И небеса падут к нашим ногам

Смелые и свободные, мы отдаёмся нашему сейчас

      Земля встречает его ночной прохладой, сладким ароматом трав и свежестью пруда, и омега, лёжа на траве, ненадолго позволяет себе закрыть глаза, чтобы вслушаться в происходящее вокруг и прийти в себя после падения во сне. Его голова слегка кружится, а в теле ощущается непривычная слабость — когда он покидал Небеса в прошлый раз вместе с умирающими звёздами через Врата, такого не было. Он касается кончиками пальцев колосков, а небо перед глазами окаймляют их кончики, и он вглядывается самую его глубину. Их небо, Небесное, иное. По ночам они не видят звёзды, но видят множество других планет так близко, что иногда Тэхёну, когда его воображение разыгрывается, становится страшно от того, что они могут столкнуться. Одна из них, Зэра, видна прямо в его окно, когда он засыпает, и он часто рассматривает фиолетовые круги вокруг неё и то, как по ним движутся более мелкие планеты. Месяц у них перевёрнутый, лежащий, и он настолько большой, что, когда превращается в Луну, видно намного больше кратеров, чем с Земли, и это тоже удивляет омегу, когда он всматривается в выглядывающий из-под редких облаков Земной, крохотный.       Здесь всё иное, более простое, но от этого не менее привлекательное. На Земле всё кажется настоящим и реальным, а там, на Небесах, всё словно неживое. Здесь он всем телом и душой ощущает, как дышат деревья, как дышит каждая травинка, если постарается, то может даже услышать шум, оставляемый в воде пузырьками от движения рыб. Здесь дышится легче, и Тэхёну спокойнее. Он ощущает, что должен быть здесь, что он делает всё правильно, и только теперь понимает, почему ему было так тяжело на протяжении всего прошлого месяца: он сбегал от самого себя, от судьбы и диктующей её Вселенной, грозно нависающей прямо над ним. Она ясно дала ему понять, что он должен быть рядом с Чонгуком, когда их связь закрепилась в поцелуе, который никогда бы не связал их души, если бы они не были предназначенными друг другу изначально. Они должны быть вместе, и, наверное, именно потому, что Земля — дом Чонгука, Тэхёну здесь так хорошо, и именно потому он должен быть здесь.       Но вот что занимает его мысли ещё: неужели есть и другие способы пробраться на Землю, кроме как пройти через Небесные врата? Он совершенно точно знает, что никак не мог очутиться возле них, а это значит, что он перенесся в этот мир во сне, но разве это возможно? Во всех книгах сказано, что есть только один способ перемещения на Землю, и есть лишь одна щёлочка между их мирами — закрытые его отцом Врата. Если бы Тэхён не очутился здесь тем способом, каким он очутился, ему пришлось бы очень постараться, чтобы пересечь невидимую никем границу, потому что без последствий незамеченным удаётся остаться лишь в ночь звездопада. Однако он смог очутиться здесь без лишнего шума, незаметно от всех выскользнул, и, сдаётся ему, это их рвущиеся друг к другу души, связанные вместе, могли повлиять на рождение новой щёлочки, расцарапав грань между мирами. Но может ли такое произойти? Неужели связанные вместе души настолько сильны, что вместе могут сотворить подобное?       Он вдыхает сладкий травяной запах ещё и ещё, не может надышаться и решает, что обо всём этом подумает чуть позже — сейчас каждая его секунда драгоценна, и он не может тратить время на что-то кроме альфы, которого непременно нужно найти, и найти как можно скорее. Возможно, он что-то почувствовал и уже знает о том, что Тэхён снова явился в этот мир и ждёт его в императорском саду? Кроме того, на этот раз Тэхён сможет объясниться более понятно, сможет рассказать Чонгуку, который без остановки пытался найти малейшие ответы на свои вопросы, ждал встречи с Тэхёном не меньше, чем омега с альфой, обо всём, на что ему хватит времени.       Юноша, решая не терять ни секунды, привстаёт и осматривается, находя, что он появился там же, где исчез в прошлый раз — в том самом месте, где они вместе с альфой уснули, когда он посетил его впервые. Он поднимает взор к небу и ищет свою звезду, мерцающую всеми известными ему цветами с Земли, но не находит её на привычном месте, и только тогда поднимается, выходя на выложенную гравием дорожку и направляясь в сторону тусклого свечения факелов. И внезапно ощущает аромат Чонгука и замирает, оглядываясь по сторонам в поисках альфы. Он уверен, что император в саду, и он точно знает, что он в саду не просто так, что-то внутри подсказывает ему, что он почувствовал его.       Он, тот, с кем связана его душа, почувствовал, что Тэхён здесь.       Омежье сердце принимается биться быстрее прежнего, и он кладёт ладонь на грудь, ощущая его и пытаясь дышать реже и медленнее — желание поскорее увидеть его, узнать, в порядке ли он, ощутить его прикосновения становится настолько мощным, что он почти задыхается, закрывая глаза. А после срывается с места к тому направлению, откуда ощущается сарациновый аромат. Он почти оседает на кончике тэхёнового языка, когда он замечает в самом конце садовой дорожки его и останавливается, не решаясь пойти дальше и наблюдая за тем, как император выходит из сумрака деревьев ему навстречу, и он почти физически ощущает, как тот взволнован, обрадован и в то же время слегка напуган. Что, если всё происходящее — лишь их общая фантазия, сон, навеянный желанием попробовать запретное ещё раз? Что, если, когда он подойдёт к нему, когда они снова встретятся, Чонгук исчезнет, превратится в пыль, а Тэхён очнётся от сна в постели на Небесах? Ему не верится, не верится, что он и правда здесь, в нескольких десятках шагов от того, к кому рвётся и сердце, и тело, и душа, и он не решается пойти дальше, лишь безмолвно наблюдая за тем, как альфа приближается.       