Дитя во тьме

      — Что ты сказала?       Анубис выглядит расслабленным, но его спокойствие какое-то неправильное. Жесткое. Непроницаемое и властное. Не нравится мне это.       — Ты прекрасно меня услышал. Здесь отменная акустика.       — Нет, Сейди, я о тебе, — он тоже поднимается, гибко и быстро, и не глядя отряхивается. — Ты сама понимаешь, что такое говоришь?       Он явно нарывается!       — Я еще не сошла с ума! — предательская заминка, но получается собраться и проговорить как можно ровнее: — Да, с шеут вышел косяк, но сейчас же я в полном здравии... Я хотела здесь оказаться — я оказалась.       Он с возмущенно-изумленным вздохом разводит руками.       — Быть в здравии и самовольно влезть в самую бесконтрольную область Дуата — взаимоисключающие вещи! Это не обсуждается, Сейди, мы…       — Нет, — на опережение отказываю, хватаю рубашку и завязываю рукавами на поясе, наскоро затягиваю хвост на затылке. Осматриваюсь. Вот не бывает, чтобы без подвоха. Душные туннели — сколько угодно, а как простор Ариты — так сваливать надо поскорее, пока кто-нибудь что-нибудь не испортил...       — Куд… стой! — слышу рассеянное бренчание металлических вставок его косухи, поспешные нагоняющие шаги. — Да постой же ты! — Анубис равняется со мной, но не хватает, не тормозит — и хорошо. Не могу ручаться, что он не останется без руки, если вздумает лезть. — Я думал… Разве ты не ошиблась с заклинанием?       — Что?! — я даже останавливаюсь, настолько не мне не верится. Взбешенно вскидываюсь, оборачиваюсь. — А ну повтори?       Он замирает напротив — ей-богу, будь Анубис сейчас шакалом, вздыбил бы холку.       — Пожалуйста, — слышу по дрожи в голосе, как ему передается мое раздражение — а не все равно ли мне? Какого черта? — Успокойся. Давай все выясним без пререканий.       Хо-хо, пререкания! Это теперь так называется!       — Точно так же, как ты без пререканий решил, что я настолько бездарна в магии? — нападаю без задней мысли, и в груди все вскипает, будто опять пробую призвать огонь. В движение приходит все, по крайней мере, так начинает казаться: из пещеры вдалеке потянуло свистом, по озеру побежала крупная рябь, удары воды о лед будто сильнее и звонче.        Он замечает это. Затаенно сканирует все вокруг, но быстро обращается ко мне, медлит, утыкается кончиками пальцев в лоб, взлохмачивает волосы — и с внезапным окрылением вспоминает:       — Так вот отчего ты знала имена хранителей…       — Браво, маэстро!       — Подготовилась заранее…       — Это было невероятно трудно для постижения, не так ли? — выдаю еще озлобленнее.       Нас обводят ленты легкого прохладного ветра, небо заходится призрачным белесым сверканием и будто тяжелеет, высокие травы нервно царапают колени. На меня словно взваливают мешок, набитый галькой. Невольно опускаю взгляд. Шум плывущего воздуха врывается в распаленные мысли, давление в висках крепнет, и перед глазами снова ледяные червоточины шеут, их гнев, их ненависть, их боль, пускающая острия в самое сердце.       — Наверное… я давно понял, — запоздало признается он. — Просто не хотел в это верить.       — Мой тебе совет: не думай, что «Книгу мертвых» люди открывают из искреннего интереса. Я не позволю никуда меня «возвращать». Ты понял? — я сделала все, чтобы вместо вопроса получилось предостережение.       С каждой секундой все тяжелее держаться. Вот-вот — и весь этот дикий чужой мир выскользнет из рук, выдавит из тела сознание, как сок из виноградной грозди. Проклятье. Держи себя в руках, слабачка!       Анубис смотрит так, словно собирается препарировать одним лишь взглядом. Делает осторожный шаг навстречу — отступаю ровно на тот же шаг, дюйм в дюйм.       — Сейди, — ну хватит, хватит обращаться как с умалишенной! — Арита — это место для праведников, которые ищут путь к Залу Суда. Для людей с чистой душой и гармонией в сердце. Арита… может отвергнуть того, кто не в состоянии противиться силам хаоса. Если ты сейчас не наладишь контакт с собой — они вернутся, пусть и впустили, но вернутся — чтобы «очистить» пристанище от скверны. Ты слышишь меня?       — Слышу, — выдыхаю сквозь зубы.       — Ты справишься, — удивляюсь тому, что это даже не вопрос.       Не замечаю, сколько проходит времени. Здесь и нет времени как такового, но если раньше можно было насчитать хотя бы несколько минут, то теперь буквы, цифры, иероглифы, да и любые человеческие символы кажутся ненужной грудой мусора в памяти.       Ибисы с всплесками взметают к небу, шумно и поспешно хлопая крыльями. Рассеиваются снежными точками в черном небе — и исчезают, будто никогда не существовали.       Жар перемешивается с ознобом, все тело дергает, как от тока: чувствую, как с последним глухим звяком меня покрывает куртка. Плотная, нагретая его телом, даже тяжелая — ощутимо припустившая мне плечи.       Я стараюсь крепко уцепиться за то, в реальность чего невозможно не поверить, — смеющийся Картер, Амос с чашками какао в руках, Эмма и Лиз, зовущие сделать селфи; папин странный подарок в форме позвоночника, мама… Мам… Знала бы ты, как же это все… тяжело.       — Сейди, — остерегающе, полушепотом, в тысячный раз. Я скоро начну уже ненавидеть свое имя. — Послушай меня.       Не хочу. Хочу упираться, гнуть свое, отмахиваться. Готова поспорить, в любой другой раз я бы так и сделала: плеснула бы что-нибудь ядом напоследок, призвала бы приличия ради оружие, приказала бы держаться от меня в радиусе не менее мили — и оборонительно кололась при любой попытке задобрить или переубедить.       Но все, на что меня по-настоящему хватает — это вжаться запястьями в взмокший лоб и разбито опуститься на корточки. Голени каменеют от мерзкого дрожащего напряжения. Я не слабая. Нет. Это просто тяжелая куртка.       Слышу знакомый шорох: он снова ровняется со мной, медленно, осторожно, словно я и вправду одичалая и вот-вот выкину что-нибудь опасное. Может быть. Но приручать себя я тебе не позволю. Кто из нас еще пес, в конце концов.       — Я уже говорил. Я не имею дел с живыми. Мой долг — сохранять равновесие в потоках Дуата настолько долго, насколько это возможно. Ты сама видишь, как здесь все нестабильно, но присутствие духа Изиды может все только усугубить… Повлиять на активность Апофиса. Поэтому…       — Ты реально задумал мне что-то запрещать? — выдавливаю громче обычного. — Уже забыл, кем тебе приходится мой отец? Позволь уточнить, хм-хм-хм, он единственный хозяин Осириса и — твой беспрекословный повелитель?       Он в почти детском удивлении вскидывает брови.       — Ты всерьез меришься родителями?       — Да, — твердо парирую я.       Вы, боги, повернуты на преемственности. Возводите в культ кровные узы, аристократы недоделанные. Должно сработать.       — Ладно… В таком случае ты помнишь, что мой отец — единственный, кто смог победить твоего?..       — Пф… Это смотря в какой…       — Сейди, прекрати же, — он выставляет передо мной ладони в сдерживающем жесте. — Это, может, неочевидно, но шастать по Нижнему Дуату смертным строго воспрещено. Меня обязали следить за соблюдением неотъемлемых правил.       — Я хозяйка верховной богини, — на минуточку.       — Здесь не может быть исключений.       Выбешенно вздымаю на него взгляд, да такой, что впору хвост поджать и со смиренным скулением отвалить уже от меня со своими нотациями и запретами.       — Чего ты вдруг взялся делать вид, что понимаешь, что к чему? Далеко видишь со своих кладбищ? С Зала Суда? Что ты можешь знать о магах, и чего они добиваются, и как добиваются? Будто мы не в курсе об опасностях — да нет же, очень даже в курсе, и что теперь, зад отсиживать? Вы, боги, нам вечно об этом твердите — там сожжет, там сожмет, там сожрет — а смысл, если все свои проблемы вы все равно решаете нашими руками? Понаставляют палок в колеса, понагнетают, повысасывают драм из пальца, выдавят мир на край гибели в тысячный раз — еще и расхлебывай за ними без продыху… — еле-еле останавливаю себя, опираюсь подбородком в колени и роняю руки в лоснящуюся, нежную траву.       