Дитя во тьме

      Анубис уныло присматривается к брошенным у постели измазанным ботинкам, следует взглядом по цепи грязевых следов, очертивших покои. Давным-давно всякий лишний след лихо сметало проникновенным дыханием Потаенного мира — но теперь грудь сдавливает от тревожащей скорбной неподвижности. Давным-давно эти стены не нуждались в свечах — отовсюду и так пробивалось переливчатое сияние. Это место утратило свою былую магию настолько, что даже не может сохранять свою первозданную чистоту…       …А он как будто все еще может слышать отзвуки песен, полных надежды и любви к жизни; еще может слышать плеск колодезной воды и мягкий стеклянный звон колб с свежесваренными эликсирами и бальзамами. Ласковое медовое тепло, и тающие конусы горьковатых благовоний, и эхо соколиного клича, что разлеталось по Дуату ночами. Он пытается вспомнить что-то еще, что-то давно ушедшее, но оно неуловимо ускользает, дымчато рассеивается в печальной, недоверчивой пустоте давно покинутого дома.       Прежде чем ступить за изгородь, Анубис проглаживает кромку матового стекла и мельком оглядывается. Даже не накрылась. Отвернулась к стене, плотнее закуталась в свою рубаху и свернулась всем телом, будто в страхе. Ремень с пристегнутым жезлом и припасами так и остался у изножья. Белесые пряди свободно растрепались по темному покрывалу, и золоченая вышивка на нем отчего-то напомнила блеск песка в волосах и болезненный жар ее кожи… Вот как? Как? Как она, еще такая юная, бьющая ключом и жаждой борьбы, еще ничего толком не познавшая в жизни, может рисковать ею ради уже ушедших?..       «Женщина оскверняет это место».       Упуаут не произнес ни слова, не поднимал смиренно опущенных век, а голос его слышен — трескучий и грозный, но по-юношески высокий.       — Без этой «женщины» Зал Суда так бы и пустовал до конца времен, — в пику добавляет Анубис вслух.       Упуаут настороженно приоткрывает правый глаз.       — Осирис вернулся?       — Вернулся. В сонм магов влилась молодая кровь. И ты бы знал это, если бы не прозябал здесь.       Без всякой обиды страж невозмутимо кивает.       Анубис с минуту решается, неслышно прошагивает и замирает прямо напротив, и раздвоенные черные тени их соприкасаются. Только тогда Упуаут отвечает прямым, исполненным готовности взором.       — Я… прошу о милости, Упуаут. Если с твоей стороны это жертва, я готов понести плату за нее. Я благословил путь сновидений этой девушки. Она сможет рассказать все, что видела, но сразу после она должна оказаться в своем мире. Прошу тебя, — Анубис покорно склоняет голову в тихой мольбе. — Используй свою силу, чтобы вызволить ее наружу невредимой. И тогда впредь сможешь рассчитывать на меня.       Они глядят друг на друга, как в зеркало. Строгая выдержка вдруг изменяет Упуауту, и в мятежном, грозовом взгляде его просвечивает мальчишеская растерянность.       — Вы просите меня о подобном, Великий господин… Но у вас сполна сил для этого.       — Нет, я… — Анубис силится не обернуться. — Я не…       — Эта колдунья силой покорила вашу волю, Великий господин? — с опасным треском спохватывается страж и крепче обвивает копье. — Она заточила вас своим сосудом? Если так, она поплатится…       Анубис защитно расправляет плечи, мерно разрезает воздух ребром ладони.       — Нет. Мы не единое целое. Я… просто не могу. Я не просил бы другого о том, что самому посильно.       Упуаут непонятливо застывает, и снова его ответ раздается лишь в сознании:       «Вам впору позавидовать, Великий господин. Вы единственный можете сказать, что не всесильны. Иным богам проще сгинуть, чем это признать».       — Я не просил твоей лести, — мрачнеет Анубис, и страж уступает:       «Вы знаете, Великий господин. Я рожден во имя исполнения чужой воли своими руками. И коль вы вернулись в эти земли, коль вы не отказываете мне в утраченной чести — я отдам все силы во служение… Но что бы вы ни желали и к чему бы ни стремились — эта душа должна оставаться в Дуате».       Анубис ненароком отшагивает от него.       — Что ты?.. Ее прибытие сюда было неизбежным, но лишь на время. Как только исполнится судьба провидения, которому она пришлась вместилищем, настанет время вернуться к своей семье.       — Нет, — настаивает Упуаут. — Она уже здесь. Она принадлежит Дуату.       Словно кто-то пустил язык пламени по крови, прямиком к сердцу. Анубис сжимает кулак, гладкий гранит под его ногами расходится тончайшими нитями трещин.       Для того, кто упорнее всех признавал его господином, Упуаут слишком уж неохотно отступал от своего упрямства.       — Не ты ли только что сказал, что она оскверняет покои?       — Верно. Женщинам не место в мужских владениях… Но это плата, которую стоит понести сполна.       Пара тонких пихтовых свечей беспокойно гаснут. Анубис подозрительно прислушивается. До тех пор, пока они с Сейди не ступили за порог, насколько тихо здесь было? Насколько возможно было услышать тот далекий предвечный ропот, каким были пронизаны здешние бурные течения в изначальные времена?..       — Ты… пробыл в этих землях слишком долго. Стал слишком близок духу Дуата. Что тебе ведомо?       Сквозь безмолвие пробивается одно только неровное сопение за изгородью.       — Отвечай, — приказывает Анубис.       Но юноша лишь повторяет:       — Она уже здесь. Она принадлежит Дуату.       Анубис отходит к стеклянному чану, мимолетным касанием тревожит ледяную воду.       — Кажется, я понимаю. Ее семья… действительно уже здесь. Она в мире своих матери и отца. Но ты ошибаешься. Ее место — среди магов. Ее будущее среди живых предрешено. Она должна…       — Остаться здесь, — Упуаут снова позволяет себе перебить, и потому броском опускается на колени, но не может приникнуть лбом к полу: нагрудник тянется до самого подбородка, строго обвивая шею. Снаряжение и копье кратко звенят о шлифованные плиты.       Анубис гневно опускает на него глаза, поспешно стряхивает капли.       — Поднимись. Сейчас же.       Упуаут незамедлительно повинуется и пытается скрыть злую, отчаянную горечь в своих чертах.       Хочется настоять, воззвать к имени Ра и Маат, хочется напомнить, чем чревато своеволие против Обоюдной истины — но Анубис помнит и о том, что из века в век никакие вражеские пытки так и не сломили духа этого мальчишки.       Он тягостно выдыхает, давит в себе греховный порыв подчинить чужую волю. Нехотя усаживается на грубое полотно, разложенное пониз столика, и неспеша сворачивает оставленные письмена.       — Стало быть, ты понимаешь лишь язык приказов. Брат бы не церемонился с тобой, волк.       — Вы не ваш брат, Великий господин, — благодарно слышится позади.       — Да… — остывающим шепотом соглашается Анубис. — К всеобщему сожалению.       

***

      Один за одним ты перевязываешь свитки тонкими кожаными шнурами. Шелест тончайшей молочной бумаги пускает мелкую дрожь по коже.       «Она принадлежит Дуату».       Последний затянутый узел — и последний свиток выскальзывает из пальцев, перекатывается к общей стопке на самом краю. Коридор, ведущий в покои, вдруг мерещится непреодолимо длинным и узким — упорно кажется, что сюда невозможно было попасть ни тебе, ни смертной. Ты все норовишь усмирить тревогу, закипающую в теле, но даже золото твоей крови поддается огню страха и отражает то, что ты не желаешь видеть, и вопреки отчаянному контролю в мысли вновь пробивается бездушное эхо:       «Она принадлежит Дуату».       Ты силишься понять, кто же вторит тебе это — скрытный норовистый страж, стоящий за спиной, или твоя собственная память, спутанная тысячей жизней…       …Мерцающие графитом пещерные своды и неясные бледные фигуры проявляются в трепетающей тьме воспоминаний — и давным-давно потерянное видение вспыхивает перед тобой, точно искра.       Однажды умиротворенно стих блаженный шелест Полей камыша. Ты делаешь еще шаг — и не узнаешь потаенных ходов Дуата, не улавливаешь его дуновений, не находишь родных тебе глиняных троп, отлитых черными нильскими водами. Ты не осмеливаешься отступить от высоких зарослей, но поддаешься любопытству, пробираешься вдоль крутого каменистого подъема. Безжизненная земля под ногами исколота камнями, белыми и острыми, точно кости. Пахнущая раскаленным углем и железом темень поддается свету. Он маняще исходит откуда-то сверху, зовет, но дотуда еще нестерпимо далеко…       Вдруг ты слышишь спешные шаги и прячешься в гуще сочных стеблей. Они по-матерински утаивают тебя от чужих глаз — глаз тех, кто взбирается наверх, пуская клубы сухой землистой пыли из-под ног. Первым пархающе вышагивает поджарый и гибкий юноша в ослепительно-белом хитоне и золотом крылатом шлеме — ты все никак не припомнишь, в каком из египетских номов такие шлемы ныне в ходу. Сразу за ним следует хрупкий, высокий иноземец, и ты от одного только вида его можешь чувствовать кожей, как тяжко дается ему каждый шаг. Сквозь фарфоровую кожу напряженно выступают переплетения вен, подол хитона весь измят и опятнан. Глубоко задумчивые, отчаянные глаза его едва разглядишь за копной русых кудрей; он мучительно прижимает к груди миниатюрную кифару, не решаясь податься навстречу приветливым лучам, уже отбрасывающим первые полупрозрачные тени от костистых выступов.       