Background noise

      Наверное, весь идиотизм ситуации начался в тот день, когда родился Бони… Но это вряд ли. Кто-то бы сказал, что всё пошло наперекосяк с того момента, когда Кёниг решил жениться, однако вопрос этот весьма спорный и даже местами философский. Может нет, а может да. В любом случае, тогда, когда Вальдемар решил «поработать над ошибками», он уже не считал себя жертвой обстоятельств и мог бы действовать более рационально. Однако он сделал то, что сделал.       В сентябре, когда его любимый сын весьма успешно перешёл на второй курс, Бони понял, что дальше тянуть уже просто не имеет смысла. Они со Штайном были уже почти два года вместе. Вальдемар купил любимого вина, сыра с плесенью и отправился к жене «поговорить». Вообще-то он планировал пригубить бокальчик для храбрости. Всего-то. Но разговор не клеился с самого начала. Иди старательно косила под дурочку, вытягивая из мужа жилы, а вместе с ними чёткие формулировки, почему им нужно «пожить отдельно» и насколько это может затянуться. Он был уверен - она надеялась, что ему просто не хватит смелости. В конечном итоге Кёниг напился и рассказал всё. Он не помнил подробностей, и чем кончился их разговор, но по пробуждени не нашёл супругу в своём ложе.       Конечно, Идрит была обижена, но она вновь решила прибегнуть к своей любимой тактике «ничего не было». Госпожа Кёниг ждала Вальдемара на кухне, готовила вкусный мясной завтрак и снисходительно улыбалась. Это был её любимый спектакль. Она начала говорить, когда рыжий бесшумно уселся на высокий барный стул:       - Мы, кажется, друг друга не так поняли…       Взгляд Бони оказался непробиваемым. Он будто выстроил стену вокруг себя, смотрел на жену без неприязни, но холодно и отстранённо. Идрит замолчала, не договорив. Какое-то время она с ужасом вглядывалась в лицо мужа, на котором теперь красовалось совершенно инородное выражение. Как будто у него случилось раздвоение личности. Она молча поставила перед ним тарелку с яичницей и горой жареного бекона. Вторая попытка:       - Ты вчера немного перебрал, - её чётко очерченные губы изобразили одну из самых элегантных улыбок в мире.       Бони медленно закрыл глаза и втянул через нос воздух. Завтрак пах бесподобно. Её поставленный приятный голос Вальд услышал ещё до того как успел выдохнуть:       - Я читала, что большая часть людей бисексуальны. Поверь мне, я нормально отношусь к подобным вещам, это вовсе не повод… - Кёниг узнавал в ней выпускницу факультета международных отношений. Она всегда мастерски обращалась со смыслом, когда ей этого хотелось, но не сегодня. Это был явный просчёт.       - Повод, Иди. Это повод, - Бони открыл глаза и вновь увидел свою жену, подобравшуюся как пантера перед прыжком.       - Такое иногда случается, я читала…       - Ты похожа на робота.       - Что? - она и правда выглядела растерянной.       - Ты как андроид повторяешь одно и то же, Ид, - он говорил тихо и очень устало.       - А что я, по-твоему, сейчас должна сказать? – Идрит сузила глаза.       - Ну не знаю. Вообще-то это измена, если всё называть своими именами, - Бони пожал плечами. - Обидься, например. Я вполне заслужил получить раскалённой сковородкой по морде, - он указал взглядом на плиту позади жены.       Она хотела что-то сказать, но резко сомкнула челюсти после того как набрала в лёгкие воздух.       - Что? – Вальд пристально посмотрел в её синие глаза.       - Я же сказала, я не считаю подобные вещи поводом для развода, - она погасила взгляд ресницами и теперь напряжённо разглядывала кухонную плитку.       Бони медленно склонил свою рыжую голову набок, пытаясь заглянуть в лицо женщины напротив.       - Ид… - его голос был таким сиплым, что она вздрогнула. - Идрит, у тебя кто-то есть?

