Еда во время чумы

- Конечно, а ты как думал? - Не знаю, - смешался я, - мне кажется, мы уже так давно едим... - Ничего подобного. И потом, справедливости ради, это не горячее: это паста. - А что, паста - не горячее, что ли?! - Слушай, а ты, наверное, думаешь, что горячее - это то, что горячее на ощупь, да? - он наклонил голову и оценивающе меня оглядел. - А холодное - это… - Не горячее, - закончил я за него. - Ясно. Да у тебя сегодня прямо вечер открытий. На кухне он сгрузил посуду в посудомойку, налил воду в небольшую кастрюлю и поставил ее кипятиться. Потом поднял крышку другой, стоящей рядом, и сунул туда нос. Удовлетворенно хмыкнул. - Что там? - поинтересовался я. Вместо ответа он поднес ее мне. Я заглянул внутрь и увидел небольшие закрытые ракушки серовато-коричневого цвета. - Это называется вонголе, - он встряхнул кастрюлю, отчего ракушки подпрыгнули и уютно клацнули одна о другую. - Такие моллюски, их добывают в Неапольском заливе, и “спагетти алле вонголе” - это одно из самых типичных летних блюд. - Хм, - сказал я. - Чем-нибудь помочь? Он улыбнулся, потянулся ко мне губами, поцеловал. - Налей нам еще вина и посиди со мной. Или ты все же хочешь пиво?.. В холодильнике есть, если что. - Нет, вино подойдет. Я сходил в комнату за бутылкой, в кухне посмотрел ее на свет. - Осталось не так много… - Ничего, есть еще одна. Бокал он брать не стал - давил ножом дольки чеснока на разделочной доске, - и я дал ему глотнуть из своего. Он благодарно кивнул и стал быстро покрывать глубокую сковороду паутиной из нитей оливкового масла. - Есть вариант с томатами, in rosso. Как ты понимаешь, если куда-то можно добавить томаты, то неаполитанцы этот шанс ни за что не упустят… Я усмехнулся. - … но мы сделаем in bianco - “ин бьянко, белые”: с маслом и белым вином. Для этого обжарим чеснок и пару небольших кусочков перца-чили… Совсем немного, только для нотки… Вот так. И заливаем... Дай-ка мне вон ту бутылку. Это столовое, как раз для таких случаев... Проследив за его взглядом, я взял с полки початую бутылку. Он мельком глянул на этикетку, кивнул, вилкой выцепил подрумянившийся чеснок и чили, отложил их в сторону. Затем вывалил ракушки из кастрюли в сковороду и немедленно залил вином. Убавил огонь, плотно закрыл крышкой и поставил таймер. - Их ни в коем случае нельзя передержать, - подмигнул он заговорщицки. - У нас есть ровно пять минут - как раз чтобы отварить спагетти. Посолив кипящую воду, он быстро разломал спагетти пополам, бросил их в кастрюлю и потянулся мимо меня за ложкой. Отодвигаясь от ящика, чтобы ему было удобнее достать, давая ему это мнимое преимущество, в которое он тут же легкомысленно поверил, я обхватил его свободной рукой и, пока он не успел сообразить, прижался губами к шее. Мягко вобрал кожу в рот и пососал. Продолжая шарить рукой в ящике, он удовлетворенно замычал, по инерции подаваясь навстречу, а потом пробормотал: - Подожди, подожди… - Угу, - не переставая вылизывать, я скользнул рукой вниз, по плечу и груди к животу, на секунду задержался на поясе домашних штанов, а потом коварно огладил член. - Ты делай, что делал… Разве я мешаю?.. Он засмеялся. - Ты не поверишь, но да: мешаешь. - Прости, - потирая чуть сильнее, языком я поднялся к скуле, захватил в рот заалевшую мочку уха. - Прости… Пару раз толкнувшись мне в ладонь, разрешая себе это секундное удовольствие, в следующее мгновение он опомнился: нетерпеливо рыкнул, схватил за руку и завел меня себе за спину. В отместку я пихнул его пахом, а потом замкнул пальцы у него на животе в замок. Он засмеялся. - Если спагетти слипнутся, ты будешь виноват. - Хорошо. - И будет невкусно, - улыбаясь, предостерег он. Затем достал из ящика ложку и стал помешивать в кастрюле. - Все равно съем. В качестве закрепления взятого обязательства я поцеловал его в плечо прямо через футболку, потом прижался щекой и