Своя комната

Перед сном Ацуши всегда некоторое время лежит с закрытыми глазами и мечтает о том, что ему сейчас хочется больше всего. Эта привычка осталась у него с приютских времён. Тогда его фантазии казались одновременно простыми и недостижимыми: он мечтал о вкусной еде, о тепле и уюте, а иногда даже отваживался грезить о принятии. Он долго представлял себе золотистое свечение, в котором его ждали те, кому он был нужен. После вступления в Вооруженное детективное агенство все меняется, и мечты его тоже. Теперь он представляет то, что легко может воплотить в жизнь: как они все вместе отмечают раскрытие дела, как вдвоем с Кёкой они идут в парк аттракционов, как последние лучи заходящего солнца освещают его комнату, а ему не надо никуда идти, и можно просто лежать и лениться. Ещё не было такого, чтобы в его фантазии появлялся розовощекий Дазай и в своей обычной насмешливой манере вытягивал губы трубочкой. Что же, все когда-то бывает впервые. Выходит, что он хочет представить, как Дазай его целует. Какой ужас! Ацуши немедленно зажмуривается ещё крепче, чтобы досмотреть фантазию. К сожалению, это не сон, действия которого развиваются сами, без усилий со стороны Ацуши. Тут надо самому выстраивать композицию и управлять картинкой. Это уже сложнее: дело в том, что он никогда не видел поцелуев, а потому не знает, как их представлять. В тех чёрно-белых фильмах, на которые они иногда ходят с Кёкой, поцелуев не бывает: там женщины в таких же кимоно, как у Кёки, предпочитают расстаться с жизнью ради того, чтобы сохранить честь, самураи по поручению сёгуна отправляются в путешествие, из которого им не суждено вернуться, а планы настолько мучительно длинные, что у Ацуши от них болит голова. Благодаря этим фильмам Ацуши теперь разбирается в катанах, но не в поцелуях. Фантазийный Дазай, будто почуяв его неуверенность, кривится и блекнет, явно собираясь исчезнуть совсем, и у Ацуши кончается терпение. Он привстаёт на футоне. - Дазай-сан! - кричит он. И, не дождавшись ответа, бесцеремонно сам заходит к нему в комнату. Настоящий Дазай почти виновато прячет за спину лезвие. Бинты на его левом предплечье наполовину размотаны, и Ацуши впервые видит его кожу, всю покрытую шрамами. Две совсем свежие раны кровоточат. - Отдайте мне это. - строго говорит Ацуши, хотя ему больше хочется кричать. Что бы там не говорил Куникида, у него и не думает вырабатываться никакого иммунитета. Дазай бережно вкладывает лезвие в подставленную ладонь, но Ацуши не спешит уходить. - Ещё. Давайте все, что есть. Дазай наивно хлопает глазами, без слов коря Ацуши за недоверие, но тот продолжает над ним нависать, и тогда Дазай вздыхает и шарит рукой под футоном. Там отыскиваются ещё два лезвия. Ацуши с особым удовольствием идёт с ними к мусорному ведру, возвращается с антисептиком и тщательно промывает раны наставника. - Тебе не противно? - тихо спрашивает Дазай. Полутьма и негромкий голос наставника придают всему происходящему сюрреалистичный, почти интимный оттенок, и оттого Ацуши становится ещё более строгим, как будто желая перевести разговор в более привычную, дневную плоскость. - С чего бы мне было противно? - бурчит он. - После любой встречи с Акутагавой у меня самого куда больше ран. - Да, Расёмон впечатляет, - соглашается Дазай необычно лёгким тоном, настолько легкомысленным, что понятно: все ещё волнуется. - У вас очень красивые руки, чтобы вы знали. - бормочет Ацуши, опустив глаза. Так говорить правду гораздо легче. - И неважно, есть на них раны или нет. Он мягко ведёт пальцем по кисти Дазая. Тот отдергивает руку. - А почему ты пришел? Неужели услышал, как я звякаю лезвиями? - Нет, - хмуро мотает головой Ацуши. Он злится на себя и решает, что в следующий раз пожертвует сном и всю ночь будет прислушиваться к малейшему шуму, будет приходить к Дазаю по малейшему подозрению или даже без него. - Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне, как люди целуются. Дазай снова улыбается беззаботной улыбкой, которой Ацуши теперь не вполне верит: - Что, неужели нашел себе девушку? - Неважно, - с нажимом говорит Ацуши, и Дазай хихикает. Дазай пожимает плечами: - Поищи себе лучшую кандидатуру. Зачем обращаться с этим именно ко мне? Если уж так приспичило, советую хотя бы Джунъичиро - вон он как по всем углам обжимается со своей... сестрой. - У вас больше опыта. К тому же вы - близкий для меня человек, - объясняет Ацуши и ведь почти не врёт. - Ну да, конечно. Больше опыта. - бормочет Дазай. Не заметив, что что-то не так, Ацуши вдохновенно продолжает: - У вас этих девушек было наверняка больше сотни, а у меня вот - никого. Я и не целовался ни с кем ни разу, хотя мне уже почти 19. А вот вам сколько было, когда вы впервые поцеловались? Губы Дазая опасно дрожат. - Давай засыпать. Ацуши понимает, что должен замолчать, но неожиданно для себя самого этого не делает. - Скажите! - Я не