Дитя во тьме

      — Замри!       Моя рука с открытым бурдюком зависает в сантиметре от струи ключевой воды. Гневно поднимаю глаза на Анубиса.       — Ну что еще?       Ах, нет, погодите: тут теперь всему подряд придется называть имена, чтобы иметь право прикоснуться? Этому ручью тоже? Имя Марк ему подойдет?       — Забыла обезвредить, — бог похорон усаживается напротив меня и по-турецки скрещивает ноги. Пряжка его кольцевого пояса звонко опадает на лед. Лед здесь, как и все остальное, оказался магическим — не холодным и не тающим.       Мы обустроились у самого подножия скалы, под своеобразной прозрачной крышей, по соседству с парочкой слабо бьющих ключей, уходящих вниз по долине. И вот я только расстелила рубашку, только вытряхнула целую горсть песка из ботинок, только уселась и собралась напиться, как этот зануда снова лезет со своими запретами. Может, в оболочку Анубиса все-таки вселился Картер? Или даже бабуля?       — В смысле обезвредить? — ворчливо вопрошаю, но руку отстраняю.       Анубис изумленно отклоняется чуть назад. Хватит так смотреть на меня, я начинаю чувствовать себя конченой дурой…       — Ты «Книгу мертвых» по диагонали читала?       Как он узнал?       — Знаешь, это не самое интересное чтиво на свете… — и в ответ он вздыхает так, будто совсем с этим несогласен. Ох уж эти фанаты ритуальных обрядов, от загробных папирусов у них небось дух захватывает. — А что там?       Анубис придвигается к рудникам, прикрывает глаза и приподнимает руки ладонями кверху.       — Я, даже я, кто приходит от бога Геба, — меня передергивает. Это был не его голос — низкий, хриповатый, отдающийся глубоким эхом в голове. Лучистая аура обводит его тело, и золотая цепь на шее окликается на свет теплым отблеском. А глаза, глаза! карие радужки и белки залились непроницаемо-черной, блестящей пленкой, точно как у животного. — Водный поток был дан ему, господином которого он стал в образе бога Аписа. Я, Анубис, открываю врата небес. Тот открыл мне врата Небесных вод. Вот, Хпи-Хпи, два сына Неба, могучие в ослепительном блеске, даруйте вы благо, чтобы я мог стать господином над водой, равно как Сет обладает господством над своей злой силой в день натиска на Обе Земли. Я прохожу перед Великими, рука к плечу, равно как они проходят мимо того Великого Бога, Духа, который вооружен, чье имя неизвестно. Я есмь Анубис, чьё слово — истина. Осирис открыл мне небесную воду. Я господин воды, как Сет господин оружия. Я плыву по небу, я есмь Ра. Я есмь Ру. Я есмь Сма. Я съел бедро, я схватил кость и плоть, — какой кошмар… что за живодерское заклинание? — Я обхожу озеро Сахат-Ар. Мне дана вечность без предела. Смотри, я есмь наследник вечности, которому было дано постоянство.       С его рук соскользает свет и впитывается в бегущую воду, воздух наполняется грозовым привкусом озона. Он выдыхает и поднимает взгляд на меня — взгляд своих чистых, глубоких глаз.       — Теперь можно, — с легкой улыбкой, не то ласковой, не то хитрой. И звучит он теперь по-прежнему. С возвращением…       Кстати, если вам вдруг интересно, что за бредятину представляют из себя древнеегипетские заклинания, при чем здесь Тот, Апис и кто такой Хпи-Хпи, я вам отвечу — понятия не имею! Говорят, именно такой слог и именно такие образы в гимнах создают необходимую конфигурацию, которая придает словам магическую силу. Я уже даже не парюсь, правда, просто выучиваю наизусть. Да и вообще с тех пор, как раскрылась история нашей семьи, задаваться излишними вопросами — себе дороже…        Секунда, две, три, четыре, до меня доходит: зависла, уставилась прямо на Анубиса. Как корова с английских полей — одна из тех, что бесстыже и без всякой причины пялятся на каждого прохожего.       — Ам… — хватит, Сейди! — А что было бы без этого?       — Тебя сожгло бы заживо.       — Оу. Что ж… Бывало и хуже, — это спорное заявление, но на что-то посущественнее и поостроумнее меня не хватило. — Ладно, знаешь… Уговорил. В «Книге мертвых» лучше не пролистывать скучные моменты…       — А разве они там есть? — он оглядывает ближайший к нам озерный берег, где сапфировая вода омывает высокие, хрустящие на ветру стебли камыша. — Я очень старался писать как можно интереснее.       А… О нет. Господи.       Давайте сделаем вид, что мы этого не слышали. И я только что не вякнула богу смерти о том, что он состряпал скучный заупокойный текст. Этого не было. Вам приснилось.       Кажется, я все-таки сгорю заживо. Только уже от стыда.       — М-м… Как бы там ни было, про Акера там ни слова. И про то, что он может поехать кукухой — тоже.       Я определенно пожалела, что на ум пришло именно это: Анубис поник, потупил голову, притянул колено к груди. Начал перебирать шнуровку на ботинке, нет, начал ослаблять ее. Но замыкаться не стал:       — Он был… соратником Ра в те времена, когда его ладья каждую ночь проходила по Реке Ночи, — Анубис полностью распустил шнурки и довольно ловко, отработанными жестами принялся втягивать их обратно в петли, но уже в другом порядке, меняя рисунок шнуровки. — Акер покинул мир солнца, но был предан служению ему и после схождения в Нижний мир. Ра знал о его верности и доверял ему битву бок о бок. «Против Змея, во имя рассвета», это был их боевой клич. Акера принимали во дворце Осириса с почестями. Грозный и преисполненный чести, он стал хранителем усопших фараонов. Душе простого смертного, особенно с нечистым сердцем, было несдобровать при столкновении со Львом у берегов наших рек. Но вот фараона он не смел тронуть — и провожал прямиком к Залу Суда.       Я чуть не выронила бурдюк — задела им болючее место на ладони, аж пискнула от неожиданности. Анубис в привычном жесте склонил голову.       — Я слушаю, — оправдываюсь и делаю пару глотков. Холоднющая родниковая вода, на-ко-нец-то! — Только тогда вообще не понимаю, почему он напал на нас? Разве тебя здесь не знает каждый? Разве на потомков фараонов вроде меня этот прикол не распространяется?       — Распространяется. В том и дело, — скорбно кивает Анубис и затягивает финальный узелок. — Он не имел права. Я пытался вразумить, но… Не знаю, что это было. Его рассудок будто затуманен… жаждой убивать. Если Осирис узнает, что Акер поддался заразе Апофиса и позволил себе покуситься на жизнь царской наследницы — Акер будет изгнан навсегда.       — То есть ты считаешь, что дело в разрастании хаоса? — мне вспомнился мерзкий шепот шеут.       — Это логично. Все уязвимы перед Исфет — и духи, и смертные, и сами боги. К тому же, одна из ипостасей Акера представала в форме змеи — это косвенное родство сказалось, может быть… предстало чем-то вроде ментального «окна», через которое Апофис мог нашептывать Акеру, — Анубис скорбно, с надеждой оглядывается на взмывшую в небо стаю ибисов. Кончики их широких белых крыльев тоже оказались черными.       — Что нашептывать? — не понимаю. — Это что такое надо нашептывать, чтобы свихнулся бог? — решаю прикинуть навскидку: — Все объяснения концовок «Евангелиона»?       Мой шакалий попутчик только сморгнул.       — Что угодно, способное пробудить злобу и ненависть ко всему живому. В этом вся суть Апофиса, — он задумчиво повел губами. — А из-за того, что равновесие сил Маат и Исфет расшатано, заклинания магов могут еще и оказаться бесполезны против тех, кого он успеет поработить.       Вот такого ни Амос, ни Зия, ни Искандар нам точно рассказывали. Но оно и понятно — не хотели заранее в панику вгонять…       — И много таких здесь?.. Ну, родственных змеям?       — Предостаточно, — любезно обнадеживает меня Анубис.       — О боги… И ведь Кебхут тоже!..       — И Кебхут, — он пододвигается ближе и выуживает из кармана округлый сверток… ха, чего бы вы думали? Своей легендарной туалетной бумаги! — Давай сюда руки.       В голове что-то клинит, и я всеми силами своей красноречивой мимики намекаю, что не в восторге от этой идеи.       — Анубис… — дипломатично обращаюсь я. — Никаких сомнений в твоем мастерском навыке завертывать органы мертвых, но мне руки еще пригодятся.       Он с нарочитой обидой закатывает глаза, и в этот момент его и впрямь не отличишь от подростка…       Судя по всему, Анубис решил упорно стоять на позиции «просто молча меня слушайся», а потому сам плавно перехватывает мои руки, откладывает бурдюк в сторону и принимается разматывать сверток. А я забываю оказать сопротивление.       — Су-фах Ах, — над нами вспыхивают черные иероглифы и бесформенной серой пылью оседают на расправленную ткань так быстро, что я не успеваю их прочесть. Он прижимает бинт, делает несколько тугих туров — я шиплю от колкого жжения. Что это, перекись водорода? Как я ее ненавижу: в детстве бабушка каждый раз говорила, что будет небольно, ранка попенится и все — и я каждый раз велась на эту гнусную ложь!       Резко выдыхаю через нос, до скрипа смыкаю челюсти. Ладно уж, черт с ним. Должно помочь.       — Почему именно огонь? — я не сразу понимаю, о чем он. Но все-таки вспоминаю свое тупейшее решение отбиться от льва пламенной стеной.       — Читала, что порождения Нижнего мира его боятся… — осекаюсь, прочищаю горло. Надеюсь, что не краснею. — Но теперь понятно, почему не сработало… Он не порождение Нижнего мира…       — А посему не утратил способности подпитываться от энергии огня, — мрачно подтверждает Анубис.       Вот засада. Надо будет научиться настраивать свой магический радар на отделение богов тьмы и богов солнца. Снова наступать на эти грабли ой как не хочется.       Ибисы подлетают чуть ближе к нам, ступают по траве, высоко задирая ноги. Нам, кстати, открывался чудесный вид на обратную сторону водопада: его грохот чем-то напоминал духовой оркестр, гармоничный, громогласный, воинственный. Птицы нахохлились от витающей здесь бурной влаги и принялись перебирать друг другу перья. Легкий ветер защекотал плечи, прогладил высокие травы и глухо нырнул в пещеру, откуда мы прибыли. Ни за что туда больше не сунусь. Наверняка отсюда есть выход поприличнее.       — Ты расскажешь об Акере отц… Осирису? — как-то отстраненно вырвалось у меня.       Анубис, до неприличия сосредоточенный на моих ранах, слегка пожимает плечами. У него теплая, белая, сухая кожа, точно папирус. Малейшее напряжение пальцев — и сквозь нее проглядывают тонкие нити сухожилий.       — Будет лучше, если Осирис будет иметь представление о происходящем.       — И тогда Акер исчезнет? Тоже станет тенью? Только потому что этот урод Апофис его задурил?       Он с азартом приподнимает бровь, на секунду забывает о перевязке. Распознал протестующие ноты в моем голосе?       — Он едва не сожрал тебя глазом не моргнув. Предал свой титул, свою историю. Разве это можно как-то оправдать?       — Это нечестно!       — Нечестно?       — Именно, — упираюсь я. — Он, может, первый, кто на удочку попался. А если у половины верховных судей крыша поедет, они из пантеона сами себя будут выписывать?       — Так не бывает, Сейди. А если и будет однажды — тот, кто проявил слабость, не достоин властвовать над силами природы.       — Слабость, — передразниваю я. — Что за естественный отбор? Вы звери, что ли?       Анубис многозначительно останавливает на мне взгляд.       — Не в этом смысле! — вспыхиваю и сдуваю надоевшие пряди со лба. — Вы же разумные!       — Разумные духи природы, — меня учтиво поправляют и начинают бинтовать вторую руку. — Мы полностью принадлежим природе, мы она и есть. Применять к богам человеческие категории о справедливости — путь в никуда.       — То есть тебе совершенно все равно на Акера, пусть он хоть сквозь землю провалится? Буквально? — не знаю, что на меня нашло, но в груди снова вскипает злость.       И как понять, что это — влияние хаоса или праведный гнев? Попытка защитить Акера или саму себя — от чувства вины?       — Мне не все равно. Я буду скорбеть о нем.       — Вместо того, чтобы заступиться за него?       — Сейди, — Анубис блекло улыбается, настолько блекло, что это похоже на бессилие. — Я непосредственный участник Суда. Я не могу выступать на чьей-либо стороне.       — Ну и ладно, — настроение, честно говоря, встать и уйти. Если б не перевязка, так и рванула бы. — Сама разберусь. Кто в здравом уме позволит произвольно судить жертв? Ваша система напрочь устарела!       — Адвокат демона, — скромно вставляет Анубис и фиксирует бинт последним узлом.       — Очень смешно…       — Но ожидаемо было слышать это от тебя, — неожиданно продолжает он, — ведь сторону защиты в суде Осириса принимала как раз Изида.       Имя режет слух, как мелом по доске. Нет уж, давай не будем.       Осматриваю наконец ладони, что он там намагичил? А выглядит по-боевому! Теперь я прямо как боксеры, которые обматывают руки перед тренировкой. Только щиплет все еще…       — С-с… спасибо, — думаете, чего это отважная Сейди Кейн вдруг ни с того ни с сего запинается аки зашуганная школьница? Просто мне странно. Обычно помощь у богов приходится силой и угрозами выбивать, но с ним — совсем по-другому.       Я валялась без сознания, а он призвал богиню-целительницу. Я по глупости усилила Акера, а он все равно был готов содрать с него шкуру. Я затыкала его как только могла, а он все равно подсказал мне продолжение заклинания. Насколько кощунственно будет назвать существо из ада ангелом-хранителем, как думаете?       Анубис с учтивой сдержанностью кивает.       — Но на большее я не способен, — и честностью далеко не каждый бог может похвастаться. — Так что постарайся не доводить себя до критических значений.       Хотелось бы мне выдать уверенное «постараюсь!». Но мы-то с вами знаем, чем эти старания не влипать в истории обычно заканчиваются. Серьезно, надо быть с собой честной, подстраховаться:       — Может, Кебхут все-таки вернется? Ну, раз уж она в здравом уме…       Анубис качает головой, а затем оглядывается вдаль, в горизонт, где налитые соком и молодостью поля сходятся с оголенной ночью, и я снова рассматриваю его сглаженный, гордый профиль.       — Она навещает человека лишь однажды. Ведь смерть возможна лишь однажды.       — Но я же жива? — стоит на всякий случай уточнять такие вещи, а то мало ли. Знаете, не по себе становится. Уж что-что, а смерть не записана ни в одном из моих планеров. Да и не чувствуют усопшие боли, в конце концов!       — Жива, — спасибо на этом. Скажи ты «пока что жива», врезала бы. — Я призвал ее тебе в помощь, но даже мне не под силу заставить ее явиться к кому-то дважды.       — А когда я взаправду умру, то как?       — А ты собираешься состряпать себе мумию с гробницей?       — Нет… А она требует мумию с гробницей?       — Она отказалась приспосабливаться к современным ритуалам погребения и обращает свое внимание только на тех, кто чтит традиции Египта. Поэтому я решил, раз вам все равно не суждено встретиться, чего попусту пропадать твоему праву на ее разовую помощь? Тем более, что ты бы не выкарабкалась без нее.       Интересно. Разве среди людей еще остались фанатики старых погребальных обрядов, раз Кебхут может позволить себе выбирать?..       — Какая она… консервативная.       Анубис согласно хмыкает, сворачивая остатки бледных бинтов.       — Не понимаю, в кого она такая.       Я жмурюсь не то от накатившего чувства угрозы, не то от любопытства. Невольно вспоминаю, что во время целебного привала у пещеры не почувствовала никакой иной божественной ауры, кроме его, Анубиса.       — Слушай, — аккуратно обращаюсь я. — Она ведь тоже… околосмертная… то есть, я хочу сказать, связанная с погребениями богиня, так? Омовение, успокоение души, все дела. Тогда вы, может… как-то по-особенному связаны?       — Около того, — Анубис ни на толику не изменяется в своем непробиваемом спокойствии. Только звонко стягивает куртку, закидывает под затылок руки и ложится на спину.— Она моя дочь.       — Дочь, — обыденно зеркалю я. — Ясненько.       