Скучные вечера

Оно как будто бы пустое, странное, голое, нелепое. Зеницу смотрит в окно, обнимая себя за костлявые плечи и жмется носом к стеклу, словно при ближайшем рассмотрении пейзаж за окном сменится на что-то более яркое и сочное. Ожидаемо, дерьмо не превращается в цветы по щелчку пальцев и крайне заносчивому «я хочу». Хотя позволять себе такую роскошь, как крайняя степень вседозволенности здесь имеет не больше смысла, чем то, что земля стоит на трех слонах и крутит там где-то на хую черепаху. Не меняется, не имеет, все оно патокой бессмысленное, тягостное, дождливое, с хлюпающей под ногами грязью, серое, до отвратительного до тупого и дым сигарет такой.. Такой весь из себя свой, здесь, среди этого тумана бесконечного и сырых тротуаров, выложенных неровными плитами. Зеницу себя здесь чувствует лишь моментами, глупыми наплывами, в наушниках да под дождем, с размаху хлещущим ему в лицо. Так чувствуется какая-то реальная нить жизни. Исчезает понтовая заторможенность этого места, бесконечность цикла перестает таковой быть и ход времени прибавляет новые минуты. Неожиданно каждый раз, резко, но приятно где-то под серой посредственностью. Вот и сейчас он ждет окончания этого дня, считая и часы и дни и минуты. Коллеги шутят, с иронией уточняя количество секунд до конца смены через каждые три. Не то, чтобы бесят, но они выглядят живее, чем он, бодрее как-то, навязчивей. Быть навязчивым тоже хочется, через силу, через край, потому что так выглядит правильней и выше октавы на две собственной ступени развития в этом полярном месте. Но хочу и могу, вещи все еще разные, параллельные как извилины в голове, ни углов ни точек соприкосновения не имеют. А им бы слиться единой мелодией, как ветер, который сука все еще за окном, а оно открыто. Ветер слышно и за закрытым. Наверное, первый месяц только ломает, пока он крутит светлые пряди у зеркала, и слышит эти стоны. Пока ложится спать, пытаясь выкинуть из головы образы людей, оставшихся далеко позади, тоже давит в себе бесячее чувство излишнего шума. потом привыкает Он сам ко всему привыкает. И к подъему, когда солнце не ложилось. И к белым ночам.. Мы же сука не в Питере, а походу рядом, и к восходу солнца в час ночи и к его закату в те же двенадцать. Это все такое.. Такое и необычное и приевшееся. Ему не хочется и ничего и никак уже. Золотистые глаза бледные, не искрят в зеркале, как раньше звездами, улыбки хмурые против воли, хотя он искренен в каждой из них. Вид осунувшийся, бледный, круги под глазами, хоть в них и спи и тянись к черту, тянись долго. Это бесконечно. Это пустое ничего за окном, а ведь там дома, дома, корабли, океан. Мимолетная усмешка касается губ, там все есть, за ним, за родным, за туманом, в котором он сам скоро позабудет как выглядит.