Дитя во тьме

      Выскакиваю из блестящего горячего вихря, кувырком миную открытую площадку и забиваюсь в ближайший угол высеченной в скале огромной ниши. Слепящие лучи теряются за резными осыпающимися сводами, уходящими в небо. Знакомые песчаные колоссы, каждый в своей нише, выстроены ровным рядом по обе стороны и смотрят на пронзительно-синюю широту Нила.       Отряхиваюсь, вышагиваю из тени, не успеваю и двух шагов ступить к вратам, как меня снова выбрасывает в хаотичный бесформенный туннель, бьющий в спину шквальным ветром. Снова куда-то вниз, в пыльную тьму и грозящую тишину. Бесформенные пятна передо мной собираются в единую белесую стену с выдолбленными на ней бледными иероглифами — я как можно быстрее схватываю причудливые, нескладные символы в безуспешной попытке перевести. Известняк плит вокруг надписей изуродован резкими сколами, будто кто-то порывисто царапал бездушный камень… Издали доносится едкая смесь воинственного гимна, триумфальной процессии и, тише всего, тонкое, одинокое пение — но вокруг ни души.       Спустя мгновение я проваливаюсь сквозь землю — на десятки, сотни ярдов, не разобрать. Резко повисаю посреди темной пустоты, до боли жмурюсь от перепада высот. Впереди вновь зажигается изящный силуэт в белом.       «…Каждый раз тебе казалось, что из груди вырывают сердце, и остается только холодная грызущая пустота…»       Мама настороженно оглядывает по окружности нитевидное, сверкающее лунным светом кольцо, что медленно вращалось вокруг нее.       «…Руби не было и не могло быть рядом, но ты почему-то стала чаще оборачиваться, будто ее призрак вот-вот появится из-за спины…»       Призрак. Это всего лишь призрак. Моя мама умерла.       Но ведь вот же она, прямо передо мной, разве нет?       «…Случайные воспоминания донимали и мучали тебя. Становилось тяжелее, и заглушить эту тягу не выходило. Ты злилась. Тебе хотелось рвать и метать, с каждым днем ты все убежденнее думала, что никогда не простишь себе, если не отыщешь ее душу…»       Откуда? Откуда ты это знаешь?       Слезы ошпаривают лицо, я вдавливаюсь рукавами в сомкнутые глаза и едва не прокусываю язык. Небесный взгляд. Облачно-белый отлив в аккуратно разглаженных волосах. Она так красива. Так нежна. Так талантлива в магии. В ее тонких руках находила покой даже самая страшная, уничтожающая сила. Она знала будущее — и была единственной на этом свете, кому было под силу с ним смириться. Смириться. С предрешенным. С собственной гибелью.       Уговариваю себя посмотреть хоть на секунду, хоть сквозь пальцы.       Стоя в самом центре серебряной орбиты, мама не решается подступить ближе, только крепко сцепляет пальцы в замок, словно сдерживается от чего-то.       — Мама! Ма-ма! — кричу изо всех сил, но голос едва пробивается сквозь это тягучее, потустороннее пространство. — Мама, где ты?! Я найду тебя, только скажи где! — горло тут же иссыхает до режущей боли, я закашливаюсь и хватаюсь за шею.       Она с готовностью смотрит на меня, мерно вбирает в себя воздух, и я кристально четко слышу:       — Кувшин, Сейди, — меня всю перехватывает от нежности маминого голоса — нежности, что отливает твердой решимостью. — Как только тебя настигнет отчаяние… Как только ты не будешь знать, что тебе делать, воспользуйся кувшином! — с каждым словом она звучит громче и громче, в висках загудело, я встряхиваю головой, но неотрывно повторяю про себя каждое слово: — Воспользуйся кувшином!..