обнял сильнее. Негромко хмыкнув, он покосился назад, а потом, продолжая помешивать, накрыл мою ладонь своей. Чем-то пахнет - не знаю, чем, но вкусно. А у вас ничего случайно на пол не упало? А облизать ничего не надо?.. Краем глаза заметив движение, я увидел в дверном проеме черный нос, любопытно принюхивающийся к воздуху, хитрый глаз и всклокоченную бороду. Обладатель всех этих несомненных достоинств стоял на пороге, не решаясь, впрочем, зайти без команды, и вилял хвостом. - Кажется, тебе пришли помочь, - заметил я, чуть разворачивая его от плиты. - Уно!.. Хозяин! Хозяин мой!.. Я спал, а потом проснулся!.. Я так соскучился! Продолжая разговаривать с собакой, он мелко порубил на доске листики петрушки, потом поставил в раковину дуршлаг и слил спагетти. Бросил их обратно в кастрюлю, слегка приправил оливковым маслом - уже другим, с какими-то веточками и листочками прямо внутри бутылки, сбрызнул перцем из мельницы и быстро перемешал. Закончив приготовления, выложил спагетти на две большие тарелки, свернул их в виде гнезд. - А теперь - самое главное. Смотри. Едва он приподнял крышку сковороды, как наружу вырвался плотный благоухающий пар, тут же разнося по кухне головокружительный запах готовых морепродуктов, томленых в вине, чесночно-пряном масле и собственном соку. - Ммм, - протянул он. Выключив плиту, он аккуратно помешал моллюски, чтобы все они равномерно покрылись душистым соусом, выбросил нераскрытые, а остальные переложил в центр гнезд спагетти. Ложкой собрал бульон на дне и щедро полил сверху. Наконец посыпал петрушкой и капнул лимонным соком. - Пальчики оближешь. Аромат, который поднимался от тарелок, не оставлял в этом ни малейшего сомнения. Несмотря на обилие закусок, я снова почувствовал голод - неожиданный и назойливый. Оттянув футболку у ворота, я напоследок поцеловал его у основания шеи, а потом разжал руки и отошел. Он встретился со мной взглядом и мягко фыркнул. - Какой ты у меня все-таки ласковый, котеночек. Чтобы не сильно зазнавался, я ущипнул его за бок. Балансируя с двумя тарелками в руках, он дернулся и засмеялся. - Бери приборы. И хлеб - я уже порезал, вон он, на столе. - Ты думаешь, нам понадобится еще и хлеб? - с сомнением спросил я. - Вот увидишь. Мы вернулись в комнату, на пороге я вновь невольно задержался. - Все же неплохо, правда? - он усмехнулся и первым прошел вперед. - Не то слово... Переход из кухни с привычной обстановкой и привычной ранней весной за окном в какую-то совершенно иную реальность, в по-летнему сочную, изумрудно-зеленую долину, подсвеченную мягким закатным солнцем и согретую далеким шумом прибоя, по правде говоря, казался сюрреализмом. Я на секунду прикрыл глаза, настраиваясь, а потом сделал первый шаг. “Трава” ласкалась к подошвам, щекотно лизала пальцы, по-прежнему создавая полное впечатление настоящей. Положив хлеб на раннер, я помог ему с тарелками. Потом разложил приборы, а он принес из кухни новую бутылку той же марки, провернул крышку. Снова понюхал у горлышка. - Знаешь, в следующий раз надо будет сделать “Bistecchina alla Napoletana” - стейк. Тонкие ломтики говядины или телятины обжариваются с ветчиной, грибами и лимоном. Очень вкусно. - Не сомневаюсь. - Да, а к нему возьмем “Амароне”. - Это что? - Amarone della Valpolicella, - он кивком дал знак подать ему бокалы. - Это такое красное сухое вино, которое делают на северо-западе, в Венето. Его выдерживают от двух до девяти лет, и оно считается самым престижным вином региона. - И чем же оно такое особенное? - Ну, - он поставил бутылку, окончательно устроился и взял в руки тарелку, - фактически, его делают из изюма. Высушивают виноград, чтобы убрать влагу и повысить концентрацию сахара в ягодах. От этого вино получается очень насыщенным, сложным по букету, зрелым. Со спелыми, раскрывающимися ароматами сушеной черной вишни, сливы или меда. И текстура