Скучные вечера

Монотонное. Серое. Блеклое. Тоскливое. Одинокое. Бесцветное. Агацума чувствует каждое слово до странного четко и понятно, и смотрит в пол невидящим взглядом. Люди, вроде, называют это хандрой. Кто-то просто пожимает плечами и бросает, мол это осень, ничего особенного. апатия, слабость, грусть Агацуме это непривычно. Какими бы ни были его эмоции раньше, он привык их чувствовать яркими и взрывными, они врывались в его жизнь, сметая все на своем пути и хотели свободы. сейчас же было тоскливо Не так, чтобы в петлю от пустоты внутри влезть, но паршиво. Реально.. Если раньше он описывал свои эмоции, как дурные, то теперь.. Теперь он точно знал, что такое это отвратительное время. противное, колючее, неприятное Никаких ярких эпитетов, ни одного вызывающего цвета вокруг. Серость облаков и стук холодных капель дождя о подоконник. Зеницу тошно и ничего не хочется. Ему бы встать под контрастный душ, освежая тяжелую голову, но лень. безумно лень Силы словно высосали. Это сначало сводило с ума. Тело резко заболело, требуя тепла. Простого человеческого тепла, переплетений рук и шума дыхания. Зеницу сжимал плечи в нервозной попытке успокоиться, и кусал губы, чувствуя как внутренности выкручивает от потребности забыть про холод. Казалось, что он один затонул на этом мшистом туманном дне. Но разговоры.. Ох, он бы с удовольствием никого не видел, на самом деле.. Но все разговоры сводились к тяжелой работе, усталости и сонливости. Все вокруг говорили об осени, постоянных дождях, резких порывах ветра, что шумел по железным крышам. никто, как и он это переживать не хотел Агацума постоянно пытался придать жизни какие-то ритуалы, но они почему-то превращались в обыденность и вынужденную необходимость. Хотелось просто лечь и спать. Зарыться носом в теплое одеяло, прижимая к животу большую подушку и слушать дождь, приглушенный закрытыми окнами. Зеницу так и делал, особо, правда, не помогало. Резкость бесила. Вроде и хотелось вырваться из этого порочного круга хандры, но по итогу он сбавлял звук в наушниках, искал более спокойные песни, лежал в кровати, втыкая в потолок и работал, очень медленно работал. день сурка здесь не мог быть еще дерьмовее, думал он буквально два месяца назад и, правда, никогда не знаешь, когда можешь жестоко ошибаться знакомиться с еще большим пиздецом Зеницу, кажется, не готов *** – Давайте сегодня в семь, – Танджиро тянет глупую улыбку и ждет ответ, – ну что? Зеницу молчит. Недзуко вообще забирает у него электронку, что бывает в самых редких случаях и курит, лениво разглядывая сизые кольца дыма. – Камадо, блять. Ну ты ли не долбаеб, а? – даже Иноске почему-то сегодня тихий, кутается зябко в куртку и недовольно ведет плечами, – у тебя же на лице написано, что ты хочешь лицом в подушку и не вставать нахуй всю ближайшую вечность. Зеницу все еще молчит. Понятно и без его вмешательств, что собираться даже спустя неделю, после того как они вообще не виделись, никто не хочет. Не потому что друг другу надоели или что-то еще подобное, больше подростково-глупое, а просто потому что сил нет. Он приваливается боком к Недзуко, ловит ее незаинтерисованный взгляд и курит из ее рук, задерживая никотин в легких, как можно дольше, чувствует, как сердце недовольно всполошенно бъется, учащается глупый пульс и делает еще затяжку. – Ну ребята, осталось то, меньше месяца и потом уже до зимы не увидимся, – недовольно бубнит парень. Зеницу в ответ лишь фыркает под стать Хашибаре. Говорит так словно они тут друзья не разлей вода. Он только за то, чтобы побыстрей домой съебаться и хандрить в своей комнате в окружении плакатов, родных стен и теплых кошек. А не посреди такого же унылого говна по имени люди в количестве четыре штука‘, получите и распишитесь. – Камадо, иди нахуй, заебал пиздеть, честно, – Иноске матерится через слово, да без энтузиазма, как раньше и это угнетает, – на улице дубак, я домой. Он машет рукой на прощание и быстро исчезает из поля зрения. Агацума собирается с мыслями, чтобы встать и доползти до своего тоже, вернее до кровати. С Хашибарой впервые за все время он безукоризненно согласен. пошло все к черту