хочу об этом говорить. - твердо говорит Дазай. - Это потому, что вы защищаете честь девушек, с которыми были? Дазай молчит, и воцарившаяся тишина с каждой секундой давит на Ацуши все сильнее. Он частит: - Простите, я не должен был спрашивать: своим вопросом я влез не только в их жизнь, но и в вашу. Я помню, что вы мой наставник, и мне не стоило фамильярничать с вами, переходя границу приватного. Ацуши ещё долго бормочет извинения, пока Дазай не прерывает их резким взмахом руки. Понурив голову, он признается: - Я ещё никогда и ни с кем не целовался. Ацуши не верит: не так даже Дазаю, как своему слуху. - Но как же все эти ваши девушки?! Вы же постоянно... - Я предлагаю совершить им двойное самоубийство, а не заниматься... всяким! Это все моя репутация. Я никогда не разубеждаю никого из вас: думайте, что хотите, но на самом деле оно вот так. Не знаю, почему так, но в моей жизни мортидо всегда было сильнее, чем либидо. - А? - беспомощно переспрашивает Ацуши. И мстительно добавляет: - В приюте меня не учили таким словам. Дазай хмыкает: - Это значит, что умереть мне всегда хотелось больше, чем... Чем. Этот разговор вообще не должен происходить. Ацуши не должен сидеть на коленях перед футоном наставника, выслушивая его ночные откровения. И уж тем более он не должен продолжать: - А вы когда-то любили? Ацуши уже готовится снова извиняться, но тут Дазай заговаривает: - Да, любил. Этого человека теперь нет в живых. В этот момент Ацуши ненавидит себя сильнее обычного, и Дазай, как обычно, читает это по его лицу: - Не смей. - тут же говорит он. - Ты ведь не знал, просто не мог знать. Ты ни в чем не виноват. Ацуши знает, что стоит промолчать, но его рот сам собой открывается, и Ацуши эгоистично резюмирует очевидное: - То есть и я, и вы никогда не целовались. - Выходит, что да. - тихо соглашается Дазай. - Тогда, может, научимся... вдвоем? И тут же исправляется сам: - Я не должен был вам этого предлагать, простите. Вы должны целовать только ту, кого вы хотите целовать. - Нет, это ты должен целовать ту, кого ты хочешь целовать. - повторяет за ним Дазай. - Тогда уж не ту, а того, - Ацуши прикрывает глаза, сдаваясь. - Я хочу целовать вас. Вопреки всем ожиданиям, Дазай не вышвыривает его прочь, не кричит, удивляясь, как мог кто-то настолько жалкий, как Ацуши, отважиться сказать ему такое, а только спрашивает: - Чего ты хочешь? Даже несмотря на то, что Ацуши не уверен, зачем Дазай задаёт этот вопрос - то ли им движет искреннее любопытство, то ли это пассивная агрессия, намек, чтобы он убирался, отвечает он честно: - Я бы хотел, чтобы вы сняли ваши бинты. Или там везде свежие раны? - Только в некоторых местах. На руке - эти ты уже видел, ещё на плече и груди. Остальные бинты, пожалуй, и правда можно снять. Он снимает футболку и, закусив губу, один за другим разматывает бинты. Одни его шрамы только начинают зарубцовываться, другие видны, если хорошо присмотреться. Ацуши зачарованно изучает его кожу. Не увидев в его взгляде отвращения, Дазай выдыхает с облегчением, но он все ещё напряжён, как будто ждёт вердикта, заранее принимая, что он может оказаться плохим. - Вам не будет больно, если я вас обниму? - осторожно спрашивает Ацуши. Он раскрывает руки, и Дазай сам тянется к нему, сам падает в объятия, подаваясь вперёд. Ацуши шепчет ему прямо в волосы: - А чего бы хотели вы, Дазай-сан? - Чтобы ты назвал меня по имени. - Ос...Осаму. Дазай чуть заметно вздрагивает. Он кивает, как будто получив желанный ответ на важный, многие годы волновавший его вопрос, и заговаривает: - Я был бы не против научиться целоваться - с тобой. Только давай сделаем это завтра, а сегодня все же поспим. И тянет Ацуши на футон, укладываясь рядом. Ацуши обескуражен. Он понимает: отложив их поцелуй на следующий день, Дазай придает ему смысл. Это больше не ничего не значащая тренировка, не обезличенный урок, в котором важны действия, а не тот, с которым эти действия происходят. Сказав, что он хочет поцеловаться с Ацуши завтра, Дазай как будто даёт ему обещание. И Ацуши совсем не против, что оно было заключено. Дазай утыкается ему в макушку. Дыхание его такое горячее, что опаляет и проходит через корни волос, пронизывая Ацуши насквозь, заставляя его щеки гореть. Они лежат в обнимку, и в голове Ацуши воображаемый Дазай обнимает воображаемого Ацуши, который представляет, как его обнимает наставник. Самому маленькому из всех Ацуши приходит в голову идея, которую он тут же воплощает в жизнь. Его действия по цепочке повторяют все остальные Ацуши, пока дело не доходит до настоящего. Как и его аналоги из фантазий, он осторожно берет Дазая за руку, и тот не отстраняется, а наоборот, только прижимается крепче. Ацуши наконец понимает, что испытывали Кобо Абэ и Кэндзабуро Оэ, когда, держась за руки посреди банка, вдвоем встречали врагов с высоко поднятой головой. Абсолютную свободу и никакого страха.