И небеса падут к нашим ногам

Сгореть во тьме

      Тэхён никогда не понимал, почему спускаться на Землю запрещено, так как никто и никогда не рассказывал причины, по которой его отец запретил это делать. Причины этого, он, как и многие другие, даже его братья, уверен, кроются намного глубже, чем во внушаемых им причинах, однако, никто из них не знает, как глубоко. Возможно, он полагает, всё кроется в такой глубокой древности, что сейчас они уже и не узнают настоящих причин, и, возможно, ему правда не стоило пересекать границу, однако, он не жалеет о совершённом ни секунды.       Даже если это столь больно, что грудь каждую ночь разрывает, а сам он оглушает себя криками в пустоту ночи. Он не подозревал, что, спустившись раз, будет готов отдать душу и тело ради того, чтобы увидеть глубокие очи любимого им человека ещё хоть раз, но он готов пережить мглу времён, разрывающую душу боль, лишь только бы раз ощутить сладость поцелуя, силу альфы, окутывающую его с головы до ног, купающую его в золоте любви, как это было той ночью. И Тэхён полностью уверен, особенно теперь, что Джин, когда говорил о том, что ему не стоит ждать взаимности, был не прав, потому что иначе Чонгук бы не тянулся к нему до того, как души были соединены, иначе он бы не искал с ним встреч после, иначе образовавшаяся связь не была бы столь крепкой, потому что таковой она может быть лишь между предназначенными, которые рождаются с угольком любви друг к другу.       Жизнь небесных жителей длинна. В отличие от человеческой, она длится тысячелетия, так как они стареют намного дольше, чем стареют земные жители. Это можно назвать бессмертием, о котором так жаждут люди, однако, мало кто догадывается о том, что короткая жизнь намного ярче. Лишь такая жизнь, длиной в бесконечный миг, позволяет испытать всё сполна, в том числе и ценность жизни, которая теряется за долгие, равномерно текущие тысячелетия. И лишь теперь, побывав там, вдохнув воздуха земного, свободного, лёгкого, сладкого, воздуха, которым дышит тот, кому отдано его сердце, Тэхён ощущает, словно попробовал жизнь, а до этого, все прожитые им сто семьдесят девять лет, не жил вовсе. Не жил, а выживал без возможности сделать глоток золотой любви, в которую его окунул Чонгук.       Так называемое бессмертие с ярким уходом в ожидающее рано или поздно всех небытие, бессмертие, которое кончится его собственным звездопадом, не привлекает его. Теперь это кажется обузой, а жизнь, короткая, но яркая, глубокая, настоящая, жизнь с тем, с кем связана душа, теперь кажется намного заманчивее, желаннее. Чонгук тот, кто за одну ночь показал ему жизнь, такую, какую Тэхён ещё не пробовал, но, попробовав, не готов отказаться от неё, от любви, так легко. Чонгук и есть его жизнь, и омега, стоя на краю пропасти во снах, пропасти, с глубины которой смутно, еле уловимо слышится голос Чона, до сих пор, спустя месяц после своего путешествия, не имеющий сил забыть, каждый раз возвращающийся к воспоминаниям, готов отдаться во власть тьмы, лишь бы услышать чётче зовущего его из глубин бездны альфу.       Он готов отдать себя вечному огню неба взамен на короткую жизнь с Чонгуком.       Он знает, что за прошедший месяц поначалу искавший встречи с ним, с ночным видением, но впоследствии всё же отчаявшийся, выходящий каждую ночь в сад на место их встречи, словно там он может увидеть его вновь, император, чей взгляд теперь прикован к звезде Тэхёна, мерцающей так ярко лишь для него, мог о нём забыть, но так же знает, что если тот приходит к нему во снах, это значит лишь одно — он не забыл. В его памяти всё так же хранится их вместе проведённая ночь, он по прежнему надеется, в глубине души надеется на встречу — Тэхён не знает, но чувствует, подозревает, что голос, зовущий его во снах, не рождённый в его сознании мираж, призванный раскрошить его душу. Он принадлежит душе Чона, которая каждую ночь тянется к Тэхёну, взывает к нему, сжимая в руке оберег, который император с тех пор не выпускает, не смея потерять — это всё, что у него от Тэхёна осталось, не считая слегка размытых временем и отчаянием, испытываемым им в ту ночь, воспоминаний.       