у него такая… - Какая? Он почмокал губами, чтобы лучше распробовать воображаемый вкус. - Бархатная. - Бархатная, - зачем-то повторил я, непроизвольно улыбнувшись под нос. - Чему ты улыбаешься? - Не знаю, - я пожал плечами. - Просто. Все как-то… хорошо. Улыбаясь в ответ, он перегнулся через раннер и поцеловал меня. Потом привычно потерся носом, ласково подмигнул и снова сел ровно. Кивнул на тарелку, делая знак начинать. Я последовал его примеру, намотал на вилку спагетти и отправил в рот. Cоус оказался нежным и легким, с характерным вкусом морепродуктов, оттененным свежестью цитруса и зелени. Сочные, шелковистые мидии таяли на языке. - Ты знаешь, - заметил он, - все, что ты ел сегодня - это такие простые и общеизвестные блюда, их готовят, наверное… столетиями!.. - Правда? Я с удовольствием облизал гладкую внутреннюю поверхность ракушки, высасывая сок. - Да. И, тем не менее, каждая семья считает, что только у них готовят правильно - по самому главному рецепту. Который, конечно, держится в строжайшем секрете. - Даже сейчас, когда все можно найти в интернете за полсекунды? - Тем более сейчас! - воскликнул он с напускным удивлением. - Кто же будет выкладывать правильный рецепт на всеобщее обозрение?! Сам посуди!.. - Действительно, - я усмехнулся. - Нет… Правильный рецепт - “тот самый, главный”! - охраняется, как сокровище, и каждая хозяйка знает, что это у нее он - “самый-самый”, а у всех остальных - так, имитация... Как ее дети и внуки - “самые-самые”: самые умные, самые красивые и прочее. - Нана тоже вам говорила, что вы самые умные?.. Или тебе только про “самые красивые”? Он только что положил в рот новую порцию спагетти, в многозначительной тишине дожевал, потом хитро глянул на меня, поцокал языком, покачал головой. - Какой ты все-таки завистливый. - Конечно, - покладисто согласился я, - и главное: тут определенно есть, чему. Так говорила? - В общем, да, - он хмыкнул - тепло и с нежностью, как всегда, когда вспоминал ее. - Но чаще чужим, чем нам. В глазах всего мира мы были самыми прекрасными внуками, которых только можно пожелать. Просто идеальными, даже если разбивали что-то или кто-то из соседей приходил жаловаться на шум. Говорила: “Ma scusatemi, i bambini sono bambini” - “Вы уж простите, но дети - это дети”. Но зато потом… - Ругала? - я улыбнулся. - Не то слово! - он улыбнулся тоже. - Закрывала дверь и начиналось: “Как вы могли!.. Кто вам разрешал?.. Почему вы такие непослушные?! Я все расскажу вашим родителям!..” Но никогда не рассказывала. Ругала, наказывала, но родителям - ни слова. Она вообще была с ними всегда… Он поблуждал по потолку глазами, поискал слово. - У них это называется la dolce fermezza - “сладкая твердость”. Когда ты добрый и строгий одновременно. Вот она такая и была всегда, Нана… - Вы много времени проводили вместе? - Угу, - он отхлебнул из бокала. - Если мы с Дани не пропадали где-то на улице, то она всегда была с нами. Ну или почти всегда: читала вслух, что-то рассказывала… Водила нас в парк или на набережную, на променад - там можно было бегать, сколько хочешь. И еще там были такие лотки - она нам покупала по мороженому или сфольятелле в коричневой вощеной бумажке... Когда я был совсем маленький, мы с ней рисовали по точкам - я тебе рассказывал. А еще она, знаешь… Собирала всякие маленькие коробочки. - Какие коробочки? - Разные, - он снова улыбнулся. - Из-под какой-то еды, как правило. Коробочки, маленькие бутылочки, фантики, этикетки… Мы с ней их рассматривали - особенно иностранные, хотя и свои, итальянские, тоже. Но особенно иностранные!.. И у нас была такая игра: мы передавали друг дружке по кругу эти коробочки и представляли, как там, в этих странах, откуда эта еда… Ну или Нана рассказывала, если знала. - Забавно… Он кивнул, поднял тарелку ближе к лицу, чтобы удобнее было наматывать пасту. - Да, еда была еще и