***

      Когда Кёниг старший пришел к Мише с этой странной новостью, не зная, как именно следует рассказать взрослому сыну, что мама с папой давно друг друга не любят, и теперь будут жить отдельно, ожидал от Михаэля какой угодно реакции. Но тот его удивил. Дверь в комнату Кёнига младшего распахнулась ещё до того, как отец занёс кулак, чтобы аккуратно в неё постучать. Михаэль оглядел смущённого папу и, закатывая глаза, изрёк: «Давно пора». Сказать, что Вальд был ошарашен – ничего не сказать. Медленно прошёл внутрь уютной, но ужасно захламлённой комнаты, примостил свою изрядно похудевшую задницу на свободный край заваленного одеждой диванчика и приготовился ко всему. Михаэль же пошатался по своей обители, которую последний год посещал только на выходных и каникулах, посмахивал пальцами с полок пыль, вздохнул трижды подряд и вывалил на папулю всё, что знал. А знал он так много, что Вальдемар в какой-то момент начал покрываться испариной от ужаса.       Оказалось, что его милый сын слышал многое дерьмо, которое копошилось в головах его родителей с тех пор, как ему исполнилось четыре. Поймать конкретные мысли в детстве всё же было довольно трудно, но мотивацию Кёниг младший распознавал почти всегда. Если ещё несколько месяцев назад Михе нужно было хорошенько сконцентрироваться, какое-то время наблюдать или просто уловить внезапный всплеск эмоций, чтобы «расслышать» мысли интересующего его человека, и то не все, то сейчас, находясь у дверей Академии, ему уже было необходимо прикладывать усилия, чтобы заблокировать вечный гул, роящийся в черепе каждого его одногруппника.       Менталисты не были редкостью, но обычно подобные способности проявлялись годам к пятнадцати и по большей части выглядели как банальное чтение особенно ярких мыслей. Такая способность похожа на расширенную версию интуиции. В большинстве случаев до примерного содержимого черепной коробки того, чьи мысли слышали одарённые этой силой, догадался бы почти каждый. Разница лишь в том, что менталист доподлинно знал формулировку. Способности Михаэля, как выяснил он сам, несколько отличались от привычного формата «чтения мыслей», он ловил суть, смотрел в корень. Его больше интересовала глубина эмоции, чем её сила. Для Миши были очевидными те вещи, о которых не догадывались даже взрослые. С возрастом он привык к этому, но так и не смирился, что так умеет не каждый.       И когда его папа начал встречаться с Рихардом, Миша тоже всё понял. Правда, не сразу. Потому что, видимо, Вальдемар тщательно скрывал эту информацию ото всех, даже от себя. Ещё один момент – папочка один из самых сильных выпускников Открытой Обороны, так что его мысли читать гораздо труднее, чем, например, мысли дедушки, и уж тем более сокурсников. Но когда счастье и отчаяние стали разрывать сознание старшего Кёнига, Миша смог увидеть и это.       После такого заявления Бони, неистово заикаясь, поинтересовался, что именно видел Михаэль, ну потому что помимо счастья и отчаяния там было ещё кое-что интересное, вот прямо только что, минувшим летом, и ему очень хотелось бы знать, что его семнадцатилетнее чадо не… кхм… травмировано и не в полном ужасе от всего произошедшего. Миша же с явным удовольствием смотрел, как отец, краснея вместе с волосами, заламывает руки и, нервно хихикая, пытается плавно обогнуть тему дикого порева, которое тот устроил со своим агапэ сначала в поганом мотеле, а потом и в тренировочном лагере для старпёров. Михаэль молчал, растягивая наслаждение как можно дольше, улыбался, склонив голову на бок. Ждал, когда отец наговорится, чтобы убить его одним ударом: «Всё. Я видел всё, о чём ты вспоминал и думал».       После этого на Вальде можно было делать яичницу, а диван, на котором тот сидел, начал дымиться. Кёниг старший до боли сжимал кулаки и тупо смотрел куда-то в район мартинсов Михаэля, не решаясь поднять глаза. Да он чуть не плакал от смущения, чёрт возьми! Миша плюхнулся прямо на гору одежды рядом с папой и аккуратно, не боясь обжечься, взял раскалённую ладонь отца в свои лапки и сказал: «Я вижу только вспышки воспоминаний, и сам выбираю, хочу ли продолжать… Я не подсматривал, честное слово». Бони заметно полегчало, но глаза он на всякий случай протёр тыльной стороной свободной руки, покивал. В тот день Миша понял, что так шутить он больше не будет. А жаль.       После этого, по мнению Михаэля, должно было стать легче – ведь ненавистная банка с прогнившими в ней червями была наконец открыта и вытряхнута. Но стало только хуже. Не помогало ничего.       Мама всё время плакала, папа нервничал и просил прощения. Она не хотела давать развод, он, дрожа от ужаса, очень тихо объяснял ей, что так как сейчас больше не может продолжаться, и да, он трус и предатель, но он больше не хочет с ней жить. Эти слова отравляли его существование. То, что она ничем не лучше, Кёниг старший никогда не уточнял.

