West wind

Руки, такие холодные, что снег смело можно называть горячим. Пальцы не разгибаются, я пытаюсь медленно встать, успокоиться, потому что сознание мутит. Злость вперемешку с отчаянием разливается по телу ледяным ознобом. Шрам пульсирует, отдаваясь пылкой резью в висках, контрастом с морозом, пронзившим все остальное тело. Ноги пристали к полу, так что подняться было почти невозможно, зрение сократилось до одной маленькой точки. — Джон, я не должен был… — Замолчи… ты. Ты обещал защитить нас, ее, — собственный голос звучит очень глухо, растекаясь черной смолью по помещению. Шерлок пытается ухватить меня за плечо, но я грубо скидываю его руку, оборачиваюсь, все еще сжимая ладонь покойницы, одариваю детектива самым ненавидящим взглядом и почти хриплю: — Даже трогать не смей, просто уходи. Убирайся отсюда, Шерлок, чертов, Холмс! — в конце голос срывается на крик, и я вижу, как поджимаются его губы, как он отходит в нерешительности, глядя с сожалением и каким-то холодным непониманием. — Прости, Джон, — мрачно бросает Шерлок, разворачивается, медленно отступая к выходу, задерживается в дверях буквально на пару секунд, но уходит, обернувшись напоследок. Ярость медленно отступает, заполняя отчаянием, бьет под дых, вырывая из груди судорожные всхлипы. Чувство собственной бесполезности усиливается во много раз, запирает в темном подвале безысходности, безвозвратности. Жизнь никак не вернуть, это не шутка, не фокус, настоящий конец. Молли осторожно кладет руку на плечо, стараясь поддержать, успокоить.

***

Когда началась эта апатия? Ответа на вопрос у меня собственно нет, как и сил делать что-либо. Все, что происходит, было всегда: сон, душ, завтрак, работа, обед, работа, ужин, сон. Бардак в доме появился не так давно, ну либо мне так кажется, мусор так и не вынесен, грязная посуда в раковине, а пластиковые коробки из-под заказанной еды лежат, где попало. Сон почти отсутствует, каждую ночь я ворочаюсь на простынях, безуспешно пытаясь уснуть. Даже, если и удается провалиться в забытье, то сознание услужливо прокручивает ленту событий войны, либо Ее смерти, заставляя просыпаться в холодном поту, боязливо оглядываясь, почти что сползая на пол, прощупывая пустое место на кровати. Никого. Встречи с психологом возобновились, на дому, поближе к больнице. Каждые три или четыре дня, не знаю, оповещения глухо приходят на телефон каждое утро, обед. Она спокойная, пытается разговорить, узнать причину, по которой я перестал общаться со своим единственным близким другом, с тем, кого я уже перестал им считать. Слова психолога проходят мимо, когда я вижу Ее, смотрю за тем, как Она стоит позади в своей обычной одежде, прислонившись к стене спиной, что-то шепчет одними губами. Боль в руке переходит куда-то в грудь, образуя пульсирующий ком, который мешает дышать, сдавливает все внутренности, стягивая в узел. — Куда Вы смотрите? — спрашивает психолог. — Никуда… я просто смотрел в никуда, — дергаюсь, медленно, будто боясь спугнуть, говорю я. — Осознанный взгляд на что-то очень отличается от взгляда сквозь все. Перевожу взгляд снова на Нее, сглатываю, понимаю, что это уже клиника, но не могу отказаться от веры в то, что Она жива, что Она все еще тут. Кажется, сеанс закончился раньше, чем положено. Прошло почти две недели с Ее смерти, Она стала являться все чаще за это время. Я отгородился от общения почти полностью, не пытался связаться ни с кем, кроме психолога и сотрудников в больнице. Просыпался по ночам, не в силах больше уснуть, напивался до беспамятства. Наверное, именно так люди превращаются в алкоголиков. Она каждый раз была со мной, тихо гладила плечи, пока я отплевывался у унитаза. Она просила поговорить с кем-то. — Джон, тебе нужна помощь, — тихо шепчет Она, когда я пытаюсь съесть давно остывший завтрак. Я молчу, потому что не могу