Это даёт юноше надежду, это греет его сердце, греет душу, связанную с чужой, позволяя не прыгнуть, не поддаться отчаянию, потому что Тэхён знает — бездна станет его смертью. Чувствует, что его любовь к императору губительна, она сожжёт их обоих, и только ему под силу предотвратить это, лишь ему под силу сохранить их жизни, и поэтому уже третий месяц проводит бессонные ночи, окунается в сны, плачет, бьётся, словно птица в клетке.       Никто не знает конкретных причин, по которым небесные жители потеряли некогда, миллионы тысячелетий назад, существовавшую ещё до запрета, способность, которая, говорят, существовала задолго до рождения их, новых звёзд, спускаться на Землю, почему теперь это могут делать лишь высшие из них, почему в новом тысячелетии даже они, имеющие столько сил, теряют их, спустившись, почему его отцом создан разделяющий предназначенных и лишающий счастья запрет, и оттого Тэхёну страшно, и от того, что он не знает причин и последствий, он душит себя слезами каждую ночь, срывается в темноту, кричит от отчаяния, когда в очередной раз слышит недосягаемый, но такой родной голос. Не сходит с ума лишь зная, что однажды альфа прекратит поиски, перестанет ждать, даже если сейчас его сердце томится в груди от мук и желания вновь увидеться, даже если его душа, гонимая чувствами, тянется к тэхёновой, когда как он сам причин не осознает, лишь следует зову сердца, не зная, что его душа будет опалена огнём, если они продолжат встречаться.       На Тэхёне лежит ответственность за их жизни, и он боится.       Древний, оставленный его отцом без объяснений завет пугает омегу так сильно, что иногда ему становится смешно от того, что он, уже нарушивший его однажды, теперь страшится того, что уже превзошёл, что уже покорил. Однако страх за жизнь императора, окутывающий его ночами, шепчет, чтобы более он этого не совершал, и омега подчиняется. Ищет хоть малейшую зацепку в исторических записях прошлых тысячелетий, хватается за каждое слово, но кроме того, что завет был принят давно, ещё задолго до его и его живущих намного дольше братьев рождения, не сказано ни слова, словно от них нужно было скрыть настоящие причины, словно эти причины столь глубоки, что познать их дано далеко не каждому. Или кто-то не хотел, чтобы о них узнали? В летописях не сказано ни слова о том, почему Небесные жители некогда перестали пересекать границу, но Тэхён отчётливо помнит, как прочёл о том, что были времена, когда все они имели эту возможность, не только императорская семья, как сейчас, и никто не терял сил. И сразу же после этого — пустота.       Когда на трон вступил его отец, Врата на Землю уже закрыты — это всё, что сказано в древних письменах, и сколько бы омега ни искал, сколько бы ни посещал Древнейших, даже они не знают — так давно это случилось, так давно некогда существовавшая связь между Небесами и Землёй утеряна, и ещё больше разорвана запретом, что никто не помнит, когда и по какой причине это произошло. Знают лишь, что Небесные жители начали терять способность спускаться около трёх тысячелетий назад, но в то время, когда был введён запрет, ещё оставались те, кто мог это сделать или помочь совершить подобное тем, кто уже не мог, и лишь после запрета отца Тэхёна, холодного и расчетливого, человека, которому чужды чувства, человека, чьё сердце, кажется, застыло во льдах, способность была утеряна навсегда. Теперь даже члены королевской семьи теряют способность — их силы превращаются в ничто, иссякают, когда они спускаются.       Единственная мысль, за которую Тэхён цепляется — они с Чонгуком предназначенные, и укрепляющаяся даже сквозь время и расстояние связь, которая оказалась намного сильнее и крепче, чем юноша предполагал, означает, что связь между Землёй и Небесами утеряна не навсегда. Их связь означает, что когда-то всё и правда было иначе, потому что связь между жителем Земли и жителем Неба не могла возникнуть из пустоты, а в их мире всё намного, намного сложнее, чем омега знает. Возможно, она кроется в холодности его отца, но этого ему никогда не узнать, и даже подобное предположение юношу пугает, так как его отец — страшный человек, и правда, которую он скрывает, может полностью сломать его хрупкий мир.