Он уже облачён в ночное одеяние по-императорски бордового цвета, а золотая вышивка на нём мерцает, когда он решительно, с каждым шагом всё быстрее проходит мимо факелов. Его тёмные, длинные, почти доходящие до пояса волосы, распущены, глаза мерцают в темноте, и Тэхён до сих пор не верит, боится, что если император подойдёт ближе, то всё это, кажущееся миражом, исчезнет. И прежде, чем альфа подходит так близко, что его аромат уже окружает его полностью, обволакивает слишком реально, чтобы это было сном, он закрывает глаза, ощущая, как попадает в тёплые крепкие объятия любимого человека. Омега не уверен, чьё сердцебиение он чувствует, когда альфа обнимает его сильнее и зарывается носом в его серебряные светлые волосы, вдыхая снова кажущийся знакомым по неизвестной ему причине жасминовый аромат так глубоко, как может. Тэхён позволяет себе поддаться и тычется носом в альфью шею, вдыхая его аромат и пытаясь запомнить его, чтобы, когда тот пропадёт, всегда иметь возможность вспомнить его мускусную сладость. Он цепляется за Чонгука с такой силой, что, кажется, ни одна сила мира не заставит его отпустить. Не сейчас. Он слишком желал этого, слишком долго хотел вновь увидеться, чтобы позволить себе отпустить его так быстро.        — Я скучал, — шепчет император и смотрит прямо в его глаза, и Тэхён ощущает, как ему снова становится труднее дышать, когда он вглядывается в самую глубину тёмных, мерцающих в темноте чонгуковых глаз. Альфа нежно оглаживает его скулу, с тёплой, словно не верящей в происходящее улыбкой рассматривает его, прижимаясь лбом к его, и Тэхён не смеет ни на секунду закрыть глаза, чтобы запомнить каждую деталь в его лице, пока его дыхание становится резче, а в самой глубине тела загораются золотые искорки. — Не верю, что снова могу увидеть вас.        — Мне кажется, что это сон, Ваше Величество, — признаётся юноша, укладывая ладони на широкие плечи. Чонгук тычется носом в его щёку, и их губы непозволительно близко друг к другу, так, что Тэхён почти ощущает тепло чужих на своих, но Чонгук медлит, словно боится так же, как он, что, когда прикоснётся, Тэхён исчезнет. Омега прикрывает глаза и, пытаясь унять дрожь в теле, решает, что он пожалеет, если не попробует и не узнает, правда ли это. И они не смеют терять время, которого у них не так много, даром, медлить — непозволительная роскошь для них, и Тэхён хочет взять от момента всё, даже если это сон. — Прошу, сделайте это. Докажите, что это реальность, — он почти прижимается своими губами к чужим, но не решается — в нём слишком мало смелости для того, чтобы сделать это. В нём достаточно смелости для того, чтобы поставить свою и чужие жизни под угрозу, в нём достаточно решимости для того, чтобы нарушать древний запрет собственного отца, но недостаточно решимости для того, чтобы поцеловать альфу. Он слишком боится того, что всё это окажется миражом, что, когда они прикоснутся друг к другу, тепло чужого тела исчезнет, и это сейчас пугает его больше, чем что-либо на свете.       Но Чонгук понимает и идёт навстречу, принимает тэхёнову слабость и первым накрывает его губы своими. Тэхёну кажется, что он рассыпается, и ноги его не держат, но Чонгук крепко удерживает его за талию, прижимая к себе и позволяя своим губам ласкать чужие жадно и настойчиво, но всё равно нежно, не смея ни на секунду оторваться от пылающих губ юноши. Он покусывает его губы, сминает, проходясь по ним языком, а когда теряющий контроль и обессиленный Тэхён, цепляясь за его плечи, раскрывает рот, проскальзывает в него своим языком, тут же ощущая чужой, несколько робкий, но тянущийся навстречу. Тэхёново тело горит, и он перестаёт чувствовать что-либо кроме чужих губ на своих, вплетая пальцы в волосы императора и прижимаясь так близко, как может, желая, чтобы вокруг него остался лишь аромат Чонгука, сладкий, но с горчинкой, свойственной альфе, пережившему горе. И сердце Тэхёна снова сжимается от воспоминания о боли альфы, и он целует в ответ с ещё большим желанием, понимая, что объятия Чонгука — это его самое любимое с этих пор место, и даже качели в его саду на Небесах не сравнятся с ощущением лёгкости, которую дарят ему прикосновения Чона.       Тэхён целует так, словно боится, что Чонгук всё же исчезнет, цепляется ладонями за альфьи плечи, жмурится в страхе, что не выдержит, если он исчезнет на его глазах, но когда император прерывает поцелуй, с волнением смотря на жмурящегося омегу, когда просит его открыть глаза, он поддаётся. И видит перед собой только не имеющие дна глаза Чонгука, искрящиеся на самой глубине. Только в этот момент он осознаёт: прямо сейчас всё более, чем реально.