путешествием, представляешь?.. - Что ты имеешь в виду? - Ну… Еда везде своя, правда?.. Вопиюще вкусная и восхитительно вредная. Я засмеялся. - Но это так и есть! - воскликнул он радостно. - Где ты видел, чтобы совершенно здоровая еда была такой вкусной, что язык можно проглотить?.. Такого не бывает! - В общем, да, - вынужден был признать я. - Понятно, что звание лучшего клиента “Бишлет Кебаб” - так себе достижение… В ответ на мой красноречивый взгляд он фыркнул с набитым ртом, затем прожевал и продолжил: - Но все равно: вкусная еда не может быть совершенно здоровой. А уж национальная кухня - тем более. И все же это именно то, что после поездки мы помним лучше всего. - Что - еду? - Да. Памятники и все такое - это если останется время, а первым делом надо вкусно поесть. Иначе зачем вообще было ехать?.. - Я не знал, что ты такой обжора, - заметил я. - Ты бы себя видел!.. - А что? - хитро глянул он. С неожиданно возникшей, какой-то щемящей нежностью, я вдруг снова подумал, что он мог бы быть сейчас где угодно. С кем угодно. С тем же Дани. Или с кем-то еще… А он был со мной. Сейчас, на этой нейлоновой траве, под светом искусственного заката, отрезанным границей входной двери от зараженного вирусом мира, на берегу несуществующего моря… В этой совершенно сюрреалистической обстановке он был самым реальным, что я только мог себе представить. Раскраснелся, блестел глазами, смеялся, болтал… Рассказывал, жевал, тянулся за бокалом, вспоминал. И в этих воспоминаниях не было ни горечи, ни грусти, ни вины - только солнечное, летнее счастье, радость, удовольствие... Он делился этим со мной. Он был со мной. Почему в это до сих пор было так сложно поверить?.. - Так что? - Ничего, - ответил я, сводя на нет шутку. - Ничего, мне нравится, когда ты рассказываешь. - Правда? - он улыбнулся и протянул руку, я прижал ее к лицу, поцеловал центр ладони. - Правда. Расслабленно и счастливо вздохнув, он ласково потер пальцами за ухом, у глаза, щеку. Я повернул голову и легко поймал губами подушечки. - Так ты говорил про вредное, - напомнил я, когда он снова взял вилку. - Вредное, да… Все самое вкусное - вредное. Но итальянцы предлагают с этим немедленное и безоглядное примирение. - И Нана предлагала? - В первых рядах! Она готовила, в общем, простую, незамысловатую еду, но было так, знаешь… - он усмехнулся, - так вкусно, что почти до обморока. - Вы ей помогали? Он кивнул. - Это одна из тех вещей, которые я очень хорошо помню. Дани не слишком, а мне всегда нравилось смотреть, как она готовит. Потом, когда я стал постарше, она доверяла мне делать что-то самостоятельно, но даже ребенком… Мы с ней что-нибудь размешивали в миске или она разрешала мне взбивать крем, или класть поверх мяса помидоры дольками, или перекладывать тесто в форму лопаткой... Ты бы знал, какие она делала открытые пироги со сливой!.. Воздушные, нежные!.. Ставила в духовку, и мы с Дани смотрели через дверцу, как поднимается тесто, как ярко-желтые в центре и насыщенно-фиолетовые по краю сливы покрываются глянцевой, блестящей корочкой, как они медленно оседают, словно утопают в мягких подушках… Потом она сыпала сверху сахарной пудрой через ситечко, и летний пирог вдруг покрывался снегом… Господи, это было ужасно вкусно!.. А струффоли?! Вообще-то это традиционно рождественская сладость, но она готовила их и летом - для меня. Шарики теста, быстро обжаренные во фритюре - душистые, в медовом сиропе, с апельсиновой цедрой, покрытые разноцветной посыпкой... Мечтательно закатив глаза, он покачал головой и причмокнул. - Это была какая-то кулинарная музыка. Симфония, а не еда. И готовила она, кстати, под музыку. Включала радио и… Ну ты видел, - он хитро глянул поверх бокала и подмигнул. Я улыбнулся и отчего-то слегка покраснел: вспомнил, как они напевали вдвоем, собирая на стол к завтраку в наше первое утро в Неаполе, и каким все