***

      Меня вбивает в собственное тело, я давлюсь воздухом и со всей силы ударяю кулаком по постели. Обтираю лоб — горячий и мокрый. Правое плечо затекло до ноющей боли. Все вокруг плывет, уже не понимаю, реальность это или следующий отрывок видения…       Двигаться бесполезно. Уговариваю себя переждать. Минута, вторая, третья. Выравниваю дыхание. Свечевые огни из хвостатых, точно кометы, пятен постепенно оформляются в четкие белесые точки. Аромат мирры ненавязчиво развеяло легкой горечью — чем-то вроде полыни… Чуть сверкающая вышивка тянется лозами по тонкой льняной материи. Свежо, чуть прохладно, как в разгар июльской ночи. Тихо. Настолько, что почти слышу таяние воска. За перегородкой никто не мельтешит, с трудом вожу головой туда-сюда — и рядом никого. Только полупрозрачные тени выступов на рельефных стенах… Пустовато… Сюда бы отлично вписалась пара постеров… Или бас-гитара.       Интересно, как он любил проводить здесь время?..       — Анубис… — выдыхаю шепотом — и сразу же слышу шаги в отдалении.       Сквозь мутную перегородку проступает силуэт — осанистый, размеренный. Закрываю глаза, открываю, закрываю — и снова. Он остается поодаль, замирает в немом вопросе.       — Скажи мне… Пожалуйста…       Боль обрывает мысль, настойчиво копошится где-то во лбу, в одной точке, как же хочется выковырять ее оттуда. Вдыхаю, отгоняя тошноту. С трудом опираюсь ногой и плечом, переваливаюсь на спину, замечаю в высокой, туманистой глубине потолка по-живому мелькающие крупинки звезд.       — Скажи… Сейчас день или ночь?..       Не смотрю в ответ — и так знаю, что глупость. Здесь невозможно ни то, ни другое, а эти звезды — лишь иллюзия… Но мне себя не пересилить, не могу больше этого не знать.       Он временит, беззвучно прихлопывает пальцами по кромке стекла.       — Где именно?       Я рассеянно подыскиваю нужное слово:       — Дома.       Умоляю, пойми меня правильно.       Умоляю.       Он чуть водит головой, будто прислушивается, и отвечает:       — День.       Вот как. День. Наверное, все еще тот самый день, когда я тайком от всех сбежала в Дуат. День. То есть сейчас там светло — не как здесь, а по-настоящему. Там просторно. Скорее всего, накрапывает быстрый мелкий дождь. Людно — каблуки спешно стучат по ровному асфальту, из пабов тянется долгая оживленная болтовня. Машины теснятся на парковках. Прямо сейчас. Каждый живет своей жизнью — прямо сейчас.       — Спасибо, — со случайной улыбкой закрываю глаза.       Когда снова открываю — его уже нет. Сколько прошло времени? Опять вырубилась? Ком тошноты снова накатывает, как только поднимаюсь с опорой на руку. Голова каменная. Сгибаю колени — в связках режет от долгой ходьбы. Развалина! Вставай! Вспомни, ради чего ты здесь!       — Я видела сон! — рапортую четким выкриком. — Но ничего не поняла!       — Проходи, Сейди, — спокойно отвечает Анубис с той стороны комнаты.       Ладно, боль в голове немного поутихла, хоть что-то. Чистый каменный пол на удивление теплый, решаю пока не обуваться. Черт, наследила… Шатко покачиваясь, с досадой отодвигаю сапоги ногой. С этим позже. Снимаю рубашку, расправляю на постели рядом с походным поясом: вся мятая и в мелких плотных мазках — не то глина, не то кровь. Тоже позже. Стягиваю сползшую к шее резинку, наскоро прочесываю влажные волосы пальцами. Боги, как хорошо, что здесь нет зеркал. Наверняка от моего вида можно схватить инфаркт — даже бессмертному… Пойду, что ли, это проверю!       Анубис сидит на полу за низким столом и не спеша оборачивается, как только ступаю в «гостиную». Здесь теперь гораздо светлее и бодряще, хотя свечей больше и не стало. Упуаут так и опирается на копье у самого выхода — с суровым терпением, если не превозмоганием, в полуприкрытых глазах.       Анубис приглашающе указывает на место перед собой. Но если сяду — окажусь спиной к Упуауту… Он настолько доверяет этому мальчишке? О’кей, а мне с какого перепугу доверять тому, кто даже парой слов отказался перекинуться?       — Тебе нравятся пряности? — Анубис пододвигает аккуратную белую пиалу на противоположный край стола.       