Он молчит. Делаю ставку на то, что осматривается в ожидании этих крылатых бронзовых бодибилдеров, что якобы вот-вот всплывут и устроят нам красочный замес.       Да пожалуйста.       Сжимаю пальцами эту игривую, изумрудно-яркую осоку, и проступивший сок бархатно холодит кожу, и бодрящая горечь зелени выбивает из легких гадкую, пресную тяжесть, и певучий шелест скоблит по пленке отчаяния и злости, словно стягивает ее с меня.       Впервые задумываюсь, что это место не просто красивое — оно еще и вправду волшебное. Волшебнее всего, с чем приходилось сталкиваться. Здесь будто невозможно было надолго окунуться в уныние. Вся природа здесь так и напевает колыбельную о теплом, лучшем будущем, так и успокаивает, пробуждая внутренние силы. А они у меня, оказываются, еще есть.       — Ты не понимаешь. Это не вопрос условностей — это вопрос выживания, — объясняет Анубис. — Контакт с здешними энергетическими потоками в той же степени опасен для человеческого тела, как и соприкосновение с истинной божественной формой. Поэтому союз бога и человека невозможен — он влечет смерть. И это место по тому же прин…       — Мне все равно. Я… не для этого… — горло осушило, из него разве что песок не сыпется. Откашливаюсь, оттираю о штанину травяной сок, прижимаю к затылку выбившиеся волосы. — Не для этого я столько уже прошла, чтобы ты сейчас… Я не дам тебе… все испортить. Найду маму, во сне, в реальности, в твоих клятых «энергетических потоках», среди живых, среди мертвых, мне наплевать — я ее найду, и ты… ты…       Его ладони резко сжимают плечи, и я дергаюсь назад, уже готовая завалиться на спину — но его хватка неожиданно, пугающе крепкая, хищная. Ответно впиваюсь ему в локти, вытягиваю вперед одну ногу и упираюсь в землю второй. Посмеет приблизиться, взять в охапку, открыть рот для заклинания — заряжу так, что челюсть будет по кусочкам собирать. Зря, что ли, берцы с такой подошвой подбирала?       — Как-как? Что ты… — он едва не выдыхает вопрос, так непривычно, так озабоченно, с надрывом, что я тут же забываю и о подошвах, и об ангелах, и о запретах. — Ты сказала — маму? Руби? Руби Кейн? Ты… ты здесь из-за нее?       Заместо кивка чуть склоняюсь, ощутимо опираюсь на сгибы его локтей в приступе резкой, непрошенной слабости. И, если честно, едва не всхлипываю.       — Через Нижний Дуат ведь можно обходными путями попасть в Иалу, вот я и… — смолкаю, и в глазах мутнеет, и тошнота подтягивается к горлу, как только вижу его проваливающийся куда-то взгляд.       — Сейди, — помертвевшим голосом говорит Анубис. — Ее нет в Иалу.       — Чт… — но я больше не слышу ни себя, ни его, ни ветреного шороха, ни грома водопадов — всю меня словно сжимает в одной-единственной точке пространства.       Оба колена больно вклиниваются в землю, под ребрами расползаются спазмы. По куполу неба впервые проскальзывают серые стрелы бледных облаков — Анубис опасливо глядит наверх.       — Это знак того, что время привала в Арите истекло, — поясняет с вернувшимся к нему равновесием, ровным, плавным, устойчивым. — Пора идти.       Не помню, как оказалась на ногах и сумела сделать первый шаг, но точно помню, что после него, первого, идти стало гораздо легче. Но толку-то от этой легкости, когда сердце будто сунули в угли, жухлые и вонючие.       Пока этот скрытый ото всех магический оазис постепенно сдвигался к горизонту, меня слепило и душило от глупого, нестерпимого отрицания. Этого не может быть. Ее душа не могла быть не в Иалу. Это финальная точка. Рай, который невозможно покинуть ни насильно, ни по собственной воле. Невозможно.       — Я не хочу вводить тебя в заблуждение, Сейди, — за холмом, просторным, обросшем изумрудными круглыми кустарниками, виднеется кривая пасть пещеры — тоже выходящей из-под земли, но какой-то другой, не забитой наглухо песком. Хочется остановиться, свернуть к бесконечному горизонту, но тут я чувствую направляющее давление его ладони на плече. И голос за спиной: — Хаос усиливается, просачивается через все новые и новые трещины в пространстве Дуата. Осирис, как хранитель этого мира, призван не допускать подобного. Но… Но ему очень сложно со всем этим справляться, потому что…       — Потому что мама исчезла… — голос, похожий на мой. — Так вот чем занят отец…       Ищет ее. Даже много лет спустя после жизни, даже в обличье Владыки, с напыщенной фараоновской сущностью в башке — и все равно ищет.       Нас понемногу заглатывает пещера. Сквозь скалистые выступы, шершавые и влажные, просачивается блеклый мигающий свет. Десятки сталактитов узкими острыми клинками нависают по бокам уродливо искривленного каменного жерла. Грунт под ногами ходит ходуном, как наложенная на мокрую глину дешевая плитка, — рефлекторно развожу руки, переступаю крупные обломки какого-то замшелого валуна… А, нет, это не мох. Здесь всюду несет плесенью.       Анубис тоже нехотя принюхивается, чуть обгоняет — и превращается в размытый высокий силуэт.       Когда манящий шелест Ариты окончательно затихает, сменяется редкими ударами капель о камень, я вдруг прихожу в себя, замедляюсь. Мигом стягиваю с себя его косуху. Он тут же останавливается, оглядывается. Весь в черном, Анубис утопает в пыльно-сером мраке, и только блуждающие призрачные огни Дуата выводят очертания его скул и отсветами блестят в глазах.       — И неслучайно мы столкнулись, ведь так? — бросаю ему куртку — Анубис мерно подхватывает. — Ты здесь за тем же.       Наскоро забираюсь обратно в свою рубаху. Он виновато опускает взгляд.       — Ваши ба очень схожи. Там, в логове шеут… Я подумал, что наконец достиг цели.       — Ох, а это всего лишь я. Какое разочарование.       Скрещиваю на груди руки, вжимаюсь подошвами в вязкую землю. Больше ни шагу. Хватит с меня навязанных направлений. Я и так уже от всех этих погонь и непредусмотренных пристанищ вконец сбилась с намеченного пути, так еще эта адская ищейка не спешит информировать, куда ведет зловещий узкий заворот прямо по пути. Неужто думает, что теперь шокированная Сейди покорно даст вывести себя на поверхность?       Анубис медленно обращается ко мне всем телом, в его пальцах похрустывает упругая кожа косухи.       — Почему же разочарование? — голос отражается пронзительным эхом. — Похоже, Сейди, ты наша последняя надежда.       Бестолково вытягиваю шею, смаргиваю.       — Что?       Анубис снова пытается приблизиться, я въедливо смотрю в ответ.       — Забудь. Правда, забудь все. Я иду с тобой.       Ага. Вот оно что, теперь поняла. Какая глупая уловка. Потеряю бдительность и, как дура, очухаюсь на каком-нибудь богами забытом поле, где тысячу лет назад устроили кровавое побоище… Пусть только попробует.       — Я тебе не верю, — накрываю ладонью жезл, тот отзывается теплом. А потом вижу в манящих карих глазах что-то невыносимо, убийственно тяжелое, переплетенное с тихим облегчением и… надеждой?       — Я все тебе объясню. Обещаю, — он звучит приглушенно, словно вынуждая прислушиваться.       Отшагиваю, качаю головой.       — Ты ведь и не собирался ничего говорить о маме, если бы не пришлось?       Я сдерживалась, как могла. С самого того момента, как он велел сопротивляться теням. Но это не тени. Это я, моя мама, моя боль. Я искренне старалась идти навстречу. Верила, что все пройдет быстро и безболезненно. Но эти давящие, кромешные пещеры, эти душные пески, эта скрытность, это нежелание говорить со мной на равных, это… это чертово «союз бога и человека невозможен»… Меня прошибает свирепой, зубастой, слепой злостью, еще немного — и клянусь, я тебя, могильщика, закопаю к чертям…       Не дожидаюсь ответа — цокаю, срываюсь с места, молнией прошмыгиваю мимо, вглубь грота. Пошло оно все!       