***

      Если говорить откровенно, в последние месяцы Идрит совсем потеряла человеческий облик. В глазах Вальдемара, конечно. По сути, она просто перестала всё время держать лицо. Их развод как будто дал ей право говорить всё, что в голову приходит, не задумываясь о последствиях. Она как с цепи сорвалась, швыряла в мужа какие-то старые обидки, их «ебучую дружбу с этим дикарём», вспоминала каждый промах Вальда и даже слова не давала вставить в ответ. Сам Бони чувствовал себя виноватым, ответственным за всё, что теперь происходило, поэтому молчал и терпел, изредка поддаваясь гневу.       Вальдемар вспоминал, как много обещал этой женщине, как много она для него сделала, как много они вместе мечтали о светлом будущем… Она знала его мысли и пользовалась этим, давила на совесть, на жалось, на самые уязвимые части его души, от чего тот вспыхивал как спичка и начинал орать.       Когда оба уставали от этого, приезжал Штайн, который как будто расставлял все точки над i, говорил о тех вещах, о которых эти двое говорить боялись. Удивительно, что Идрит ни разу не попыталась устроить ему скандал. Видимо, она считала, что во всём виноват Вальд. После Рихарда становилось легче и Кёниги даже занимались подготовкой бумаг, пытались разделить имущество, но такие перемирия длились максимум сутки, потом всё начиналось заново.       Идрит в какой-то момент упиралась рогом в очередную совместно купленную хрень, зная, что для Бони эта вещь дорога, и пыталась выжать из него максимум боли. Бони после нескольких часов пиления взрывался и орал, что, блять, забрала бы она уже всё и свалила куда подальше. Она взрывалась не меньше и сыпала соль на свежие раны, капала ядом, что её доблестный муженёк оказался заднеприводной сучкой, и теперь она больше боится за свою коллекцию платьев, чем за остальное имущество. И да, вот ещё, пусть Вальд даже не рассчитывает на её косметичку. Это было низко, но она знала, куда бить. После таких скандалов Михаэль чувствовал, как папе становится плохо, как ему хочется утопиться, вздёрнуться и даже застрелиться, но он героически уходил в свой кабинет, чтобы пережить еще одну ночь ужаса и сомнений. Чтобы утром обнаружить на пороге своего дома отца жены, её мать, сестру и ещё разных родственников, которые пришли объяснить ему, что: «Поругались и ладно, зачем разводиться-то», «Зачем рушить то, что они так долго строили», «А о Мише ты подумал, эгоист?».       Со своим отцом Вальд подробностей не обсуждал. Наверное, потому что уже очень устал. Просто сообщил, что разводится, таким специальным тоном, который подразумевает, что сомнениям этот вопрос не подлежит. Тот поджал губы и ответил: «Это твоя жизнь». Он был странным человеком, его папа, и Бони меньше всего на свете сейчас хотел разбираться ещё и с его тараканами.       Мир Вальда в мгновение сузился до одного единственного по-настоящему близкого человека. Только с Хардом он мог расслабиться и забыть обо всём, поэтому постоянно тащил его домой. А Рихард не мог отказать: они и так потеряли слишком много времени на всякие дурацкие формальности. Кёниг старался не вовлекать сына в этот пиздец, хоть и понимал, что это бесполезно. По многим причинам. И в какой-то момент его психика поставила непробиваемый блок на эмпатию. Правда, у Бони были догадки, что это вовсе не природа, а вполне осознанное вмешательство агапэ, но доказательств у него не было.