Он остался в своей просторной черной футболке с рукавами до локтей. Золотая цепь на шее исчезла, зато теперь к ремню черных джинсов была подвязана длинная лента с косым срезом на обоих концах — она слабо переливалась от солнечно-желтого до охристо-красного. Сразу вспомнились изящные изваяния черных шакалов, которые украшают любой уважающий себя музейный отдел египетской истории: лежащие в охранный позе, со сложенными вместе лапами, большими навостренными ушами, свисающими крепкими хвостами — и с тонкими длинными шеями, накрест перевязанными золотой лентой.       — Пряности?.. — настороженно подступаю к столу, оглядываю убранство: две пиалы, его и моя, намекают формой на кувшинки водяных лилий, по едва проступающим лепесткам разливаются мраморные разводы. Между ними стоит глубокая миска без ручки, наполненная, видимо, молоком. Под столом, на плотном джутовом ковре, пирамидой лежат перетянутые кожей свитки.       — Если не нравятся, я подыщу что-нибудь другое, — Анубис поднимает на меня глаза, и яркий огнистый свет раскрывает их глубокий карий оттенок.       — Я пока не знаю, нравятся или нет, — сил хватает только на честный ответ. — Попробую — тогда отвечу.       Сажусь по-турецки с усилием, чтобы не завалиться раньше времени куда не надо.       Анубис с подозрительной неспешностью оглядывает посуду.       — Сейди, не могла бы ты разлить?       — Я?       — Да… — как-то беспомощно выдает он. — По традиции этот напиток подают исключительно женщины.       О как! Что же ты тогда меня его готовить не заставил? И сервировать, а?.. Интересно, а если откажусь? Молоко так и простоит тут до конца времен? Мужчины иногда такие странные! Я аж взбодрилась!       — Ты просишь меня следовать традиции, чтобы здесь не слабела сила Маат?       Анубис мельком косится мне за спину и скованно соглашается:       — В том числе.       Актер из него — полный отстой. Сделаю вид, что я этого не видела.       Беру миску, раненые ладони даже сквозь повязки покалывает от ее тепла. Аккуратно, еще аккуратнее… Сначала подаю ему, затем себе — плавная нежная струя заполняет наши пиалы до самых краев.       — А это надо обезвреживать?       — Что? — Анубис успевает возмутиться вопросу, но тут же смягчается: — Ох, нет. Пей. И расскажи все до последней детали.       Почему-то его просьба отдается уколом сомнения. Что, прямо до последней? Вот так просто?       Да, мы условились действовать сообща. Да, только он и может помочь мне достоверно расшифровать эти видения, да, только он и готов, но… Я на верном пути только в том случае, если Анубис действительно прав в своих догадках и действительно хочет того же, чего и я, и как в таком случае вообще можно быть уверенной…       Пробую глоток — интересно. Горячее, жирное молоко с медом и еле ощутимыми на языке специями. Что-то вроде кардамона или острой корицы, я не сильна в кулинарии. И противная молочная пленка не мешается на поверхности, вот уж точно магия! Сразу делаю еще несколько глотков. Тошнота тут же отступает.       Черт. Ладно, была не была. Мы же договорились найти мою маму, в конце концов! Супругу его господина!       — Напротив реки какой-то храм. Нил, скорее всего, потому что строение египетское.       Анубис мерно отпивает, держа пиалу вытянутыми пальцами, одобрительно кивает.       — Вход высоченный, прямо в скале. На опорах крупные иероглифы, но их было слишком много. На каждую сторону по трое стражей, каждый метров по десять. Не знаю, кто именно.       — Сидят или стоят? — внимательно подхватывает он.       — Стоят.       — Мужчины или женщины?       Опираюсь локтями о стол, задумчиво отпиваю.       — И те и те. По двое мужчин и по одной женщине.       — Симметрично?       — Да… Женщины между мужчинами.       — Мужчины разного роста?       Он выглядит так, будто мысленно проставляет галочки…       — Не помню… Нет? Плюс-минус ровня. Женщины тоже.       — Женщины тоже?       — Да.       — На них были немесы?       — Кто?       Анубис смаргивает, отводит волосы с высокого лба.       — Я все еще поражен. Ты с легкой руки орудуешь тайными заклинаниями, но не знаешь элементарного.       — Если хотел так прибеднить мои способности — не получилось, — упираюсь я. — Опиши, как выглядит?       Он соображает с мрачным видом, отставляет пиалу и рисует в воздухе над головой:       — Помнишь золотую погребальную маску Тутанхамона? — ну, само собой, кто ж ее не помнит, она впихнута в каждую энциклопедию по поводу и без! — У него на голове повязан такой высокий угловатый платок.       — С полосками?       Анубис запинается и, кажется, отвечает через силу:       — Да… с «полосками», если угодно. Это и есть немес.       — А, так я тогда знаю, что это! — я с радости даже обратилась к Упуауту, но они оба только больше поникли. — Ладно, дай-ка подумать… Да, на мужских рельефах были немесы. Но поверх еще высокие короны.       — Короны Нижнего или Верхнего Египта?       — Обоих.       — Они повторялись?       — Нет, разные. Были еще с длинными перьями. И рогами.       — Женские фигуры точно вровень с мужскими?       — Точно!       — Я понял, — облегченно итожит Анубис. — Асуан.       — Красиво звучит. Это город такой?       — Да. Южный предел Империи. Пороги Нила там в свое время сходились с двумя пограничными храмами. Один из них точь-в-точь по твоему описанию — храм Хатхор.       Кхм! Хатхор? Чтоб вы знали — эта огромная «прелестная» корова нас с Картером однажды чуть не убила, пока была в своей злобной ипостаси.       Меня так и тянет ужаснуться:       — Ты знаешь в лицо фасады каждого из храмов?..       Он отмахивается:       — Они все очень разные. — Ну, кому как, знаешь ли! — К тому же, этот ни с чем не спутаешь. За несколько тысяч лет считаные единицы осмелились возвысить на свой уровень женщину и увековечить ее в божественной форме. Царь Рамзес был одним из таких.       — О, Рамзес? Который?       — В смысле «который»?       — По счету.       — Вы делите царей по счету?..       Я настроженно присматриваюсь к его неподдельному смущению.       — Ты шутишь? У вас фараонов Рамзесов было штук пятнадцать!       — Тринадцать. И у каждого свое уникальное триумфальное и ритуальное имя, — засопротивлялся Анубис.       — Ага-ага, я помню, всему всегда нужно давать имя в любой непонятной ситуации, и лучше не одно. Но будь добр, для простых смертных, которые пользуются просто цифрами — какой это по счету был Рамзес?       Анубис смолчал и нехотя призадумался.       — Второй.       — Тот, который «Великий»?       Он кивает. Кулаки у меня сами собой сжимаются.       — Прародитель рода Фаустов. Предок моей мамы. Это зацепка? Нам надо туда?       — Не спеши, Сейди. Во сне ты видела не его личных храм, а соседний. Близ Асуана стоит дуэт храмов: один Рамзес Великий возвел в свою честь, а второй посвятил своей жене Нефертари.       Я спросонья туго соображаю, или он только что сморозил какую-то бессмыслицу?       — Подожди. Так храм посвящен Хатхор или Нефертари?       Анубис останавливает на мне потеплевший взгляд и загадочно улыбается, пока наливаю себе новую порцию.       — В данном случае это одно и то же, — он подтягивает правое колено к груди, складывает на нем ладони. — Идти туда или не идти — зависит от того, что еще ты видела. Рассказывай дальше.       Красочное воспоминание тут же вспыхивает, и я в нерешительности вытягиваю руки, прощупываю поверхности.       — Надписи. Странные. Проще нарисовать.       Анубис берет из стопки верхний свиток, развязывает кожаный узел. Я оперативно смещаю посуду в сторону, расправляю хрупкий папирус.       — Я думала, у тебя на них что-нибудь написано…       — Еще бы. На них действительно кое-что написано, — он выталкивает из одного из свитков короткий тростниковый стилус и отдает мне. — Но только для посвященных. Не волнуйся, можешь писать здесь как хочешь.       Гр-р, опять темнит… Долго еще мне это терпеть? Мельком оборачиваюсь: Упуаут стоит как вкопанный, разве что не забывает дышать.       Интересно, а если начну писать, но мысленно зачту Анубиса как непосвященного, он увидит? И прошу заметить: это не я такая вредная, меня явно провоцируют!       