Скучные вечера

Танджиро улыбается легко, смеется с тупых шуток Иноске, заливаясь явным истерическим хохотом, и тянет из картонной бутылки дешевое вино. Ему сидеть тут пиздец как заебало, но свалить в нихуя, закрывая глаза на всех и вся — слишком палевно и стремно. Слишком нельзя. И почему его до сих пор держит это слово в каких-то странных, охуеть как ненормально ограниченных рамках? н е л ь з я Что нельзя? Курить в подъезде ночью, закашливаясь из-за горечи сигаретного дыма? Или выбрасывать фикусы с пятого этажа на головы проходящим мимо людям? /А зачем они там, блять, ходят, в пять вечера адекватные люди дома вообще-то сидят/. Что нельзя вообще? Если калечить себя — можно. И сходить с ума тоже. У него все закидоны его такие невидимые для тупых друзьяшек. Такие прозрачные, с веселыми намеками, но все заебанно отмахиваются, мол, «это же Камадо, он не может ебануться, не может, как мы, загнуться в грязи этого мира и блевать по ночам бабочками надежд и желаний. Он же светлый, как пиздец, о чем вы?» И Танджиро, слушая это, улыбается снова, кивает на все китайским болванчиком, суется носом в чужие светлые волосы и буквально требует любви хоть на пять минут, потому что ему хуево и на это всем почти похуй. Зеницу удивленно пялит назад, встречаясь с чужим заёбанным в край взглядом и тянет растерянного парня к себе на колени, закрывая ему глаза ладонью и говоря, что сейчас можно все. Пусть поплачет. Так и живем же всегда, по-другому-то бляди не умеют. И Танджиро тихо воет, срывая привычные установки, вцепляясь рукой в чужую кислотную толстовку, пока Зеницу отваживает от него всех любопытных идиотов и целует в вихрастую макушку. Камадо от этого почему-то не легче вообще. Столько грязи накопилось у него там внутри, под ребрами, что не хватит и пиздец какой долгой вечности, чтобы от нее в корне избавиться. И он знает, что потом, съебавшись ото всех, тепло помашет на прощание рукой и запрется в своей комнате, снова судорожно пытаясь вспомнить, куда он заныкал лезвия в прошлый раз. А после, закрывая глаза в приступе начинающейся истерики, будет вдавливать острие в собственную кожу, уже давным-давно искромсанную вдоль и поперек. И он будет наслаждаться этой тупой болью, разрывающей сознание изнутри колючими искрами, потому что она, блять, куда лучше хваленой жизни и его ебанутых закидонов. У него итак паничка 24/7 и флэшбеки по всей квартире, как паутинка липкая, разбросаны. Задел и завис на вечность в очередном тупом до безбожного напоминании о том, какое он, все-таки, дерьмо. И после этого всего лезвие — просто идеальная вещь. Тонкое, острое, блестящее, как острие ядовитого кинжала, переливается на солнце холодным серебром и медленно ржавеет от его невытертой крови. /Лучше лезвие — раз-два по венам и пока/