***

       — В нашу первую встречу вы сказали, что пришли первый и последний раз. Это было глупо, но я не верил этому, как будто знал, что вы придёте вновь, хотя всё то, что находится в моей голове, говорило, чтобы я не надеялся на что-либо большее. Однако, вы здесь снова, — Тэхён опускает взгляд и улыбается: император действительно ожидал его возвращения, и теперь омега, кажется, впервые в жизни понимает, что подразумевают Небесные люди, говоря о том, что однажды в душе каждого зацветает сад. В нём, кажется, расцветают тысячи нежных цветков, когда они с альфой остаются наедине в его покоях, и он не сводит с него взгляда, наблюдая за тем, с каким интересом юноша рассматривает всё ещё не изведанное его взглядом. Тэхён ощущает, как цветок за цветком распускается, а их нежные лепестки оглаживают его душу ласково, трепетно, мягко и тепло, и ему хочется, чтобы сад в его душе цвёл как можно дольше. Чтобы эта ночь, пахнущая сладостью травы, влажностью, пахнущая самой Вселенной, ночь, дарящая ему столь нежные взгляды альфы, никогда не кончалась.        — Здесь, в вашем мире, всё и правда иначе, — Тэхён, стоя напротив в полный рост окна, выходящего прямо в императорский сад, наблюдает за мерцанием звёзд на темнеющем небосклоне. Ночь ещё только-только берёт всё в свои руки, ласково укрывая прохладой и одаривая людей свободой мысли, отпуская души и даря откровенность, поэтому у них ещё есть время до рассвета, и омега не торопится. Ему не хочется спешить так, словно это последняя их встреча, как он делал это в прошлый раз, потому что он верит — она не последняя, и он ещё не раз сможет встретиться с императором. — Ваши покои так отличаются от моих, — задумчиво подмечает юноша, оглядывая освещённую факелами просторную комнату. — Здесь даже небо другое…       Всё здесь в красно-золотом: слегка развевающийся на ветру балдахин кровати, стоящей прямо напротив окна, богатый мягкий ковёр на полу, где нашёл себе место император, неотрывно следящий за ним, отделка комнаты, сверкающая золотым в свете огня. Комната Тэхёна совершенно иная, выполненная в нежных тонах, а весь их дворец высечен из белого мрамора, и поэтому бамбуковый, в один этаж Земной дворец кажется ему чем-то необычным, по-настоящему величественным. Всё здесь кажется ему не таким, совсем не таким, но он чувствует, как тянется к этому, словно был рождён для того, чтобы пасть на Землю и провести жизнь здесь, чувствует, что Земля принимает его — он ощущает это на необъяснимом, невидимом уровне по тому, как шуршат листья в саду, по дыханию ночи, неспешному, медленному, по тому, как щебечут ночные птицы, по тому, как плещется вода, по тому, как медленно, тягуче горит огонь. Это одна из его способностей — чувствовать природу, и он ощущает, как земная принимает его, раскрывается, обнажая все свои тайные мысли и чувства, то, о чём может узнать лишь он, то, о чём может услышать лишь он. Тэхён вглядывается в сумерки, рассматривая сад в темноте, когда ощущает, как сзади за талию его обнимает Чонгук, укладывая голову на его плечо. Омега задерживает дыхание, ощущая, как бешено бьётся его сердце от одних лишь объятий с императором.        — Надеюсь, вам нравится здесь не меньше, чем там, где вы живёте, — шепчет он. Тэхён ощущает, как его аромат окутывает, и расслабляется в чужих объятиях окончательно, улыбаясь, когда по его телу разливается тепло. Не важно, как трудно им будет в дальнейшем, не важно, что их ждёт потом, главное, что сейчас им хорошо и спокойно рядом друг с другом, и омега будет цепляться за новые сейчас как можно крепче, чтобы выдержать то, что ожидает их потом. Внутри него всё трепещет от того, что император рядом, и ему не нужно ничего более, чем то, что у него есть сейчас, потому что, кажется, словно у него есть всё счастье этого мира. — У меня так много вопросов к вам, — альфа трётся кончиком носа об омежью шею, вдыхая его сладкий лёгкий аромат. Тэхён отдал бы всё ради того, чтобы остаться в этой пахнущей сладостью ночи навсегда, чтобы они никогда не узнали, что ждёт их в будущем, потому что он знает — их ждёт не одно лишь счастье. Он чувствует, что однажды за совершённое придётся расплатиться, и знает, что цена будет высока, однако, то, что он испытывает сейчас, стоит этого.        — Теперь вы можете узнать обо всём том, о чём так хотели узнать, — тихо отвечает Тэхён. — С рассветом я снова уйду, но, обещаю, что вернусь следующей же ночью, поэтому у вас будет много времени для того, чтобы узнать всё, что вас интересует, — объясняет омега. Ему, честно говоря, не верится, что он и правда может вернуться следующей ночью, что теперь может остаться незамеченным, что теперь сможет каждую ночь видеть альфу.— Это время… Время, которое мы провели порознь, оно показалось мне ужасно долгим, хотя у нас оно ощущается иначе. Дни тянулись так медленно, словно кто-то специально растягивал их, чтобы это стало ещё более ощутимым. Когда я спускался к вам той ночью, не думал, что уйти и не вернуться будет настолько сложно, что я не смогу противостоять этому, — нежно улыбается омега, носом тычась в скулу альфы и вдыхая его терпкий аромат глубже. Чонгук медленно, словно боится спугнуть, словно до сих пор не верит, что омега здесь, и любое резкое движение лишит его миража, поворачивается к юноше, чтобы накрыть его губы в поцелуе, и Тэхён вновь тает в нежности, с которой альфа обнимает его и отдаёт тепло собственного тела.        — Почему я так хочу делать это снова и снова? Мы почти не знаем друг друга, даже несмотря на то, что мне кажется, словно мы виделись раньше не только во снах, но когда вы рядом, я ощущаю безграничное тепло внутри, хочу касаться — шепчет Чонгук в его губы, пока его руки отдают тепло чужому телу — Тэхён ощущает их жар через тонкую светлую ткань. Всё, что император испытывает — противоречиво. Он знает этого омегу совсем немного, знает лишь его имя и то, что он с Небес, из другого мира, и он не понимает, как в нём могли родиться чувства, испытываемые им. Его тянет к омеге, непреодолимо тянет, и он скучал, безумно скучал по нему всё то время, когда его не было рядом, и он хотел увидеть его снова так, словно уже влюблён в него, но всё это кажется невероятным и чем-то из ряда вон выходящим, потому что чувства, которые он испытывает, слишком глубоки для того, кто не знает о Тэхёне практически ничего, он ощущает, как они оседают в нём и разрастаются цветами, распускаясь и заполняя его всего. Однако он не понимает, откуда в нём могло зародиться что-то подобное после одной лишь проведённой вместе ночи, и пока разум блуждает в поисках объяснений, всё внутри переворачивается с ног на голову от одного лишь взгляда из-под пышных ресниц. И как бы безрассудно это по его мнению ни было, он хочет большего, хочет, чтобы эти чувства становились лишь крепче.        — Я знал, что вы будете взволнованы этим, — хихикает омега, и Чонгук замечает в его глазах взрывающиеся искры. — Я постараюсь объяснить как можно более понятнее, но… Всё, о чём я буду говорить… — омега несколько смущается, опуская взгляд и кусая губы, словно не решается сказать о чём то, а альфа тычется носом в его щёку, подталкивая. — Это может показаться чем-то нереальным, возможно, даже враньём, потому что всё это — иной мир, мир, о котором вы не знаете ничего, и, я боюсь, что вы не поверите мне, что всё, что я буду рассказывать, покажется вам смешным. Мне хочется, чтобы вы верили, потому что всё, о чём я буду рассказывать — более, чем реально, — Тэхён волнуется, всерьёз волнуется о том, что император не станет его слушать — если в прошлый раз он был раздавлен болью и был готов на всё ради того, чтобы избавиться от нее, если в прошлый раз он был в отчаянии, на этот раз он вполне может не поверить во всё сказанное даже несмотря на то, что о существовании второго мира знает ещё от матери.        — Можете не сомневаться, я поверю каждому вашему слову, — обещает альфа, и Тэхён верит ему, вглядываясь в мерцающий светлячками сад и светящиеся на небе, над тёмными, грузно, величественно возвышающимися над ними ивами, шелестящими своими сухими листьями, звёзды. Он знает, что есть вещи, которые объяснить будет трудно, знает, что привыкший к земной жизни император, пусть и знает от матери о второй мире, пусть и верит в него, с трудом сможет понять всё то, что Тэхён понимал с самого детства. Для императора его мир — словно сказка, овеянная тайной и волшебством. Для Тэхёна мир, в котором он вынужден жить, не является настолько красочным, красивым и сказочным. Теперь, побывав на Земле, он понимает, что там всё словно не живое, но объяснить это невозможно, потому что всё это основано на его чувствах и впечатлениях, и он не уверен, что сможет подобрать нужные слова. Однако некоторые вещи он может постараться объяснить.        — Вы чувствуете всё это, так как мы связаны. В нашем мире существует легенда о том, что некоторые люди связаны друг с другом невидимыми нитями, которые невозможно разорвать, даже если они находятся далеко друг от друга. Даже если находятся в разных мирах, как мы с вами, — Чонгук сплетает пальцы с омежьими, пока Тэхён, ощущая его тёплое дыхание на виске, рассказывает. — Эта связь выше всего на свете, но встречается подобное очень и очень редко. За всю свою жизнь я не видел ни одной предназначенной, так их называют, пары, хотя один из братьев рассказывал мне об этом. Однако и живу я не так долго, поэтому не могу трезво судить о чём-то подобном, — Тэхён на некоторое время замолкает, вглядываясь в месяц, тонкий, хрупкий, словно подвешенный на ниточке самой старушкой Вселенной. — Мы с вами предназначенные, и поэтому вы ощущаете подобные чувства, поэтому их ощущаю и я. То, что произошло той ночью… Поцелуй, — щёки Тэхёна загораются против его воли — он никогда не говорил о чём-то подобном с кем-либо, и то, как прижимается к нему Чонгук, как он ощущает жар его тела сквозь их одеяния, несколько смущает, заставляя сердце биться чаще. — Он закрепил нашу связь на никем не виданном уровне. Теперь наши чувства будут лишь расти и крепнуть, пока мы будем узнавать друг друга всё больше и больше, становиться ближе и ближе. Встреча предназначенных обычно предрешена, потому что Вселенная делает всё ради того, чтобы они встретились, делает всё ради того, чтобы судьба их настигла и то, каким образом я попал к вам сегодня, доказывает это, потому что до сих пор я знал лишь один способ спуститься.        — Значит, вы спустились не сами? Мать рассказывала, что высшие существа, принадлежащие к многоуважаемым старым родам и королевской семье, имеют определённые способности, и вы беспрепятственно можете спускаться, а раньше и вовсе были времена, когда спускаться могли все. Однако вы не появлялись весь этот месяц, и, полагаю, если я понимаю всё верно, не по своей воле, — Тэхён тепло улыбается, разворачиваясь к альфе лицом, укладывая ладони на его грудь и слегка поднимая голову, чтобы взглянуть в его глаза, пока чужие ладони скользят к его талии, обнимая.        — Полагаю, ваша мать намного старше, чем я предполагал… Иначе она не могла узнать о том, что когда-то были времена, когда люди с Небес с лёгкостью посещали Землю. Знаю, что здесь, на Земле, не так много возможности узнать о моём мире, и, полагаю, она была знакома с кем-то оттуда, иначе узнать о подобном не могла, — Тэхён кусает губы. Он не предполагал, что мать Чонгука знает так много о его мире, не предполагал, что познания альфы будут столь глубоки, и это кажется ему странным, но он решает узнать об этом чуть позже. У них есть время всего мира, и вся Вселенная, как кажется Тэхёну, замерла в эту ночь лишь ради них двоих, боясь даже вдохнуть, поэтому им некуда торопиться. — Однако сейчас всё не так. Теперь спускаться могут лишь самые высшие из нас, принадлежащие к королевской семье, хотя даже мои братья утратили эту способность. Никто не знает о причинах, но когда Его Величество закрыл Врата на Землю, постепенно люди стали терять силы, и я пытался узнать об этом хоть что-то, но, думаю, история скрыта. Теперь спускаться на Землю разрешено лишь Его Величеству, хотя и он теперь стал слишком слаб для этого. В ту ночь, когда я спустился в первый раз, я нарушил древний запрет, спустился со звездопадом именно потому, что только так мог остаться незамеченным. Вы, полагаю, должны знать и о звездопаде, верно? — он заглядывает в альфьи тёмные глаза.        — Вы правы, мать рассказывала и о нём. В одну единственную августовскую ночь звёзды сыпятся на Землю, покидая Небеса, и происходит это лишь когда жители Небес умирают — раз в год, — Тэхён кивает, удивляясь познаниям альфы ещё больше. Он не думал, что Чонгук действительно знает о предназначении звездопада. — Удивительно, как чья-то смерть может выглядеть настолько завораживающей и пугающей одновременно, когда звёзды, искрясь, спускаются, вспыхивая на миг, а после потухая, — и сердце Тэхёна бьётся быстрее, когда он слышит эти слова. Так о звездопаде говорили на Небесах лишь те, кто видел его с Земли. — Но каким образом вы спустились на этот раз?        — Это… Это было странно, — Тэхён задумывается, вспоминая все испытанные им недавно ощущения и прислушиваясь к своему ослабшему от полёта и словно ставшего более лёгким телу сейчас. — Я словно находился во сне, но теперь понимаю, что чувствовал себя иначе. Я мог контролировать это и помню всё в мельчайших подробностях до сих пор, что странно — обычно сны стираются из памяти почти сразу, как только ты просыпаешься. Я был на краю пропасти, и это уже не впервые, такие сны посещали меня на протяжении всего месяца — каждую ночь я слышал ваш взывающий ко мне голос. Но сегодня это было… Иначе. Более реалистично и осязаемо, а ощущение слабости в теле из-за прыжка в бездну ощущается до сих пор. Я летел на дно долго. Дольше, чем это было, когда я спускался со звездопадом. А потом внезапно оказался у вашего пруда, в том месте, где в прошлый раз я покинул вас, и меня уже окружали травы и деревья. Вселенная сама направила меня к вам, так как наши души стремились друг к другу, полагаю, именно поэтому она нашла лазейку между мирами.        — Вы устали, — альфа, заметивший это, с нежностью оглаживающий его щёку, не спрашивает, утверждает, но Тэхён мотает головой в знак отрицания, хотя тело действительно держится на ногах с трудом. Император, однако, не слушает, подхватывая его, широко распахнувшего глаза и вцепившегося в его плечи, на руки, а после Тэхён оказывается на его богато обустроенной кровати с шёлковым бордовым постельным бельём. — Вам всё же нужен отдых, — шепчет он, укладываясь рядом, пока омежье сердце отбивает бешеный ритм — он никогда, естественно, никогда не был в одной кровати с альфой, и всё, что происходит сейчас, в новинку для него. Тэхён хлопает глазами, рассматривая подсвечивающееся факелами лицо лежащего рядом и слегка возвышающегося над ним от того, что удерживает тело на локте, альфы, а его грудь часто-часто вздымается от волнения. — Вы взволнованы больше, чем я думал, — посмеивается император, оглаживая его лицо ладонью.        — Вы… Вы сделали это так внезапно, — смущённо лепечет омега, пока его ресницы подрагивают, а Чонгук лишь коротко улыбается, следуя желаниям и склоняясь, чтобы вовлечь его в поцелуй. Их губы смыкаются, и альфа медленно нависает над юным дрожащим телом, пока Тэхён не слушающимися пальцами хватается за чужое одеяние и цепляется за него, жмурясь и забывая дышать, пока чужие, сухие, тёплые губы обнимают его. Тело Чонгука тёплое, и Тэхён тянется к нему, не может не тянуться, желая получить как можно больше прикосновений, а альфа лишь даёт ему всё, что, как он чувствует, омеге нужно: целует, прикасается, ласкает. — Ваше Величество, — омега отстраняется первым, с трудом, потому что император тянется ближе, но всё же останавливается, глядя в его глаза, и некоторое время они молчат, лишь вглядываясь в ещё неизведанные манящие глубины и обмениваясь дыханием. — Негоже прерывать наш разговор таким образом… — Тэхён отводит взгляд до сих пор трепещущих ресниц, скрывая за ними во взгляде желание продолжить.        — Я помню, что мы вели разговор, но слишком сложно не делать этого, когда вы наконец-то так близко, — он снова оглаживает его щёку, с нежностью и теплотой во взгляде рассматривая юношу, который вглядывается в самые глубины тёмных, тёплых, мерцающих в сете огня глаз. — Хотел узнать, кем вы являетесь на Небесах по статусу, — он тычется носом в омежью щёку, оставляет на ней поцелуй и всё же заставляет себя вернуться в прежнее положение, обещая вернуться к поцелуям чуть позже — желание нежить этого омегу в своих объятиях, никогда не выпускать, слишком велико для того, чтобы он сопротивлялся ему, и теперь он понимает, почему испытывает это, и он готов, искренне готов подчиниться этому влечению.        — Принцем, одним из младших, — отвечает Тэхён. — Полагаю, нужно ответить и на вопрос о моём возрасте. По Земным меркам мне уже почти восемнадцать. По Небесным почти сто восемьдесят, — глаза Чонгука расширяются, а брови сходятся к переносице, и Тэхён хихикает, пряча улыбку за ладонью. Он предполагал, что в качестве реакции на подобное увидит именно это выражение лица, и его пальцы сами собой тянутся, чтобы разгладить морщинки, образовавшиеся на лице возвышающегося над ним альфы. — Это трудно объяснить, но течение времени здесь и его бег там — разные вещи. Оно даже чувствуется по-разному, и стареем мы медленнее, поэтому и живём дольше. Я родился намного раньше, чем родились вы, хотя, как мне известно, вам исполнилось двадцать девять в этом году, — альфа кивает. Он и не думал, что столь юно выглядящий омега окажется намного старше него, и это немного сбивает с толку.        — Значит, тот поцелуй скрепил нашу связь? Но, выходит, нам нельзя быть вместе, — Чонгук хмурится, а тэхёново сердце отбивает всё больше и больше ударов, потому что, как бы больно от этих слов ни было, это правда, и прямо сейчас они не должны быть вместе. Тэхён хмурится. Нет, наоборот. Если Вселенная связала их души, они должны быть вместе, потому что это то, что суждено им самой судьбой, и, как показывает его опыт, Вселенная всегда найдёт способ, чтобы они оказались вместе, даже если не могут, потому что для неё границ между Земным миром и Небесным не существует. — Что, если ваш отец узнает о нашей связи, разгневается и захочет разорвать её? Полагаю, он очень силён, и этого мне понять не дано, — хмурится альфа.        — Если бы не тот поцелуй, у него бы, возможно, это и вышло, хотя я сомневаюсь в том, что могущество его силы настолько велико, чтобы он пошёл против Вселенной. Однако, не стоит забывать, что он уже пошёл против неё, нарушив многовековое единство, и, следовательно, из личных побуждений. Полагаю, он, если бы не стал терять свои силы, смог бы провернуть что-то подобное посредством вырывания душ из наших тел, но… — Тэхён ощущает, как щёки снова заливает румянец. — Тот поцелуй… Он был не обычным. Думаю, вы могли понять это по тому, что вам стало легче, — во внимательном взгляде альфы омега наблюдает отголоски боли, и его собственная душа тут же отзывается, а сердце сжимается от тяжести. — Первый поцелуй омег на Небесах навсегда привязывает его к тем, кому они его отдали, и никто не вправе разлучить их с тем, кому они подарили его — это один из грехов. Особенно крепкой получается связь предназначенных, скреплённая первым поцелуем. Он словно обещание, что они никогда не разлучатся, что будут верны. Отдавая поцелуй, омега навсегда обещает себя тому, кому решил подарить свою душу и всего себя, поэтому нашу с вами связь уже не разрушить. Это неподвластно никому, кроме того, он имеет целительную силу. Связывая души, он помогает облегчить чьи-либо страдания, — Чонгук всё ближе и ближе, и Тэхён ощущает, как их сердца тянутся друг к другу, и он не может противостоять этому — тянется к альфе сам, чтобы вмиг соединить губы в поцелуе.       Император вжимается в его губы своими горячо, почти обжигающе, но мягко и уверенно, трепетно, пока Тэхён обвивает его шею руками и вынуждает почти лечь на себя, удерживая вес на локтях — Чонгук осторожничает с хрупким омежьим телом, сломать своим напором боится и нескончаемо целует, не смея оторваться от притягивающих к себе губ, пока омежий сладкий аромат оседает на языке. Тэхён снова пытается остановить его, но Чонгук, словно опьянённый осознанием того, что юноша уже отдал себя ему, урчит о том, что они ещё успеют о многом поговорить и многое обсудить в следующие встречи, ведь Тэхён пообещал, что теперь станет приходить каждую ясную ночь. И юноша поддаётся, тая под раскалённым телом и вжимаясь в него, пока альфьи руки жадно трогают его слегка выгибающееся под ласками тело — Тэхёна никто не касался так, чтобы внутри всё пылало и возгоралось, и он словно мотылёк тянется навстречу свету, исходящему от Чонгука, не боясь обжечься.