***

      Одним уютным ноябрьским вечером Штайн спокойно, с наслаждением тупил перед своим ноутбуком в кабинете Бони. Из осветительных приборов работала только тусклая настольная лампа. На улице вспыхивали молнии, был настоящий ураган, но окна шикарного особняка не пропускали шум внутрь. Слышно было лишь глухое постукивание капель по прочному стеклу. Встроенная заглушка в левой руке Рихарда была выкручена на максимум, как и полагалось в доме с гражданскими. Мирно поблёскивала зелёным маленькая лампочка на механическом запястье, показывая миру, что состояние Харда сейчас стабильное и приближаться к нему безопасно. Он изредка дул на кофе в любимой кружке, скорее по привычке, чем по необходимости и читал самый странный отчёт в своей жизни.       Странность эта заключалась в том, что документ, который ему прислали, содержал часть обращения Рея Шнайдера, директора академии и его, Рихарда, хорошего приятеля, к открытой обороне, которую сам Рихард и возглавлял. Это было очень смешно, потому что накануне перед отправкой этого письма, Шнайдер имел честь жрать с Хардом в их любимом ресторане. Более того, письмо это было до идиотизма глупым. Параноидальным. Как будто Рей перестал вдруг быть серьёзным вменяемым человеком и резко превратился в городского сумасшедшего. Хард начал подумывать, что можно назначить директору визит и явиться к нему в шапочке из фольги. Каждая новая строчка письма вызывала у Штайна всё более истерические смешки, потому что, как он считал, такой бред стыдно даже с глазу на глаз рассказывать, не то что в официальном письме.       Если коротко, то в обращении говорилось, что какой-то злоумышленник читает мысли Рея. Штайн откинулся на спинку огромного тёмно-зелёного кресла из заменителя кожи. Он погладил подлокотник правой рукой. Интересно, Бони удобно сидеть на таком троне или он выбирал размер этого седла с запасом на будущее? Это не так важно сейчас, но подобные милые глупости всегда помогали сохранить Рихарду рассудок. Он обожал и намеренно тренировался отвлекаться на приятные, забавные мелочи. Очень уж не хотелось думать, что Шнайдер поехал кукухой, и дни его сочтены.       Рихард гипнотизировал подсвеченную клавиатуру и медленно отхлёбывал кофе. Он был на грани безудержного веселья и настоящей паники. Потому что если отбросить предрассудки… - Господин директор, - Штайн зачем-то произнёс это в слух. – Чего ты боишься? Нет… Чего ты боишься больше всего?       Рихард прикрыл веки и погрузился в воспоминания юности.       Они быстро нашли общий язык. Практически сразу, как познакомились. Рей научил Харда играть в шахматы и пользоваться электронным библиотекарем. Они вместе ходили в книжный, картинные галереи и на несколько общих уроков. Шнайдер был самым замкнутым человеком, которого видел в своей жизни Рихард. Особенно это бросалось в глаза на фоне общения с апельсиновым агапэ, у которого душа не то что нараспашку, а наизнанку. Когда Штайн узнал, какая у Рея способность, он удивился. Просто даже не думал, что такое бывает. В личном деле старосты было написано «Контроль разума». У Бони от одной этой формулировки по коже мурашки побежали. Рихард же заинтересовался.       Оказалось, Шнайдер может возводить вокруг своего сознания блоки. То есть, на первом курсе он всего лишь мог не дать одногруппнику-менталисту читать себя. На втором его не смогли читать даже учителя, обладающие такой силой. На третьем он обнаружил в себе способность вторгаться в чужие сознания и транслировать в них свои мысли. Рихард имел удовольствие испытать это на себе. Ощущалась она странно. Он бы сказал, что это было как рация с односторонней связью. Те ребята, что были слабее, говорили, что им было ужасно страшно от воздействия Шнайдера.       Позже стало понятно почему. К последнему курсу Рей научился захватывать разум сразу группы людей, одновременно транслируя им разные сообщения, при этом для него не было трудно понизить или повысить внутричерепное давление своих заложников, тем самым вынуждая их подчиняться своей воле. В противном случае он мог просто перемолоть мозг бунтаря. Теперь подопытный ощущал Рея в своём мозгу как приставленный к затылку нож.       У этой силы был только один минус – Рей не слышал ничего в ответ. Даже на первом курсе через его броню не смог пробиться ни один менталист. Он не мог подыскать себе партнёра, не мог услышать мыслей захваченного, не мог впустить в собственный мозг совершенно никого. И с возрастом стены его разума становились крепче, он всё сильнее замыкался в себе.       И теперь этот человек пишет Харду, что за ним кто-то следит и даже, возможно, читает его мысли… Те, которые он не собирался никому транслировать. При этом никаких аргументов, никаких доказательств, ничего подтверждающего вменяемость его опасений. Если хоть на секунду представить, что это правда…       Рихард вставил в зубы сигарету, захлопнул свой ноут и погасил лампу. В темноте думалось приятнее. Рей так испугался, что настрочил официальное письмо? Штайн попытался в подробностях вспомнить тот день, когда они пошли ужинать в честь успешно завершённой миссии Харда. Был ли Шнайдер встревожен в тот вечер? Вроде бы вёл себя как обычно. Что заставило его вернуться в Академию и в обход личного общения написать официальное прошение?       В момент, когда Блютштайн рассуждал, как бы ненавязчиво начать беседу с директором хотя бы о том, что ему нужны неоспоримые доказательства такой кхм… гипотезы. Ну, просто, чтобы у Рихарда был хотя бы один аргумент, чтобы самостоятельно обыскать Академию со своими ребятами. Так… для очистки совести. Дверь кабинета с тихим шорохом открылась. Штайн с удовольствием потянулся в кресле, ожидая увидеть на пороге Бони, который, вроде как, обещал чем-то там помочь Мише в учёбе (даже звучит смешно), сбегать в душ и приползти любить его всю ночь.       - Что-то ты долго, - Рихард старался говорить шёпотом, при этом давя дикий зевок во всю свою саблезубую пасть.       - А ты меня ждал? – прозвучал грудной женский голос.       Штайна как током дёрнуло. Он резко выпрямился в кресле и уставился в темноту дверного проёма своими шедеврами биомеханического искусства. В нескольких метрах от него стояла Идрит. В корсете. В корсете и всё.