***

       — Ты снова посещал Чимина, верно? — не отводя взгляда и не переставая уделять внимание очередному этюду, спрашивает Джин. Его руки с помощью кисти из набора, подаренного ему младшим братом, ловко и осторожно накладывают на холст один мазок масла за другим, а Тэхен завороженно и восхищенно наблюдает за тем, с какой необыкновенной точностью брат передаёт настроение солнечного тихого дня с помощью красок. В ответ Тэхен молчит — знает, что на заданный вопрос не требуется ответа, потому что старший брат все знает и без этого. — Тэхен-и, ты должен, наконец, прекратить пытаться добраться до правды. Это не может продолжаться вечно, ты ведь понимаешь? Чем глубже ты забираешься, чем ближе подходишь к разгадке тайны, которая известна лишь Его Величеству, тем больше ты рискуешь причинить боль не только себе, но и земному императору. Рано или поздно, но отец все же узнает о твоих попытках, и на этот раз наказания не избежать.        — Говорят, он теряет силы, и то, что он до сих пор не знает о том, что я спустился, нарушив закон, подтверждает это, разве нет? В таком случае, я могу не волноваться о том, что он узнает, полагаю, — Тэхен усаживается на траву, продолжая наблюдать за работой брата. Он всегда так делал: приходил к нему в сад, удивлялся его таланту, рассказывал обо всем, что томится в его душе. Обо всем том, что таится так глубоко, что никто, кроме Тэхена, не может об этом знать. Он делился этим с Джином, пока тот гладил его по голове и улыбался несколько встревоженно, но всегда ласково, прося быть более осторожным. Тэхен всегда лишь с ним делился самыми своими тайными и сумасшедшими мыслями, только с ним он мог позволить себе быть самим собой до сих пор, не боясь, что его осудят, потому что самый старший из братьев единственный принимал его таким, какой он есть.       Остальные всегда относились к Тэхену иначе с самого детства по той причине, что он всегда отличался от них, высокомерных, холодных, держащих статус, непослушанием, искренностью и самовольничеством, что гневало отца, за что омега не раз получал наказания. С самого детства Тэхен был другим, пытался зайти дальше, чем кто-либо другой, пытался узнать тайны, которые знать нельзя никому. Он смотрел шире, чем кто-либо вокруг, и это, должно быть, пугало его отца, но не пугало Тэхена. Раз от раза, получая наказание, он не останавливался — его сердце пылало жаждой увидеть больше, тянулось к чему-то, чему он до сих пор не может дать определения, и за это другие, все, кроме Джина, относились к нему несколько иначе, словно не воспринимая его серьёзно. Именно потому, что Джин всегда был рядом, никогда не считал его неправильным, хранил все его секреты, Тэхен доверяет ему, как никому другому.        — Нужно быть осторожным в своих предположениях и словах, прежде всего! На этот раз все много, много серьёзнее, чем было раньше, и, я надеюсь, ты осознаешь это. Ты совершил преступление, Тэхен, и рано или поздно, но другие узнают, и, чем глубже ты в это зарываешься, тем сильнее рискуешь привлечь к себе ненужное внимание и тем сложнее будет вернуться обратно. Благодари небеса, что Уён и Ино ещё не прознали о случившемся. И Тэхён, тебе нужно быть осторожным со словами, как и мне. За то, что я храню твой секрет, Его Величество не похвалит меня, — Тэхён вмиг становится более серьёзным. Это правда, и ему правда лучше быть осторожным. На этот раз все грозит казнью, и от него зависит слишком много жизней дорогих ему людей.        — Верно, брат. Но я… Отец до сих пор не узнал о том, что я нарушил запрет, возможно ли, что, если я нарушу его во второй раз, он тоже не узнает? — робко высказывает свою мысль Тэхён, наблюдая за тем, как Джин, охваченный беспокойством, откладывает кисти и палитру. Эти размышления тревожат его так долго, а надежда на то, что ему удастся незаметно проскользнуть в другой мир, в мир, где живёт его любимый человек, теплится в нём горящим угольком, часто ярко вспыхивая на мгновение в тьме. — Его силы иссякают. Прошла почти тысяча лет, сейчас его силы в упадке, особенно после того, как он последний раз посещал Землю. Я… Я хочу попробовать ещё раз, — тихо, слегка робко, что так непохоже на него, уже нарушившего запрет, высказывается он. Это мучает его, мучает так сильно, а душа тянется к чоновой, ожидающей его на Земле, с такой страстью и желанием, что омега не может бороться с этим.       