Анубис терпеливо пьет все то время, что я мучаюсь с чернилами и с боем, в несколько попыток выбиваю из себя примерный набросок. Даже добавки не стал просить.       — Что-то вроде того, смотри, — пододвигаю свиток, он склоняется. — Это не протоязык, потому что здесь есть вот эти законченные иероглифы. Так?       — Так.       — При этом таких иероглифов не существует. Вот этот и этот выходят за свой условный квадрат и пересекают последующие.       — Так писать нельзя, — подтверждает Анубис и с минуту водит пальцем над моими закорючками. — Да, знаешь, тут дело скорее в том, что надписи не соответствуют правилам. Но последовательность канонична. Надо кое-что проверить… — он не глядя протягивает руку, я не сразу додумываюсь вернуть ему стилус.       — Предположим, если разделить вот эту форму и эту, получится два разных иероглифа.       — «Свет» и «металл», — смыслы проясняются незамедлительно. — В смысле, так просто? Надписи наложены друг на друга?       — Как в Абидосской надписи, — с довольством заключает Анубис и приписывает рядом что-то еще. — Когда царь Сети почил, не успев достроить поминальный храм, проект продолжил его сын. Стены святилища принято посвящать тому, кто его достроил. Триумфальное имя Сети было перекрыто и заменено новым. Но спустя тысячи лет штукатурка осела, и письмена наложились друг на друга. Эта надпись из-за сложности прочтения запутала твоих современников и стала всемирно известной.       — А ты откуда знаешь? — придирчиво фыркаю я и заполняю его пиалу. Вообще-то «мои современники» тоже слишком живые, чтобы его так заинтересовать!       Анубис пожимает плечом.       — К этим именам постоянно лезли странные туристы. Их даже не смущало, что она в восьми метрах над землей. Меня очень волновала сохранность, — он прерывается слишком резко, и я на всякий случай уточняю:       — Сохранность туристов?       — Надписи…       Боже! Он невыносим! Но — зато честно…       — Но, справедливости ради… — сбавляет ход Анубис. — Твой набросок лишь напоминает ее. Не один в один. Я бы даже сказал — совсем иное. Но технология та же.       — Ты ведь можешь до конца разделить слитые надписи? И там наверняка будет какой-нибудь намек.       Анубис читает дальше и хмурится.       — Не все так просто. «Свет» и «металл» легко различить, но дальше… вот здесь, — он ставит точку рядом с соколом, который держал в лапе что-то искаженно-вытянутое. — Что здесь? Перо или жгут? Или Уас? Во всех случаях смысл будет слишком разным.       Класс… И что это значит? Мы обречены?       — Я… не мастер точного копирования, — неловко как-то, даже оправдываться тянет.       Анубис не обращает внимания на мою заминку, неотрывно вчитывается и с краю простым подбором выводит столбик иероглифов, которые можно было бы подогнать под надпись.       — Может быть.       Боги, только поднялась, а мозг уже пухнет! Как же сложно выуживать образы, на которые были даны считанные секунды… И как вообще можно доверять собственной памяти в таких вопросах?       — Может, мне снова попробовать уснуть? Надо разглядеть поточнее.       — Боюсь, эта смесь пряностей… слишком бодрящая. Вряд ли у тебя выйдет.       Хм! Кстати, я заметила.       — Ага… Спасибо за заботу, — бессильно сползаю по столу и глухо стукаюсь лбом.       Чувствую, как Анубис со вздохом подсовывает мне в руку стилус из еще одного вскрытого свитка.       — Тебе нужно сменить повязки.       — Знаю я. Разберемся с этим сонным бредом — перевяжусь, — и добавляю, пока он не успел встрять: — сама. У тебя тут есть где умыться?       — Есть.       Подсматриваю одним глазом из-под челки: он подпер подбородок ладонью и продолжает вдумчиво менять иероглифы местами, расслабленно отпивая.       Это так… Как бы выразиться?.. Так буднично. И он сейчас — так человечен. Будто мы просто встретились на светский бранч в ближайшей кофейне, чтобы спланировать дела на неделю.       Что-то из другой жизни. Невозможной для меня ни в какой из ипостасей.       — Думаю, это ребус.       — Ребус?       — Давняя традиция, — Анубис меркло улыбнулся воспоминаниям. — Асуанский храм и Абидосское святилище находятся в противоположных направлениях, поэтому последовательность твоих снов, скорее всего, не маршрут. Больше похоже на смысловой ряд.       Я нехотя выпрямляюсь, откидываю сползшие волосы за спину и машинально переписываю все прозвучавшие имена и названия — Асуан, Рамзес, Сети, Нефертари, Хатхор, Абидос… Сначала по-английски, потом по-египетски, чтобы вконец не запутаться.       — С чего бы маме общаться со мной ребусами? Она же не на проверку логических задачек меня призвала, в конце концов!       Анубис усмехается — что, неужели представил это?       — Возможно, это вынужденная необходимость, — успокаивающе оправдывает он. — В сердце Дуата твое сознание уязвимо. Оно… в некоторой степени может быть доступно не только тебе. Если кто-то без разрешения вмешается в твои видения, прямые дословные образы могут навести на наш след силы Хаоса.       — Чего?! — вырывается у меня. — Вмешается в видения? Типа как… прослушка? Ментальная прослушка? Как у шпионов, только магическая?       Картер рассказывал, египтяне страх как обожали ребусы — но они сочиняли их скорее для вмещения множества смыслов в меньшем количестве символов, чем для сокрытия тайных знаний, — для банальной экономии. Хотя что им мешало убить одним выстрелом двух зайцев?       — Наверное, — Анубис решает не выдавать, что не имеет никакого понятия о «шпионах». — Руби очень предусмотрительна. Едва ли она бы просто направила нас в конкретное место.       — А на что тогда? На богов? На имена?.. Так, давай по порядку. В Асуане храм Хатхор-Нефертари, жены Рамзеса. В Абидосе надпись о Сети. В чьем святилище находится Абидосская надпись?       Анубис удостаивает меня фирменным взглядом: «Что за глупый вопрос, Сейди?».       — Осириса, — я следом присоединяю к своему ряду имя Осириса.       — А кто из сыновей перекрыл имя Сети?       Вах! А вот теперь я вижу совсем другой взгляд — читается явно как «Отличный вопрос, Сейди!»       — Рамзес… — и он сразу выученно добавляет: — который Великий.       Я подчеркиваю у себя имя Рамзеса — фигурирует и там и там, возможно, все-таки намек на нашего общего с мамой предка. Анубис пристально следит за наконечником моего стилуса, поступательно подписывает над английскими буквами по паре крошечных древнеегипетских слов. У него острый, мелкий, но легкий почерк без единого лишнего мазка.       — Мама показала два места, построенных одним человеком.       — Выходит, так.       — Но строения посвящены разным божествам. Они связаны между собой?       — Мы все связаны, — отвечает Анубис. — Но я не вижу прямых пересечений в… этом.       Он заканчивает свои пометки над моими, я наклоняю голову, вчитываюсь в перевернутые иероглифы:       — «Золотая», «Леди благодати», «Крепкий правдой Ра», «Хранитель Гармонии и Равновесия», «Владыка тех, кто на Западе»… Это что?       — Это… Не знаю, — почти шепчет он. — То есть знаю, конечно. Но добавляю на всякий случай. Титулатура каждого из них.       Титулов не удостоились только города — Асуан и Абидос.       — Те самые «триумфальные и ритуальные имена»?       — Верно.       — Так, допустим. Два города, два божества, трое людей.       — Одна из которых женщина.       Между нами повисает случайная, холодная тишина.       — Э-э-эй… Ты никак намекаешь, что женщина не считается? — вспыльчиво подмечаю я, припоминая этот щерый египетский патриархат. — Что, «двое людей» и «женщина»?       Анубису, судя по всему, стало очень интересно смотреть себе в чашку. Наверняка бы опять взялся перевязывать шнурки — вот только сам уже успел разуться.       — Ты сама как ребус, Сейди. Тебя тоже сложно понять с первого раза.       — Спаси-и-ибо! — задиристо прикрикиваю я и тупо впериваюсь в путаную россыпь букв и символов.       Если я ребус, то черт ты меня отгадаешь, так и знай, шакал!       Анубис допивает молоко, прокручивает в пальцах стилус.       — Я ни на что такое не намекал. Отбрось на время предрассудки. Последовательность и пропорция важны. Их нарушения не столько ошибка, сколько намеренный знак. Это… стоит воспринимать буквально, а не иносказательно.       