казалось тогда… странным и непонятным, на грани опасного, но одновременно будоражащим, неизведанным, словно бы внутри бегали крохотные пузырьки игристого. - На кухне она всегда разрешала нам облизывать пальцы, - продолжил он. - Где-либо в другом месте это было строго запрещено, но что касается кухни… Мне кажется, именно тогда я и привык, что еда гораздо вкуснее, если есть руками. Хорошо помню, как она берет ложку, которой только что мешала соус или крем, проводит указательным пальцем по выемке, чтобы собрать самую вкусноту… А потом - в рот!.. Облизывает и ”ммм...” Он зажмурился и повторил: - Ммм… - Она всегда относилась к тебе, как к родному, да?.. - Всегда, - он открыл глаза и улыбнулся с такой нежностью, что на самую маленькую долю секунды меня вдруг кольнула ревность. - Откровенно говоря, я даже понятия не имею, почему… Родители дружили с ее детьми, но… Не знаю. Как бы там ни было, она никогда не делала различий между мной и Дани. Хвалила обоих и, если ругала, то тоже обоих - независимо от того, кто нашкодил… Она всегда была моей бабушкой, - закончил он, но в ту же секунду спохватился: - В том смысле, что у меня, конечно, есть “настоящая” бабушка - мамина мама, и ее я, разумеется, люблю, но это другое. Совсем другое. - Понимаю, - кивнул я. - А почему Дани не любил смотреть, как она готовила? - Не знаю, - он чуть свел брови, пожевал губу, подумал. - Мне кажется, он боялся крови или что-то в этом духе. Однажды Нана порезала палец - сильно, все полотенце было в крови, пришлось даже накладывать шов в больнице. И какое-то время потом он не мог спать - вскрикивал и просыпался, нас тогда даже развели по разным комнатам. Но потом вроде бы ничего - успокоился. - Как же он стал врачом? Если боялся крови?.. Он пожал плечами и снова взял бокал, отпил немного. - Не знаю, может, перерос. С другой стороны, насколько я мог понять, он и врачом-то стал из-за отца, а не потому, что ему этого сильно хотелось. Он вообще… На секунду он замялся, но почти сразу продолжил: - Он вообще многое делал не потому, что хотел или не хотел, а потому, что считал правильным в данным момент. Но, как ты понимаешь, - быстро глянув на меня, он покачал головой, - у нас не было возможности это обсудить. - А где он сейчас, ты не знаешь? По-прежнему в Риме или вернулся домой? - спросил я, старательно держа самую нейтральную ноту. Он не опустил глаза, не помедлил: - Нана сказала, что вернулся. Перевелся в госпиталь в Неаполе - теперь, когда у них такая тяжелая обстановка, его приняли сразу. - И он живет с Наной? - Сейчас, конечно, нет. Но он снял квартиру совсем рядом - приносит ей продукты к двери, а она ему с балкона на веревочке спускает ужин, - он вдруг улыбнулся, и меня кольнуло снова - самой крохотной, самой пустячной, самой незначительной занозой. - Так многие делают. - Ну и хорошо, - сказал я - быть может, чуть поспешнее, чем следовало. - Очень хорошо. А десерт у нас есть? - Ты уже закончил? Он кивнул на мою тарелку, где с одного края я сложил горкой пустые ракушки. - Да, было очень вкусно - правда. Спасибо. - Подожди, - он снова улыбнулся - но теперь уже определенно только мне, знакомой его-моей улыбкой. - Подожди, ты забыл самое главное. - Что? Вместо ответа он потянулся к хлебу, отломил кусочек и, ухватив за корочку, провел мякишем по тарелке, собирая со дна остатки соуса. - Иди сюда. Я подался ближе, открыл рот и принял на язык пропитанный, истекающий соком хлеб. Он подождал, пока я прожую, придвинулся и негромко, будто бы кто-то мог нас услышать, сказал: - Я люблю тебя очень. Слышишь? Потом поцеловал - со свойственной ему одному нежностью, и повторил: - Всегда только тебя. Я очень тебя люблю. - Очень? - спросил я, обнимая его за пояс. - Очень, - он снова коснулся моих губ своими. - Очень. Очень… - и, наращивая темп, с хохотом повалил на пол: - Очень, очень, очень, очень… очень!..