сказать ничего, пью кофе, потому что иначе просто отключусь на рабочем месте. Из-за такого питания мой вес уменьшился на несколько фунтов. Поднимаюсь со стула, надевая синий пиджак, беру сумку и ключи, на автомате говорю в пустую кухню: — До вечера, любимая. — Джон, тебе нужна помощь, — твердит Она, настойчиво глядя мне в глаза. — Поговорим после работы, — кручу в руках ключи, Она снова беспокоится обо мне, хочет помочь. — Джон, я мертва, — голос холоден и сух, но я пропускаю Ее слова мимо ушей, стараюсь, по крайней мере. — До вечера, — говорю, улыбаясь, совершенно игнорируя тот факт, что на кухне абсолютно никого нет, пусто и тихо, если только не считать бой часов. Сара на работе начинает волноваться, смотря, как с каждым днем я становлюсь все более истощенным, даже смена прически и новый костюм не могут скрыть тот факт, как я осунулся за последние пятнадцать дней: мешки под глазами почернели, лицо стало неестественно бледным, скулы более выраженными, покрасневшие глаза и тремор. Сегодня я останусь на ночное дежурство, потому что сил идти домой нет, снова пустая кровать, диван, кухня, гостиная, что покрылась ковром пыли. Стрелки часов медленно, очень медленно, смещаются, минута за минутой, секунда за секундой. Она снова тут: сидит рядом, болтая ногами и осматриваясь. Она гладит мою руку, просит вздремнуть, нежно улыбаясь и глядя на меня с любовью. Я смотрю на Нее в ответ, чувствую мягкое прикосновение к коже, боюсь спугнуть так не вовремя нагрянувший покой. Могу позволить себе чуть-чуть расслабиться и отдохнуть за эти кошмарные недели. — Поговори с ним, — мягко говорит Она, склоняясь ближе и обдавая своим горячим дыханием. — Не могу, — почти так же говорю Ей в ответ. — Но ты должен. — Кажется, это были Ее последние слова перед тем, как я отключился, впервые вместо кошмаров увидев непроглядную темноту. Сара не стала будить, прикрыв меня. Девушка понимала, наверное, как мне тяжело дается время после потери, как тяжело это отражается на мне в совокупности со всем остальным. — Почему Вы перестали общаться с Шерлоком Холмсом? Он пытался с вами связаться? — монотонный добродушный тон психолога выводит из состояния задумчивости. — Не пытался, — собственный голос звучит грубо, даже надрывно. — Вы просто боитесь с ним поговорить. Но почему Вы решили, что он не пытался с вами связаться? — Потому что, если бы Шерлок Холмс захотел найти меня, то он бы нашел, — имя вылетает, как плевок, темной змеей полосуя по внутренностям, обжигая. Я абсолютно точно игнорирую слова о страхе. Скорее всего, я бы набил ему лицо при встрече. Она снова тут, привычно стоит у стены, улыбается, очерчивая одной рукой загадочные символы по стене. — Поговори с ним, Джон, — шепчет одними губами Она, но в этот раз я могу разобрать слова. — И снова Вы глядите на кого-то. — Да. На семнадцатый день после работы на телефон приходит сообщение: «Вы должны поговорить с Шерлоком. МХ» Гадать на счет отправителя не стоит, только два человека во всем Лондоне могут так подписывать сообщения. Машина стоит перед зданием. Душный салон, темнота из-за тонированных стекол. Она сидит напротив. — Это точно какая-то шутка, — произношу я, сам не зная почему. — Ты поговоришь с ним, — Она хмурит брови и кажется одновременно милой и серьезной. — Я точно не должен этого делать, что вообще может случиться с Шерлоком, мать его, Холмсом? — нервная усмешка сама собой наползает на лицо. — Ты беспокоишься о нем, ты хочешь поговорить, — Она усмехается, будто уже победила, будто уверена в том, что говорит. — Нет, вот уже точно о ком я не беспокоюсь, так это Шерлок, — я неопределенно взмахиваю руками, пытаясь успокоиться. — Джон, я часть твоего подсознания, я мертва, так что ты противоречишь сам себе, — Она вздыхает. — Пожалуйста, Джон, поговори с ним, он нужен тебе. На грудь что-то снова давит, и