Это выше его сил. Бороться с самим собой, быть может, и возможно, но он не хочет этого делать, потому что тёплое, искреннее чувство влюблённости поражает не только его тело, но и душу. Он не хочет избавляться от него и не уверен, есть ли в этом мире что-то, что заставит его сделать это, потому что отказываться от того, что приносит счастье, кажется ему непонятным. И он готов на многое ради того, чтобы не упустить это. Именно поэтому он ищет любые, даже самые невозможные, казалось бы, лазейки, чтобы спуститься к человеку, которого любит, ещё раз, чтобы рассказать ему обо всём, чтобы признаться в чувствах, чтобы узнать Чонгука лучше, ведь, как бы долго он ни наблюдал за ним, как бы чётко ни ощущал сейчас, как его собственная душа, омрачённая альфьей, передавшейся ему болью, ни ныла, ни билась о клетку, в которую оказалась заточена, это всё не сравнится с тем, если бы он лично мог говорить с Чоном, выслушивать его, наблюдать не с Небес, а на расстоянии вытянутой руки.        — Тэхён… — он поднимает взгляд, неуверенно кусая губы и встречаясь с обеспокоенными глазами брата. В них безмерная любовь, отчаянная тревога, желание остановить его, пока не поздно, любым способом, но в то же время явное понимание, что именно любовь движет Тэхёном. И он бы, наверное, рассказал отцу, как Тэхёну думается, потому что это, возможно, единственный способ остановить его, но боится, что брата испепелят, как это было с Хёру много лет назад, ещё до рождения самого младшего из них. Воспоминания о том, как на его же глазах Хёру пылал в тронном зале, прежде чем упасть в бездну, до сих пор свежи в памяти Джина, и именно поэтому он опускает взгляд. Он бессилен. Даже семья, не принимающая его, но всё же имеющая влияние на его судьбу, семья, к которой он привязан, страх потерять собственную жизнь не останавливают Тэхёна. Это безрассудно, но в то же время Джин, осознающий, что никогда бы не решился на подобное, искренне восхищается тем, с какой страстью Тэхён стремится быть рядом с любимым. Он сам когда-то не смог, не сберёг счастье, а теперь боится, и теперь хочет, чтобы хотя бы у Тэ всё вышло. — Ты знаешь, что я никогда не расскажу об этом, но так же знаешь, к чему это может привести, — Тэхён слышит в его голосе скорбь по умершему брату, скорбь по любимому человеку, который так же, как и незнакомый, но кажущийся Тэхёну очень близким по духу, брат, был сожжён. — Я всегда буду на твоей стороне, но если хоть что-то будет угрожать твоей жизни — не стану молчать. Довольно с меня ошибок прошлого. На этот раз я не позволю себе и поступлю так, как считаю нужным, потому что, даже если ты так не считаешь, твоя жизнь важна.       Тэхён не отвечает. Он понимает, какие чувства движут Джином: скорбь, которую принесли ошибки прошлых лет, естественное желание защитить родного, всем его сердцем любимого человека, очевидный страх остаться в одиночестве. Джин никогда не был близок с остальными братьями настолько, чтобы мог с уверенностью сказать, что, если Тэхёна не станет, он не будет чувствовать себя одиноким. Тэ всегда был ближе всех для него, и он понимает, что на этот раз Джин не совершит ошибку, и если что-то пойдёт не так, он расскажет отцу, будет готов принять удар на себя, потому что, как ни крути, он хранит его секрет, но ни за что не позволит Тэхёну покинуть самого себя. Ни за что не позволит ему так просто бросать свою жизнь в бездну и рисковать ей ради любви. И всё же Тэхёна, ещё колеблющегося и неуверенного, стоит ли, это не останавливает, а уголёк внутри него разгорается всё ярче с каждой секундой. Если за то, чтобы быть счастливым хотя бы немного, ему придётся пожертвовать жизнью, он готов пойти на это, потому что иначе, если не рискнёт, его жизнь на Небесах не будет стоить ничего.