***

       — Он снова покинул Небеса, ведь верно? — Намджун останавливается рядом с наблюдающим за закатом Джином и вглядывается в наступающие на дворцовый сад сумерки. На небе, в светло-фиолетовой дымке уже отчётливее виднеются ближайшие планеты с их пятнами.        — Не понимаю, о чём вы говорите, — холодно отвечает Джин, и лишь одному ему известно, с каким трудом ему даётся эта холодность рядом с тем, с кем сердце бьётся так быстро, что ему хочется вырвать его и вручить в тёплые альфьи руки, потому что Намджун обязательно позаботился бы о нём, и иногда ему хочется, чтобы он взял его под свой контроль, чтобы ничего не бояться и жить одной лишь их с тщательностью скрываемой, поглощающей любовью.        — Ты прекрасно понимаешь. И ты знаешь, что, если Его Величество узнает об этом, то нам, и Тэхёну, и тебе, и мне, придётся расплатиться за то, что он, глупец, нарушил запрет. Думаю, ты помнишь, что случилось в прошлый раз, и я не тот, кто должен напоминать, — Джин вздрагивает. Перед глазами проносятся события прошлого: добравшийся до древних времён Хёру, желавший раскрыть правду, его уверенность и страстность, то, как горели его глаза, освещённые почти обретённым знанием, то, с каким вдохновением он искал то, что скрыто. А после — рождение в Джине страха. Он побоялся потерять любимого человека, побоялся потерять того, с кем была связана его душа, и потому рассказал обо всём отцу Хёру. Не учёл лишь, что император Небес жесток настолько, что готов лишить жизни собственного сына в качестве наказания и напоминания о том, что лишь он один здесь может и должен знать всё.       Джин до сих пор помнит то, с какой лёгкой улыбкой Хёру пал в бездну, оставив на его губах последний поцелуй и отпустив его руку. Он остался один с похороненным и отданным бездне навсегда сердцем, с растерзанной душой, потерявшей связь с тем, кто был его воздухом. Страх за жизнь любимого человека толкнул его на то, что, как он думал, принесёт спокойствие: никто не должен был знать о том, о чём знать не следует, и всё, чего хотел Джин — защитить того, кто дорог его сердцу, но он стал тем, кто виноват в его гибели, и даже обретённое доверие императора не стало утешением. Теперь он не хочет совершить ошибку, потому что ещё одной смерти родного человека он не вынесет — его сердце, растерзанное, нашло успокоение в Тэхёне, всегда улыбчивом и светлом, не таком, как остальные, и он не может потерять его. Не позволит себе совершить эту ошибку ещё раз. На этот раз он будет смелее.        — Вы правы, но я молчу не один. Вы бы давно могли сказать Его Величеству обо всём, если уже знаете о происходящем, но вы продолжаете хранить молчание. Боюсь, Ваше Высочество, мы уже в опасности, и мы будем наказаны в любом случае: скажем ли мы это сейчас или скажем после, исход будет тем же. Нам придётся поплатиться, когда бы мы ни рассказали об этом, когда бы это ни раскрылось, — Намджун в ответ лишь молчит, разглядывая омегу в темноте сада. — И мы оба знаем, по какой причине вы продолжаете хранить молчание. Вы сами выбрали это, сами решили поставить свою жизнь под угрозу, но мы оба понимаем, что вы тоже боитесь потери. Кроме того, уверен, есть и другая причина, по которой вы до сих пор молчите.        — Верно, ты всё знаешь, знаешь, что я до сих пор влюблён, и поэтому молчу, — он подходит ближе, и Джин задыхается от того, как ярко теперь ощущается его аромат, от того, каким тёплым кажется альфье тело, даже когда он не касается его. Оно окутывает его теплом, и омега, уставший от холода императорского дворца, соскучившийся по нежности, тянется к нему, не может противостоять тому, чему противостоять должен, когда несдержанно прячет лицо в его шее, обнимая и ощущая, как надёжно чужие руки обнимают его в ответ, прижимая. — Всё в порядке, — нашептывает Намджун, оставляя невесомые поцелуи на его макушке, пока Джин лишь жмётся ближе — он жаждал этого, ласки альфы, как ничто другое, словно это то, чем он дышит, словно иначе он не сможет жить. — Ты сказал о другой причине, уверен, что она существует?        — И вы, и я, пусть и послушны, пусть и зачастую движимы разными чувствами, хотим, чтобы всё это однажды закончилось. Мы ведь знаем о том, что Его Величество теряет силы далеко не из-за старости. Силы покидают императоров, когда они совершают грех, непростительный по меркам двух миров, вам ли, готовящемуся стать императором, не знать об этом? Вы ведь тоже наверняка задумывались об этом, я знаю, — он заглядывает прямо в тёмные в наступающих и скрывающих их любовь сумерках глаза. — Он совершил что-то непростительное, и это что-то связано с тем, что происходит сейчас на Земле, потому что сила Небесных императоров угасает лишь в одном случае — когда они преступают поставленные Вселенной границы. У Вселенной нет разделения на Небеса и Землю, для неё всё едино, потому что таким создавался наш изменённый Его Величеством мир.        — Что ты хочешь этим сказать? — Намджун хмурится, понимая, к чему ведёт омега. Он солжёт, если скажет, что сам не думал об этом, потому что есть лишь одна причина, по которой всемогущий император Небес может терять свои силы, и даже старость не отнимает их так, как отнимает грех, совершённый против двух миров.        — Мы хотим одного и того же. Изменений. Будьте честным хотя бы перед самим собой и скажите, хотите ли вы, чтобы мы продолжали жить в вечном страхе? — альфа в ответ лишь молчит, потому что всё внутри него говорит о том, что омега прав, и он сам чувствует особую тяжесть от того, как им приходится жить, от того, что их отец скрывает совершенное преступление, а все вокруг лишь молчат, словно всё это не так. — Тэхён — тот, кто сможет всё изменить, я уверен, потому что знаю больше, чем знаете вы. Он единственный из нас, кто не боится противостоять этому, и все мы знаем, что происходящее сейчас всегда тем или иным образом связано с прошлым, и именно поэтому я храню секрет Тэхёна. Мы слишком трусливы, чтобы противостоять этому, поэтому должны по крайней мере сохранять молчание.        — Что, если он не сможет? Возможно, мы возлагаем на него слишком много надежд, а в итоге всё кончится так, как кончилось в прошлый раз. Боюсь, жестокость нашего отца сломает его, а за ним и нас. Его силы иссякают, верно, но его жестокость и хладнокровие до сих пор при нём, и, боюсь, он не побоится лишить жизни даже меня. Мы не знаем, какой грех он совершил, но он уже совершил его, и поэтому совершить второй, убить наследника, не будет для него таким трудным делом. Не говоря уже о тебе, о том, кто однажды уже совершил то, чего совершать не следовало. Джин, прошу, не совершай этого снова, иначе я закончу с этим первым, — альфа, охваченный чувствами склоняется ближе, и омега уже ощущает его тёплое дыхание на своих губах, крепче цепляясь за широкие плечи, скрытые под тканью его тёмно-синего одеяния.        — Не совершайте глупостей, — шепчет Джин, но вопреки своим же словам прикрывает глаза, не отталкивая Намджуна. Он физически не может сделать этого, не может, потому что нуждается в тепле альфы сейчас, как никогда раньше, потому что страх, охвативший его, приносит не только неуверенность и сомнения, но и холод, пробирающий до дрожи внутри. Намджун же — единственное его спасение здесь, единственная надежда, единственный, кто дарит тепло, иногда даже больше, чем нужно, и чем чаще и больше он его дарит, тем сильнее Джин становится одержимым им. Их отношения запретны, и они вынуждены скрывать свои чувства от всего дворца, и именно поэтому чаще всего встречаются после захода солнца.       И в эту самую секунду Джин, как никогда ранее, понимает то, что испытывает Тэхён, вынужденный скрываться, но слишком жаждущий любви для того, чтобы отказываться от неё. Это не то, что можно остановить так просто, это не то, что поддаётся контролю, потому что оно намного сильнее тебя, оно плещется раскалённой лавой и вырывается, и ты не можешь контролировать это. Отсрочить — да, но ненадолго. И они, так же как и Тэхён, вынуждены быть осторожными, оглядываться, следить за своим поведением, дабы не попасться кому-либо на глаза, потому что за одну лишь их любовь их могут покарать.        — Хочешь сказать, мои чувства к тебе, мой страх за твою жизнь и желание защитить тебя — глупость? — сердце омеги, всё внутри него трепещет, когда альфа почти прикасается к его губам в поцелуе. — Я пообещал в ту ночь, что всегда буду защищать тебя, что бы ни случилось, и я сдержу обещание, — он не говорит более ни слова, накрывает омежьи губы своими и ласково сминает их, а омега жмурится и поддаётся, тяжело дыша и ощущая, как всё внутри искрится, пока губы альфы обхватывают его, обнимают и дарят необходимое тепло.        — Если бы вы, Ваше Высочество, хотели бы сохранить мне жизнь, вы бы не мешкали и рассказали обо всём своему отцу, — тяжело дыша, говорит омега, когда альфа отстраняется. — Однако, вы молчите, терзаемый сомнениями. И вам нечего бояться его гнева. Вы — один из тех, на кого он поднимет руку в последнюю очередь. На моём счету и правда много ошибок, но хотя бы на этот раз я хочу сделать всё верно. Возможно, если бы тогда я не рассказал вашему отцу о том, что Хёру пытается узнать больше, чем должен, он до сих пор был бы жив. В его смерти виноват один лишь я. На этот раз я не позволю этому закончиться так же и постараюсь всеми своими силами помочь Тэхёну.        — И ты веришь в собственные слова? Ты ведь тоже боишься за него, боишься, что он закончит так же, как и Хёру. Боишься, потому что в таком случае вина за его смерть ляжет на твои плечи, потому что даже если не ты расскажешь об этом отцу, ты всё равно будешь винить себя, но уже за то, что не остановил его вовремя, и на этот раз ты не выдержишь подобного, это испепелит тебя. На этот раз, боюсь, меня будет мало, — щёки омеги вспыхивают, и он опускает взгляд. Намджун, говорящий всё это с обеспокоенностью, прав. На этот раз его будет мало, ничтожно мало для того, чтобы горе не поглотило его, и даже если альфа будет везде, его будет мало.        — Мы должны хотя бы попытаться. Тогда ваш отец был в расцвете своих сил, но сейчас он теряет их, хотя это тщательно скрывается. И да, я боюсь, но то, с каким бесстрашием Тэхён противостоит всему ради того, чтобы быть с тем, кого любит, вселяет в меня веру. Я буду на его стороне до тех пор, пока это не принесёт ему опасность, и не пойму, что таким образом мы не сможем изменить то, что изменить нужно, поэтому предпочитаю молчать. Сейчас император слишком слаб для того, чтобы узнать о том, что кто-то из нас покидает Небеса, и, я не думаю, что он восполнит свои силы. Кроме того, он никогда не следил за Тэхёном, не считая его тем, кто сможет принести угрозу всему, что он строил веками. Мы должны лишь сохранить секрет Тэхёна до тех пор, пока это будет возможно.       Намджун решает не отвечать. Он вновь накрывает омежьи губы своими и позволяет им обоим минутную слабость — они оба слишком скучали друг по другу, чтобы тратить время на разговор, итог которого известен им обоим. Потому что Джин, Намджун не может не признать, прав, и он, альфа, всегда будет прежде всего защищать его — всё в нём говорит, что это будет верным решением. И он готов поставить свою жизнь под угрозу, уже поставил, ради того, чтобы сберечь жизнь близкого ему человека, потому что дыхание Джина становится для него намного важнее собственного.