отменял.       Вальдемар глубокомысленно смотрел перед собой:       – Человечество сожрало само себя.       – Да, причём, в кратчайшие сроки. Точно не известно, но там и двух месяцев не насчитывают.       – Такого в школе точно не рассказывали.       – Однозначно. Но возвращаясь к нашей теме, – Рихард ткнул пальцем в надпись «RU-3». – Это был контейнер с третьей партией Химер в страну, которая тогда называлась Россия. Первые две были как бы пробными, с более слабыми поколениями, чисто на «посмотреть»… Лисы и медведи вроде как. А третья партия кошачьих, причем сборная солянка – почти все дикие кошки, которые есть. Знаешь, им не давали имён сначала, просто называли по номеру контейнера на своем языке, Химеры стали повторять, не понимая, что это значит, так и появились Рутри, те же Дефир, Юсту. Они до сих пор думают, что это название их народов. В смысле, – он вдохнул поглубже, – что названия эти даны свыше, что они произошли от богов, а не появились в результате лабораторных экспериментов. Так и началась история деградации.       – Теперь понятно… А я всё думал, что за бред, – Кёниг качает головой, – почему какие-то варварские дикие племена до сих пор шатаются по заброшенным городам и с ними ничего не делают, хотя с тех событий уже лет триста прошло… Ну, наверное, делают… В общем, – Бони с силой моргает. – Бошка кипит, если честно. Слушай, ну а почему ты говоришь, деградация? Они… Вы же научились писать, читать, стали давать нормальные имена детям.       – Мы не научились, мы изобрели заново, – Штайн смотрит куда-то в потолок храма. – Видимо, наше происхождение задало тон жизни – мы всё изобретали с нуля. Были среди первых Рутри пара человек, которые научились читать ещё тогда, до побега, они-то и стали основателями культуры. Понимаешь, мы пришли на эту Землю как когда-то человек. Голые, безмозглые, безграмотные, изучающие каждую палку с какашкой как великое знамя. Вот так и вышло, что первые имена в племени звучали примерно так: Банк Ашпрот, Стоп Красный, Нес Кафе, Том Шекспир, – пожал плечами, – слава Синему Ящику, что моё имя прочитали в какой-то газетке или книжке, а то я бы вздёрнулся в свои восемнадцать, когда начал осознавать глубину анала, из которого вылез. Тодресар вот… в итоге свои данные поменял.       – Странно так… – Бони старательно вглядывался в лицо Блютштайна, – мне казалось, что люди, которых вырастили в такой дичи, очень тяжело поддаются перевоспитанию… А ты появился в цивилизованном мире довольно взрослым, и теперь даже говоришь без акцента.       Рихард склонил голову на бок, глядя на партнёра ласково, как на аутиста:       – Бонь. Я перед кем распинался тут? Вот же рафинированное сознание! – ржёт. – Ты думаешь, почему нас до сих пор ссут ставить на высокие должности? Потому что никто до конца не знает, на что мы на самом деле способны. Вообще никто. Таланты к адаптации никуда не делись.       – А… – осознание подступало этапами. – Ааа… Точно. Чёрт! – рыжий стучит кулаком себе по лбу. – Я просто никак тебя не могу соотнести с этими дикарями! Я тебя встретил цивилом уже. И ты так на нас похож – всё понимаешь, вызываешь доверие, располагаешь к себе, всегда в контексте, даже в тонких слоях психологии… Блять… Да ты и правда опасный! – чуть ли не в панике, но скорее возмущенно орёт. - Говорила мне Идрит!       – Просто Идрит в разы слабее тебя и чувствует моё нерасположение, поэтому она меня боится, а ты нет, – пожимает широкими плечами Штайн. – Инстинктивно она всё правильно понимает, но с точки зрения разума, конечно, нет.       Бони задумчиво смотрит на Харда. Ему становится всё интереснее, он уже хочет что-то ещё спросить, когда понимает, что настроение партнёра резко ухудшилось. Да нет, оно просто в днище. Такого выражения лица Рихард ему точно никогда не показывал, а видел Вальд его разным – и в минуты слабости, и просто грустным и радостным до слёз, в основном, злым или весёлым, конечно, но всякое случалось. Сейчас Штайн застыл как статуя, во взгляде такая беспомощность, как перед лицом неизбежной смерти.       – Хард… – обеспокоенно подходит ближе, пытаясь заглянуть в глаза, не найдя отклика, прослеживает взгляд.       Кёниг уже почти забыл, где они, поэтому, когда он оборачивается и начинает всматриваться в толпу дикарей, не сразу понимает, что именно нужно выцеплять взглядом. В центре человечьего круга по-прежнему мерзкие деды в рясах, но теперь они стоят смирно и только гудят, задрав бритые головы к потолку, в самом центре арены отец Штайна медленно поднимает обе руки вверх, позади него, видимо, главный жрец, хотя хрен их разберёт. Маленький Рихард пытается приблизиться к отцу, но деды отгоняют его палками. Он щерится и тихонько шипит, показывая длинные клычки. Ханнах не смотрит на него, тогда мелкий идёт на отчаянный шаг и кричит, прерывая молитвенный вой: «Пап!». Очень бойко и возмущённо. Но отец не реагирует и на это, он разворачивается и уходит обратно в синий ящик. И с этого момента всё окончательно меняется, Бони всем телом ощущает, как через воспоминание проходит точка невозврата.       – Не наболтались ещё, что ли? – Бони возмущён, как и десятилетний Рихард; он складывает руки на груди.       Взрослый Штайн молчит, глядя как загипнотизированный сначала на спину отца, исчезающего в темноте ящика, а потом и на себя мелкого. Шаманы заходят в контейнер за Блютштайном старшим.       – Хард, – Бони почему-то бесится, нервно оборачивается на взрослого Рихарда, который, кажется, сейчас прямо тут откинется, ему так и хочется надавать по морде, чтобы взял уже себя в руки, чтобы прекратил это мракобесие. Так просто не бывает, чтобы он не был сильным, чтобы хоть где-то прогибался. И так щемит в груди, что дышать трудно.       – Давно я это говно не вспоминал, – его голос как-то погано дрожит, не предвещая ничего хорошего.       Из железного ящика начинают выходить деды, благоговейно подвывая. Их лбы испачканы красным. Бони злится вместе с мелким Штайном, полностью разделяя его эмоции.       – Лучше отморозься сейчас, – предупреждает взрослый Рихард. – Тебе не нужно это чувствовать изнутри, чтобы все понять.       – Вот ещё! – откуда только берётся эта импульсивность – Бони сам почти уверен, что это всё влияние маленького Харда. – Ты никогда со мной не делишься чувствами, вечно говоришь загадками, всю жизнь тебя как кроссворд расшифровываю, хочу хоть раз понять, как это.       – Как это что? – Хард переводит стеклянный взгляд на рыжего.       – Хочу знать, что ты способен на сильные эмоции.       – Идиот, – обречённо.       Сначала Бони не понимает, что произошло. Рутри затихают, и все стоят в гробовой тишине и всматриваются в чёрную дыру прохода. Жестяной контейнер рычит и лязгает изнутри. А потом из него выходит главный жрец с головой Ханнаха Блютштайна.       Маленький Хард пытается проморгаться, он хмурится и бесится, но в его действиях нет паники, он просто смотрит на жреца и его ношу, потому что, ему кажется, что всё это какой-то очень затянувшийся прикол и его папа сейчас выйдет из контейнера целый, нормальный. Выйдет и разъебёт голову этому тупорылому жрецу, чтобы не шутил так больше.       Но минуты идут. Пульс панически учащается. Жрецы снова начинают свои пляски, они орут: «Он принес себя в жертву! Это был поступок чести! Теперь победа за нами!». Хард озирается на братьев, они со скорбными лицами повторяют слова сумасшедших дедов. «Великий Синий Ящик-Родитель даст нам силу!» – восклицает мать.       