***

      Каждую ночь во снах Чонгук видит его глубокого голубого цвета, словно океан, который альфа видел единожды, глаза. Они так близко, словно омега, посетивший его той ночью, реален, словно это не его наваждение. И каждый раз он тянет руки к нему, хочет прикоснуться, чтобы быть уверенным, что омега — не явление, вызванное отчаянием, не предмет его воображения, которое принесло его телу, не сумевшему справиться с испытываемой болью, подобное утешение. И каждый раз, когда остаётся лишь мгновение до того, как он прикоснётся, сон прерывается. Глаза, манящие его так сильно, образ омеги, лёгкого, неземного, растворяется в его руках, и альфа просыпается, тяжело дыша и находя на щеках слёзы.       Он не уверен, было ли это сном или явью, но чувствует, что посетивший его юноша отчего-то близок ему. Император не может объяснить это ощущение, но каждую ночь, просыпаясь, он неизменно смотрит в небо, туда, где, он знает от матери и верит в то, что её рассказы — правда, скрыт невидимый для земных жителей мир, туда, откуда пришёл омега, оставивший глубокий след в его ноющей от боли душе. Он устремляет свой взгляд в небо, выискивая ту самую звезду, и почему-то, когда находит её, на душе становится легче, теплее, словно он находит что-то родное, существование чего успокаивает, словно шепчет, что всё хорошее ещё ждёт его впереди, скорбь со временем сменится светлой грустью, а он примет своё предназначение. Рано или поздно это произойдёт, и с каждой последующей ночью он ощущает, как становится легче дышать.       Однако его тревожит желание, которое со временем вопреки его ожиданиям ощущается лишь сильнее, вновь увидеть того юношу, словно от этого зависит так много. Он не уверен, почему это так важно, но каждую ночь, когда тяжёлый, наполненный императорскими обязанностями день заканчивается тёплым тихим вечером, когда небо, глубоко-синее, укрывает Землю, каждую ночь он вспоминает то, с какой искренностью смотрел на него незнакомый, но кажущийся родным юноша. Он смотрел так, словно знает его, Чонгука, словно чувствует его страдания, и это приносит ему боль, и он готов на всё, чтобы лишить его их. Император, сам того не подозревая, ощущает невидимую связь между их душами, образованную первым поцелуем, который отдал ему юноша, и ему кажется, что он обязан найти этого омегу. Не знает, почему, но в его душе живёт твёрдая уверенность, что этот омега нужен ему. Не потому что с его появлением боль в груди стала постепенно потухать, не потому что, проснувшись наутро после вместе проведённой ночи, он почувствовал облегчение.       Потому что этот юноша, его взгляд, искренность в нём, прикосновения, робкие, но говорящие о его желании сберечь чонову душу, сохранить её чистоту, не забываются. Это кажется совершенной глупостью, но он уверен, что омега, посетивший его в ту ночь, знает его лучше, чем кто-либо другой, что они должны были встретиться однажды, что он, пришедший с Небес, о которых Чону так много рассказывала его мать, ещё вернётся. И Чонгук тянется к манящему его небу всей душой, даже не подозревая, что принц ощущает это, но чувствуя, что он так же, точно так же пытается дотянуться до него вопреки разделяющему их расстоянию, а сон, приходящий в последнее время, когда Чонгук видит лишь омежий, еле различимый в голубом мерцающем тумане силуэт, когда юноша пытается дотянуться до него, но оказывается лишь дальше, только подтверждает это.       Мать всегда говорила ему верить снам, верить ощущениям и чувствам, потому что они никогда не обманывают, если ты честно заглянешь в самого себя, так глубоко, что может стать больно. Она говорила, что это так же может быть больно, потому что никто не знает, какие чувства можно разворошить и разбудить, заглянув в самые глубокие глубины собственной души, но если человеку хватает смелости, он может узнать, что чувствует на самом деле, что движет им. Главное — доверять себе и тому, что чувствуешь, даже если это кажется чем-то нереальным, несбыточным.       