я откидываюсь на спинку сидения, тяжело вдыхая воздух через нос, пытаюсь успокоиться так же, как учил своих пациентов. Дыра в груди, шрам на плече, слабость в ноге — все это будто сложилось в одно, образовывая разрывающую воронку чувств и мыслей, которые медленно разрушают наружную оболочку, заставляя харкаться кровью по ночам, слушая Ее успокаивающий голос. Частная клиника не обнадеживала, значит, он снова подсел. Сглотнув комок в горле, я на негнущихся ногах прошел до приемной, встретив старшего Холмса, обменялся с ним приветствием, пошел следом, ровно до двери в палату Шерлока. Майкрофт не собирается заходить, он понимает, что это бесполезно, он сообщил, что детектив не реагирует ни на кого, он боится потерять его, он надеется, что я смогу помочь. Дверь открывается почти без шума, Шерлок лежит на кровати, выглядя, наверное, даже хуже, чем я. Капельница рядом. Холмс не открывает глаз, полностью игнорируя факт присутствия другого человека в помещении, скорее всего, даже не догадывается, что это я. Молчание царит в комнате, только звук штор, которые развеваются по ветру от внезапно холодного майского ветра, недавно были дожди. Я медленно дохожу до окна, закрывая его, так лучше. Сажусь рядом, уставившись на Шерлока, что выглядит не лучше трупов в морге. Говорить слишком страшно, горло сдавило судорогой, я стараюсь не выплеснуть обиду, злость и душевную боль, что скопилась в глубине. Тишина длится уже около пяти минут, если не больше, потому что счет времени я стал терять очень быстро после произошедшего. Она сидит в другом конце помещения, смотря как-то устало, снова произносит одними губами то, что повторяла на протяжении многих дней. — Хватит, — слова вырываются моментально, громко, достаточно, чтобы Шерлок открыл глаза. Его лицо вытягивается, пока потемневшими глазами он смотрит на меня, кажется, пытается понять настоящий ли я, действительно сижу ли в этой комнате. Он сглатывает, тянет руку, чтобы дотронуться, но быстро отдергивает, выглядя отчужденным, может даже напуганным. — Джон? — вопрошает он хриплым голосом, что так непривычно режет по ушам, видимо он долгое время молчал. — Джон? Джон. — Ты снова подсел, Шерлок? — наверное, это звучит очень сухо, потому что детектив отстраняется, все еще посматривает на мою руку, но поджимает губы и отводит взгляд, — что случилось? Дело не идет? А может Лестрейд не хочет давать тебе новые убийства? Скука съедает, потому что я переехал от тебя и больше не на ком ставить свои эксперименты? Почему-то меня срывает, я говорю и говорю, вываливая то, что как я устал от его шуток, от того, что он не заботится о чувствах других людей, какой он эгоист, настоящий социопат. Срываюсь почти на крик. Шерлок сидит с потемневшим лицом, молча глядит мне в глаза своими помутневшими серыми, не произносит ни слова, лишь изредка сглатывает. — Ты ушел, — произносит он тихо, когда я заканчиваю и утыкаюсь лицом в ладонь. — Потому что… — Я скучал, Джон, — говорит он, потом все же протягивает руку, кладет поверх моей, чуть сжимая, — настоящая… ты поможешь мне? — Сколько? — Чуть больше двух недель. — Кто смотрел? — Молли. — Ты знал? — Еще за неделю. Выдыхаю, он знал, понял почти с полуслова. Его рука все еще поверх моей, но это не тревожит. Все почти кажется нормальным, только вот таковым не является, я просто делаю одолжение умирающему, кому точно не знаю. Дыра в груди почти не болит, но озноб бьет по конечностям, проходя до самых кончиков пальцев. Я поднимаю голову, Она сидит за Шерлоком, Она улыбается, Она знает, что я соглашусь, шепчет губами: — Ты молодец. — Нет, — шепчу я в ответ Ей, так, чтобы Холмс не услышал, так чтобы поняла только Она одна. Шерлок отключается, организм требует отдыха. Я отпускаю его обратно на кровать, поправляю одеяло. Майкрофт ждет за дверью, он тоже знает, что я соглашусь.