Одно только чутье подсказывает, что впереди есть развилка и нужный выход. Но пока — только густая духота, привкус мокрой пыли в носу и непроницаемая тьма. Я себе носки об эти идиотские булыжники отобью, кто их тут раскидал?       Не Царство мертвых, а сплошная психушка. Это только на папирусах все красиво, стройно и величественно — о реальном положении дел посудите сами! Кусачие тени, которых вообще не должно существовать, но они существуют. Психованные двуглавые хищники, которые должны защищать тебя, а вместо этого пытаются испепелить огненными плевками. И теперь еще наглый шакалоголовый душнила, который вместо того, чтобы провожать мертвых — преследует живых!       Ожоги на перевязанных ладонях опять колятся болью — только сейчас замечаю, что впилась в них ногтями. Кх-х! Разгоняюсь, бьюсь плечом о лезвенно-острый выступ, быстрее — по макушке мельком пробивают тяжелые ледяные капли, еще быстрее — и мрак уже оплетает кожу, как мягкая, липкая паутина, сжимаю веки, слышу свой сорванный, вымученный стон, напрягаюсь всем телом — и…       …Влетаю в чью-то крепкую грудь, слышу лязг алюминия. Отшатываюсь, защитно выставляю руки, еле раскрываю глаза. Тьма расступается перед морозно-белым мерцанием его ауры, и червоточины хищных глаз вгрызаются внутрь, в самую душу. В голове что-то щелкает звенящей вспышкой, я отбрасываю жезл в поток Дуата и взметаю посох — секунда, формулирую заклинание — вторая, только раскрываю рот — его шепот словно сотней разных голосов шипуче рассеивается в воздухе, и вмиг чувствую языком омерзительно сухую, скрипящую на зубах ткань, жмурюсь от давления на щеки и скулы. От локтей до кончиков пальцев меня обтягивают лоскуты крепкого льняного полотна, дергаюсь — и они выдирают из рук посох, тот пролетает прямиком к Анубису.       — Ха-теп, — проговаривает он, и голова идет кругом от объявшего все вокруг запаха горячего воска и кедрового масла. Алые всполохи в углах глаз смывает мощной волной колюще-свежего ветра.       Все резко затихает.       Руки беспомощно свисают, упираюсь ими в дрожащие колени и все никак не могу откашляться. Бросаю тщетные попытки перекусить кляп. Ткань уже не мечется вокруг меня бешеными щупальцами.       Странно… Казалось, туннель очень тесный, настолько, что я сама едва вмещалась и то и дело цеплялась за что-нибудь. Но сейчас проступившие из черноты своды висят над нами метрах в трех, да и ширина приличная. Позволяет влегкую проскочить мимо Анубиса — что я и спешу сделать, упрямо, напролом, не способная сдаться вот так, совсем без боя… Сделала бы с удовольствием — если бы в ту же секунду за его спиной не материализовался тупик — настоящий, все из той же полугнилой окаменелой породы. Он даже не шелохнулся.       По-солдатски разворачиваюсь обратно — и сердце пускает такой удар, что впору закричать. Позади тоже стена. Он запер меня. Он нас запер. Как?!       — Ты так не можешь, да? — каждое слово — будто чугуном по голове. Каждое слово — хлесткое, накаленное, деспотичное. — У тебя хватает энергии только поддерживать форму, но не менять ее.       «Ну, может, у Анубиса случится хорошее настроение. Такое тоже бывает. Примерно раз в тысячу лет».       Да, Сейди, молодец. Самое время вспомнить предупреждение Тота. Когда, возможно, тебе осталось жить пару секунд.       Прилипаю взглядом к земле. Она хлюпает, пропитанная противной мутной влагой. Анубис взмахивает рукой — и лоскуты расплетаются, сваливаются с меня и исчезают. Что, опять передумал делать из меня мумию?       Разминаю ноющую челюсть, отвожу челку к затылку.       — Слушай, ты же проводник мертвых? А я еще ой какая живая, у тебя аллергия не начнется?       — Живая. Но с таким уровнем сговорчивости можно засекать время, — он прячет руки в карманах. Перемазанный в грязи посох валяется у его ног.       — И много магов на твоем счету?       — Магов? Нисколько. А истеричных самоубийц — как минимум одна.       Как же он меня бесит!       — Проявить характер для тебя оказалось важнее, чем отыскать Руби, — констатирует Анубис. — И после этого ты считаешь, что заслуживаешь здесь находиться без должного сопровождения?       — Если ты так и не понял намек, так и быть, расшифрую: да, я сама справлюсь!       — Нет.       — Не пытайся подрабатывать у Осириса моей нянькой!       — Поздно уж просить об этом.       — Что ты сказал?       Он вздыхает. А потом перестает светиться, и Дуат снова развевает по туннелю свой родной свет, будто Анубис ему это позволил.       — У тебя есть выбор, Сейди, — он преспокойно подбирает посох, надвигается. Отшагиваю и упираюсь в стену. — Ты можешь поблагодарить меня за предложенную помощь и как можно скорее найти свою мать — сообща. Еще ты можешь истратить жалкие остатки своей силы на боевую магию — и достойно умереть в схватке со мной, — он протягивает посох и поднимает на меня глаза. Я нехотя вспоминаю, насколько мягкими и теплыми они мне когда-то казались. — Но есть еще один вариант, — он подступает преступно близко, и я сильнее вжимаюсь лопатками, чувствуя его могильно-холодное дыхание. — Ты продолжаешь упрямиться, пытаешься сбежать — и тогда мне ничего не стоит сейчас же вернуть тебя в мир людей — уже без скидок на то, окажется это для тебя смертельным или нет. На любом кладбище… в какой-нибудь Чехословакии, хочешь? Я, так и быть, сделаю это безболезненно, — обещает он на ухо.       Вспоминаю, насколько молниеносно ему удалось переместить нас с Картером и Баст в Новый Орлеан. Это и правда было быстро.       Обхватываю себя трясущимися руками.       Ему тысячи лет. И он бог. Бессмертный, златокровный сгусток чистой энергии Первичного Творения. Он владеет Дуатом с той же легкостью, что птица — полетом. Это его мир, все здесь — принадлежит ему. И ты, коль оказалась здесь, — в том числе.       Нос закладывает, в глазах щиплет. Какое чувство вмещает в себя вместе и раздражение, и бессилие? Как это называется?       Каким-то чудом я нахожу в себе силы говорить:       — Чехословакия? Такой страны уже лет двадцать как нет. Если так любишь выглядеть угрожающе, хотя бы почаще заглядывай в Википедию, — решаюсь дотронуться и отстранить его.       К моему удивлению, эта машина смерти только усмехается, поддается движению.       — Не забывай, — предостерегающе улыбается он, — в Дуате время не линейно. Так что существует Чехословакия для меня или нет — это еще вопрос.       Ох… Точно.       Тут Анубис правду говорит. Время здесь, мягко говоря… другое. Как вам поумнее объяснить, не знаю, для этого проще вызвать призрак Эйнштейна. Я для этого в Нижний Дуат и спустилась — ведь часы, проведенные здесь, — лишь секунды в нашем мире. И наоборот, кстати, тоже. Временем здесь при должной сноровке можно манипулировать — идеальное место для того, чтобы брат не успел заметить моего отсутствия и никогда ни о чем не догадался…       Но вот что мой ба перемещался на тысячи лет в прошлое — как-то совсем забылось. А если смог на тысячи, сможет и на двадцать, и на сорок, и на сколько угодно. Вопрос в том, хватит ли у Анубиса на это совести…       Мне стало не по себе. Помнится, все разы, что мы сталкивались, он был так уязвим и беспомощен, даже за пределы кладбища не мог ступить. А теперь, когда оказываешься на его территории… Будь готова.       Стоило Анубису только оглянуться, как выросшие на пустом месте стены рассеялись, как голограммы. Едва не заваливаюсь назад, но вовремя возвращаю равновесие.       — Ты обещал все объяснить, — чеканю каждое слово, забираю посох и, прокручивая в руке, широко прошагиваю в склизкую тьму туннеля. — Так и быть, приспичило поиграть в конвой — рискни. Только впредь постарайся не мешаться под ногами.