И Чонгук, когда в очередной раз вглядывается в глубины неба, чувствует, как его манит то неизвестное, что скрывается там, за границей миров. Это заставляет что-то внутри него трепетать и тянуться навстречу ночному небу. Он чувствует, как в самой глубине его души что-то теплится, и это сбивает с толку, но освещающее его золотом, согревающее в самые холодные дни, это что-то даёт силы верить в то, что та встреча с кажущимся ему наваждением омегой была не единственной, и впереди, совсем близко, его ждёт что-то ещё. Так близко, что кажется странным, что он ещё не может это разглядеть. Словно их встреча неумолимо приближается, и то, что Чонгук не в силах контролировать это, вынуждает его лишь ожидать, потому что некоторые явления и события мы не можем торопить, хотя знаем, что они наверняка свершатся однажды. В таком случае нам остаётся только ждать и хранить в себе зажжённый чужой душой уголёк надежды.       Что-то, что предопределено судьбой, нельзя обойти или ускорить — это не во власти человека. Даже высшие, Небесные существа, не могут контролировать подобные вещи, и им остаётся лишь подчиняться воле Вселенной и Судьбы, и Чонгук точно знает, что это именно тот случай, и ему остаётся лишь ожидать, и он ожидает с трепетом и волнением, ощущая, словно незнакомец занял в его сердце место, потому что каждый раз, когда он думает о юноше, оно необъяснимо колотится быстрее. Ощущение, словно он скучает по кому-то до боли в сжимающемся каждый раз от мысли о том, как далеко они друг от друга и сколько их разделяет, сердце далёкому, но кажущемуся близким, кого, как ему кажется, знает всего одну ночь, но с кем его связывает что-то необъяснимое, неуловимое, но важное, то, что нельзя оставить без внимания, то, что нельзя проигнорировать и сделать вид, словно этого нет, потому что оно есть, и он всем сердцем ощущает, как что-то внутри него пылает.

***

      Тэхён снова слышит его во сне. Голос, зовущий его с отчаянием и надеждой, голос чоновой души, взывающий к нему и просящий вернуться, быть рядом. Он звучит приглушённо, издалека — снова там, на глубине пропасти, над которой стоит Тэхён. Она тёмная, глубокая, из неё веет холодом, но где-то в её темноте теплится огонёк, а золотые искры устремляются ввысь, пока Тэхён не решается совершить прыжок в пустоту, туда, где его ждёт любимый человек. Что ждёт их, если он сделает это? Не будет ли им больно, если Тэхён позволит этому зайти дальше, чем полагается, чем он планировал ранее? Будущее, в котором Чонгука может страдать ещё сильнее, пугает его ещё больше, чем настоящее, в котором они вынуждены жить друг без друга.       Омега, сомневаясь, вновь вглядывается вниз, откуда поднимаются золотые искры чоновой души. Он думал, что с каждым днём рвение его души будет иссякать, что альфа забудет, но, наоборот, теперь ему кажется, что он с каждой ночью тянется к нему с всё большим желанием, словно оно переполняет его. Тэхён только теперь понимает, что связь душ намного, намного сильнее, чем граница миров, а запрет, оставленный его отцом, не что-то, что должно было произойти, а что-то противоестественное, что является преградой между ними двумя. И всё же он не настолько силён, насколько сильна их связь. Тэхёну кажется, словно он ощущает её физически, словно его незаметно, но всё же утягивает в пропасть, потому что каждую ночь он находится к её краю всё ближе, даже не замечая этого. Его душа давно всё решила, и тело уже почти подчинилось, пока разум, погрязший в страхах за чужую жизнь, до сих пор мечется, не решаясь встать ни на одну из сторон.       