Ты спешно петляешь меж тростника, разглядываешь последнюю фигуру — и в груди колко перехватывает от кровно подступившего желания ухватить за руку и даровать упокоение этой заблудшей душе… В длинные волны ее волос вплетены увядшие цветы, и хилые разноцветные лепестки воздушно опадают в мрачные недра склона, откуда дышит холодный равнодушный мрак. Дева неслышно, не касаясь земли хромает вслед за мужчинами, болезненно морщится в отчаянном усилии не отстать слишком сильно — но ты не понимаешь ее боли… Доселе ты ни за что бы не взялся себе представить, что белесый безвольный призрак, что покинул мир живых, может что-то чувствовать. Ты надламываешь травянистые ветви в напряженном внимании, ловишь один из подлетевших мертвенных лепестков и тяготишься истиной, что открылась тебе только сейчас…       Опавшая безлистная ветвь с хрустом надламывается под сандалиями — юноша с кифарой замедлятся, всматривается в открывшуюся им голубизну неба, а затем неуверенно тупит взгляд и поверженно стискивает зубы. Одна из случайно задетых струн беззвучно надрывается. Не миновало всего-то дюжины шагов до порога в мир света, как юноша лишь на миг, почти случайно оглядывается и сразу же воодушевленно улыбается — но призрачная дева цепенеет, точно схваченная за горло. Взгляд ее слепо мутнеет, последний лепесток ниспадает с головы и прахом рассыпается на лету.       — Нет! — вскрикивает иноземец, роняет кифару, тянет руку, она подается навстречу — но кожу ее обдает густой хваткой тенью, и вся она обращается лишь черным следом на черной земле, гаснуще ускользает вниз… Иноземец взревел, подорвался вперед, но оступился и беспомощно загреб голыми руками сыпучие комья.       — Эвридика! Эвридика!!!       Слезы орошают его искаженное лицо, он проклинает небеса и неистово рвется обратно, но крепкие руки непреклонного человека в шлеме не позволяют ступить и шагу.       — Поздно. Она принадлежит Миру Мертвых, — с неумолимой хладностью шепчут ему на ухо. — Навеки. Наказ твой был довериться богам, но ты не сумел не обернуться.       — Нет же, нет, я…       — Власть и милосердие Повелителя не принимал ты сердцем, и цена тому — твоя любовь.       — Эвридика! Эвридика! Эвридика! — истошный вопль будто гонит тебя обратно на родной Западный берег, в объятья перистых барханов, плодородных пшеничных полей и блаженного спокойствия, в благочестивое нутро небесного храма самого Солнца… Но ты не можешь тронуться с места, охваченный чужим непримиримым горем, усыпить которое отныне способна одна только смерть.       Несчастный стихает, редкие всхлипы колотят его впавшую грудь. Трясущимися руками он копошится в складках одежд и наконец вытягивает перед собой горсть гранатовых зерен, пустивших кровистые разводы по грязной коже.       — Они оттуда, — шепчет он истлевшим голосом. — Я… Я слышал, эти плоды навсегда оставляют там. И раз так, я готов. Если не в моем мире, так в ее — мы будем неразлучны…       Но он не успевает вкусить зерен. Стремительная, властная ладонь спутника его бережно и предостерегающе накрывает кровавую россыпь. Крылья на шлеме золотом своим выхватывают сверкающие блики и слепят до слез.       — Твое время еще не пришло, — убаюкивающим повелением проговаривают за спиной. — Неужели думаешь, что не найдется тебе смыслов в мире живых?       — Разве что позволить им меня погубить, — выдавливает несчастный.       — Тебе еще неведомо, какую жизнь тебе предначертали великие мойры.       — Жизнь — и без нее!..       Но все же убитый горем медленно, бессильно опускает руку, несколько зерен осыпается на истерзанную кулаками землю. Смолкнувший спутник подбирает брошенную кифару, кладет юноше на колени и терпеливо придерживает за плечи, точно разделяя на двоих нестерпимую ношу. Горький плач пронзает бесконечное пещерное жерло, а ты, словно очнувшись, бросаешься наутек, пробиваешься сквозь душащие туманные клубы и не останавливаешься до тех пор, пока знакомые голоса не зовут по имени, пока не возвращают тебе принадлежность великой египетской земле…       …И ты распахиваешь очи, в ужасе озираешься. Дуги подсвечников, ворох свитков и звездное мерцание кварца, заключенного в камень. Ты рывком выдыхаешь, хватаешься за пересохшее горло; и тебя вновь настигают собственные мысли:       «Как она, еще ничего толком не познавшая в жизни, может рисковать ею ради уже ушедших?..»       Пораженный разум твой наконец заливается пеленой долгожданного умиротворения, и крепнет в тебе искренняя благодарность за то, что не всякая боль поселяется в сердце навсегда… и, быть может, величайшее из благословений Маат заключено в милосердной силе забвения.