Тогда все сходится. Их ауры из-за родства могут быть если не идентичны, то очень схожи по ощущениям.       Ничего не случилось. Все в порядке. В порядке, но почему-то мы оба резко и надолго замолкаем, и только природа разбавляет своими песнями это повисшее в воздухе напряжение.       «Сама же спросила. Ты должна была быть готовой к любому ответу».       Его неподвижный взгляд застывает где-то там, в пустоте неба. Я отстегиваю от пояса мешочек, вытягиваю оттуда пару любимых гречневых хлебцев, но тут же забываю о них.       «Где есть дети, там есть и их мать. Его женщина. Ему тысячи лет. Чего ты хотела?»       — Сейди…       С чего ты взял, что я хочу сейчас с тобой разговаривать?       — Да-да? — участливо спрашиваю и даже отхрумкиваю кусочек хлебца, но Анубис неверяще поджимает губы, снова присаживается с опорой на руки.       — В общем… Как я и сказал, у богов много лиц. И периоды нашей жизни могут очень сильно различаться. Ты знаешь, мой отец Сет, моя мать — Нефтида. Но так было не всегда, — я не хотела слушать. Я не просила ни снисхождения, ни оправданий, но я не настолько глупа, чтобы их не распознать. Я не хотела слушать, но его голос сыпучий и мягкий, как пески пустынь. Зыбучие пески. — Наша жизнь движется по спирали, и память сохраняет… как бы сказать… разные сценарии, каждый раз новые. Я уже очень плохо помню детали, но… В той жизни моим отцом был Осирис. Нефтида боялась гнева Сета за измену, поэтому решила оставить меня на воспитание Изиде…       Голова холодеет, я вспоминаю хилый старческий голос Искандара. Он рассказывал мне о чем-то таком! Мол, для богов это совершенно нормально — иметь десятки и сотни разных судеб, которые повторяют друг друга по разным сценариям, а сценарии эти зависят от заданных людьми культурных особенностей… Боже, звучит безумно, я понимаю. Давайте условимся, что это что-то вроде альтернативных вселенных Marvel, только по-настоящему и на древнеегипетский манер, а? Боги проживают множество жизней, разных и одинаковых одновременно. И Анубис, выходит, — не исключение.       Я запутанно встряхиваю головой.       — К чему ты это?       Он снова тянется к шнуркам, рассеянно процарапывает их ногтями, словно гитарные струны.       — Когда я был еще слишком мал, чтобы помогать Изиде искать останки Осириса, она оставляла меня прислужником владыки Ра в часы заката — когда он представал богом заходящего солнца.       — Атумом, — вспоминаю я.       — Верно. Ра всегда говорил мне, что я «зорко нахожу его ба» — а у него их немало. Думаю, поэтому он хотел определить мою судьбу как можно скорее. На божественном совете было принято решение, что я буду полезен в мире духов. То есть здесь, в Дуате.       — Будешь полезен в чем, в возне с усопшими? — удивляюсь, даже забываю на секунду про свою злость. — Как можно было отправить ребенка повелевать мертвецами?       Анубис тупит взгляд, опасливо вслушивается в течение ближайшего ручья, сходящего прямиком к озеру.       — Дело во мне. Ра тревожило мое предчувствие смертей, о которых никто и помыслить не мог. Но это не так важно, Сейди, — его цепь скрылась под свободным воротом плотной футболки с парой бледно-серых иероглифов на груди. — Я хочу сказать, Дуат тогда был совсем другим. Еще более неуправляемым, чем сейчас. Они говорили, я справлюсь, смогу «усыпить» его. Я должен сказать — там было пусто. Там, то есть здесь, было ничто. Но это не помешало им запереть меня на десятки лет. Напоследок, чтобы не оставлять меня в компании одних только демонов, они воссоздали из моей крови женщину. Ей дали имя Инпут и сразу же нарекли моей женой. Мы проживали много разных жизней — в каких-то мы действительно были вместе, в каких-то — она и была мной… Одновременно. Я не знаю, как объяснить…       — Э-э, типа… твоей женской формой?       — Наверное, это можно назвать и так, — слегка смущенно согласился Анубис. — Кебхут появилась тогда, когда Инпут еще была полноценна. Она была целительницей и вложила в Кебхут все, чему научилась сама.       — А от тебя она целительские приемы решила скрыть? — намекающе приподнимаю руку.       — …Мумификация оказалась интереснее, — оправдывается он, сцепив пальцы в замок.       Ох. Ну да. Что может быть более захватывающим, чем под песни жрецов рассовывать органы по баночкам и обертывать трупы тряпками. Как я могла забыть.       — А что значит «была еще полноценна»? — я чуть подаюсь вперед, вслушиваюсь в его интригующую паузу. Я уже, к вашему сведению, успела вычитать все-все про Анубиса в энциклопедиях про Древний Египет. Ничего подобного там не сыщешь!       Он зазвучал сухо — и все еще виновато.       — В ту ночь битва Апофиса с Ра была ожесточеннее. Золотая кровь заполонила наши воды так, что они начали преть. Инпут бросилась заживлять раны соратников Ра, и ей, кажется… не повезло оказаться чересчур поблизости и…       — И-и? — притягиваюсь еще ближе.       Анубис прикрывает веки.       — Он поглотил ее рен.       — В смысле?! Апофис поглотил рен? Как?!       Я не слепая, я вижу — ему тяжело. Но интерес пересиливает, я не могу отделаться от мысли, что больше ни от кого об этом не узнаю. Ведь он же сам сказал — Дуат был пустым, диким местом. Он, может быть, мог быть единственным в мире очевидцем всего, о чем сейчас рассказывал.       — В древние времена Апофис еще не до конца утратил божественный облик… Ему были подвластны силы Исфет, его магия. Он обратил Инпут в шеут, вобрал в себя живительную силу ее плоти и души, — Анубис смолкает, а я не смею помешать ему углубиться в воспоминания. — Я больше никогда ее не видел. Но Кебхут никуда не пропала — сколько себя помню, с той ночи она всегда сопровождала и помогала мне, и порой нам кажется, что ничего подобного никогда не случалось… Инпут до сих иногда снится мне, но я уже не чувствую ее частью себя… Просто образ, который когда-то был и когда-то что-то значил. Для того меня.       Его взгляд, тяжелый, потемневший, прямой, близкий, кольнул током по всему телу. Я отстраняюсь. Понятия не имею, что сказать. «Мне жаль»? И что он подумает: «Не надо, мне уже все равно на нее» или «Спасибо, что уважаешь память о ней»? Черт, как же сложно… Всего-то и остается, что надеяться, нет, остается молиться: только бы среди напавших на меня теней не было тени Инпут…       В его выражении проступает что-то суровое, превозмогающее.       — Это место — оно живое, Сейди. Дуат впитывает в себя все, сохраняет в себе отпечатки жизней, сохраняет призраков. Только здесь могут жить дети тех, кто никогда не рождался, только здесь люди могут помнить то, что с ними никогда не случалось, а боги переживать все свои судьбы разом — потому что нити каждой, даже навсегда сгинувшей души здесь неисправимо перепутаны. Дуат — очень, очень страшная сила. И я… я обещал себе, что больше никто, никогда на моих глазах не утонет в ее хаосе, — он плавно оглядывается на меня, на мои руки, и в глазах оседает какая-то тяжелая, щемящая грусть. — Это… моя вина. Нужно было сразу вернуть тебя, как только была возможность. А сейчас ты снова потратила слишком много энергии, чтобы пережить выход на поверхность. Но не волнуйся. Уж не знаю, как ты тут оказалась, но я непременно вызволю тебя отсюда. Дом ждет тебя.       «Дом ждет тебя», — эхо пробивает завесу очарования, и в кончиках пальцев начинает покалывать от смутного ощущения подступающей угрозы.       — Минуточку… — я опираюсь забинтованной ладонью о лед, отталкиваюсь, насколько могу, и медленно, очень медленно встаю, протестующе гляжу на него сверху вниз. — С чего ты взял, что меня нужно возвращать домой?       Ох, вы бы видели его лицо. Задвинуть такую пафосную речь и упереться в меня. От накала в его ответном взгляде так и захотелось задвинуть на лоб ковбойскую шляпу, с хватким вниманием потянуться к кобуре и подождать, пока между нами проползет перекати-поле. А похож ли Дуат на Дикий Запад — уж посудите сами.       Напрягаюсь всем телом под напором его голоса.       — Что ты сказала?