Но разве жизнь вдали друг от друга стоит того, чтобы так страдать? Разве не имеют они права на счастье? Даже если им суждено будет погибнуть, Тэхён уверен, что прежде, чем это произойдёт, они смогут узнать, что такое настоящая любовь, и он уверен, что, окунувшись в её тепло, не будет жалеть. Они в любом случае рано или поздно покинут жизнь, и короткая, но яркая, полная живых чувств, бурлящих, пенящихся и пульсирующих. чувств, которым он хочет дать свободу, стоит намного дороже спокойной, ничем не отличающейся от жизни других. Так почему бы тогда им не рискнуть ради собственного счастья? Почему Тэхён должен сопротивляться стремлениям души оказаться рядом с любимым человеком, почему должен вечно усмирять самого себя, живя не той жизнью, какой должен?       Омега жмурится, глубоко дыша. Открывает глаза и ловит искру, слегка опаляющую его ладонь жаром. Она тёплая, светящаяся, живая изнутри, живая, словно дышащая, пульсирует, а внутри неё взрываются огненные всплески, и Тэхён завороженно наблюдает за ней. А после сжимает в руке, жмурясь от пронзающего руку колющего жара: он расползается по всему телу золотыми нитями, а искра в его руке становится всё больше, и в конце концов взрывается фейрверком. По телу юноши проходит озноб, а следом жар накрывает его с новой силой, и он задыхается, закрывая глаза и подчиняясь тому, что считает наиболее верным. Его сердце бешено колотится в груди, и он ощущает его всем телом, словно одно только оно находится внутри него, словно он — это оно, и это чувство завладевает им. Он хочет жить. Так, чтобы сгорать в страсти, так, чтобы ни о чём не жалеть. В нём горит уверенность в том, что это не может закончиться так, что их с императором чувства не могут быть забыты и растоптаны ими же самими — это будет верхом низости, лгать самим себе и пытаться жить друг без друга. Он, дрожащий, стоит на самом краю манящей его жаром холода пропасти.       И если ему суждено будет сгореть во тьме бездны, если его и сожгут в пламени небес, он знает, что не пожалеет. Он готов босыми ногами пройтись по раскалённым углям, ощутив жар, сгореть в пламени тьмы, ощутив, как тело обугливается, превращаясь в пустое ничто, упасть в не страшащую теперь пропасть пылью. Стать пылью, что упадёт на землю, укрыв её от взора небесных. Он готов на всё, когда внутри ярко пылает любовь.       И он прыгает в бездну.       Она окутывает его, словно тёплая вода, невесомостью, когда он, позволяя себе поддаться влечению, медленно летит вниз. Знает, что не разобьётся. Ему кажется, словно всё вокруг замирает — время здесь работает иначе, и всё в нём самом замирает кроме пульсирующих искр, когда его руки мерцают золотым в темноте. И он закрывает глаза, бесконечно летя в пропасть, поддаваясь тому, что его ждёт, готовый принять что угодно, потому что знает, что там, на самой глубине, под слоями серебристого тумана, его ждёт человек, которому он без сомнения готов отдать всё, и уже отдал самого себя.       И следующее, что он видит перед собой, проснувшись — глубокое, необъятное, ярко-синее, темнеющее небо. Оно широко раскинулось, распахнув свои огромные руки и обнимая всё вокруг ночью, оно высокое и величественное, грозно наблюдающее очами Вселенной за тем, как люди покоряются судьбе и совершают то, что им суждено. Звёздное небо. Звёзды мерцают над ним, пока он лежит на траве, и Тэхён закрывает глаза, вдыхая травяной, знакомый аромат и вслушиваясь в тихое шуршание переговаривающихся между собой деревьев. Такое небо можно увидеть лишь в одном месте, и что-то внутри него замирает от испытываемого счастья скорой встречи с человеком, которому он отдал и душу, и сердце.       Он на Земле.