Он нерешительно обводит кружками повторяющиеся во всех титулах Хатхор и Нефертари иероглифы, еле-еле нажимая на бумагу. Следом от кружков проводит извилистые линии к подчеркнутому имени Рамзеса, пододвигает край к краю второй лист и невесомыми мерящими движениями соотносит их с теми символами, что набросал у себя, пока пытался расшифровать бессмыслицу из моего сна.       — Если, предположим, для начала не учитывать детерминативы, — мягким, объясняющим тоном проговаривает он и на этот раз прямыми линиями соединяет несколько символов. — Вот эти повторяются во всех случаях.       — «Гора»?       — Или «скала». Храм Хатхор как раз высечен в скале. Или «пик».       — Или «вышина», — зачем-то добавляю я, поддавшись веянию интуиции. Тот храм казался устрашающе высоким. — Так ведь тоже можно перевести?       — Можно, — с неясным довольством соглашается он и придвигается ближе.       — Еще вот эти повторяются. Не «перо» и не Уас, а все-таки «жгут», — замечаю я и с его молчаливого разрешения прорисовываю прямые. — Вместе получается «покой?»       — Или «молчание».       — «Вышина Молчания», — вдруг щелкает у меня, я как можно быстрее вывожу фразу полностью, до хруста в тростнике сжимаю стилус и сталкиваюсь с его близким, прямым, неумолимо влекущим взглядом.       Анубис упирается кончиками пальцев в мой пергамент.       — Гора Эль-Курн, — с непривычным арабским акцентом проговаривает он. — Титулованная как «Вышина Молчания». У ее подножья располагается Долина Царей.       — Слушай… — сердце как следует вдаряет по грудине, я откидываю стилус и хватаюсь за края стола. — У меня навязчивое чувство, что это оно!       — Подожди, послушай. Внимательно, — остужающе останавливает Анубис и мягко прихватывает за локти — словно боится, что я прямо сейчас рвану на Эль-Курн. — Я скажу, а ты ответь как чувствуешь, ладно?       — Допустим.       — Два города, два божества, двое мужчин, но одна женщина. Если Руби послала тебе ведение из Асуана, ей ничего не стоило показать не храм Хатхор, а соседний — Осириса, который Рамзес построил для себя. Тогда бы у нас не нарушилась двоичная симметрия. Было бы по-прежнему двое божеств и двое смертных. При этом явно идет акцент на Хатхор, иначе был бы показан образ более статусной богини. К тому же, не было бы смысла показывать именно Нефертари, которую отождествили с Хатхор.       — А что олицетворяет Хатхор? Плодородие? Утонченность и любовь?       — А если все это вместе — то женское начало. Саму способность породить и защитить жизнь.       — Получается, вершина Эль-Курн и акцент на женском начале, — следую за его мыслью, и меня осеняет: — Долина Цариц?       — Долина Цариц, — с улыбкой облегчения повторяет он. — Если мы думаем об одном и том же…       — То нам туда! — победно договариваю за него. — Я… понятия не имею почему, но я не соглашусь идти никуда больше. Это самовнушение?       — Это — тонкая магия. И ты безотказно ее считываешь. Ты…       Анубис разрывает касание, отстраняется.       — Ты отлично справляешься, Сейди.       Он неторопливо вкладывает пиалы в опустевшую чашу и выбирается из-за стола.       Нестерпимая ноша неизвестности лавиной скатывается с плеч, даже боль в теле окончательно отступает. Но меня не отпускает ощущение, что он хотел сказать что-то другое.       Оставленные свитки сами собой заворачиваются край к краю с мягким скрипом. Надо было прихватить с собой мобильник — так бы хоть сфотографировала наши безумные каракули для сверки. Но связь в Дуате страшно барахлит, знаете ли.       — Мне нравишься…       Анубис полуоборачивается и, нечаянно громыхнув посудой, вопросительно опускает на меня глаза. Золотая лента выправляется, воздушно сходит по бедру и бликует охристым отливом.       Свечные огни затрепетали, несколько погасло — его лицо увело в плавную, неразличимую тень.       — То есть нравятся. Пряности, — сорванно продолжаю я и поднимаюсь следом. — Ты спрашивал — я теперь знаю. Мне определенно нравятся пряности.