Мелкий Штайн отворачивается от родни обратно к контейнеру, его лоб разглаживается, он начинает видеть, как из тёмной дыры прохода мерзко сочится тёмной струйкой что-то пахучее. И чем дольше он смотрит в темноту, тем больше к ней привыкает, очертания начинают складываться в безголовый силуэт, лежащий на полу железяки, шеей к выходу. Очень медленно, нехотя, до сознания десятилетнего наследника рода начинает доходить, что папа больше не вернётся.       Бони с силой резко зажимает себе челюсь и складывается пополам, его бесконтрольно трясёт, рот наполняется слюной, а глаза слезами. Он падает на колени от того, что нет сил терпеть это, и кричит. Кёниг готов вырвать своё сердце, если это поможет больше ничего и никогда не чувствовать.       – Господи, блять, что это! – орёт он сквозь собственные пальцы.       – Он принёс себя в жертву, – очень тихо сообщает голос взрослого Штайна позади. - Добровольно, мать его. Чтобы умаслить Синий Ящик, – на его лице инородно проступает улыбка. – Надо сказать, что… Как бы это не было смешно сейчас, но великую силу он им правда дал.       Маленький Рихард смотрит в темноту, а темнота начинает смотреть в него. Оцепенение спадает только, когда тощая артритная рука касается его лба, пачкая кровью. Перед носиком будущего оплота государственной армии возникает лицо его отца. Оно перекошено в гримасе, одна сторона улыбается, другая злится, там, где рот приоткрыт, виднеются клыки, веки полузакрыты, белки глаз залиты кровью. Рихард поднимает глаза выше и видит довольную рожу шамана. Теперь ему совершенно точно ясно, что никакая это не жертва. Что его папу развели как лоха, чтобы банально сместить, чтобы это ублюдское существо могло свободно править Рутри. Что теперь Рихард беззащитный мальчишка, которому королевский хвост поможет разве что подтираться до тех пор, пока он не войдёт в силу и не сможет угандошить старого пидора. А это случится ой как не скоро, и до тех пор шаман точно сживёт его со свету. Хард снова смотрит в дохлую рожу своего папаши, надламывает брови и что-то очень злобно бормочет. Шаман с плотоядной улыбкой спрашивает:       – Что ты говоришь, сын Ханнаха? Скажи громче, тебя не слышно.       – Он меня бросил, – мальчишка поднимает злые зелёные глаза, его губы растягиваются в болезненной улыбке, и воздух вокруг начинает рябить.       Бони теперь видит, откуда у Штайна эта манера – в самых пиздецовых ситуациях блаженно улыбаться.       – Рихард, – рыжий хватает взрослого Штайна за локоть. – Что сейчас будет?       – То, чем я не очень горжусь.       Рябь расходится по всему залу и прекращается. Испугавшийся было дед снова начинает улыбаться и только набирает в лёгкие воздух, чтобы сказать мелкому Штайну что-то злоебучее, как вдруг мир, иначе не скажешь, схлопывается. Вернее, не мир, а полуразрушенный храм, придурки стоящие в нём и всё в пределах пары сотен метров от здания. С железным лязгом эта часть реальности за одну секунду сжимается в крошечную точку в груди десятилетнего Рихарда. На месте белёсых руин зияет чёрная воронка, и обуглившаяся земля поблёскивает во внезапно появившемся тумане – правда, это скорее всего дым, а не туман. В самом центре воронки сидит белобрысый мальчишка с глазами, полными ужаса, он зажимает себе рот рукой, чтобы не задохнуться, возможно, он кричит; слёзы вытекают из его глаз, скользят по руке, капают с локтя на стекло, которое теперь вместо земли. Запоздалая реакция на слишком большое горе, которое не смог в себя сразу вместить.       Через пару дней военные, посланные на зачистку в эти земли, найдут милейшего котёнка, очень похожего на человека. Он будет стоять на горе пепла и ждать их, такой несчастный и чумазый с этим хорошеньким хвостиком. А когда один из офицеров наставит на него автомат «от греха подальше, мы же не миротворцы», Рихард покажет миру огромные зелёные глаза, испуганно прикроет лицо когтистыми руками и замурчит. У них просто не будет другого выхода, кроме как взять его с собой.