Скучные вечера

"В её глазах мои океаны, мои водопады Если будет надо, я за ней буду в воду падать Мои океаны, мои водопады Если будет надо, я за ней буду в воду падать" XOLIDAYBOY - Океаны

Мицури курит, сжимает худыми пальцами тлеющую сигарету и красиво выдыхает дым в промозглое дождливое небо. Кроссовки давно промокли, и лицо сырое то ли от слез внезапно накативших, то ли от только что прошедшего дождя. Май нынче не встречает теплом. Тяготится то дождем, то снегом, растекается противным серым маревом в глазах, а потому она тает вместе с этим надсадно плачущим небом, и растворяется, как едкий дым в ее легких. Она чувствует гнетущую атмосферу по-своему красивую до одури, но отравляющую ей сердце одним лишь своим существованием. Ей хочется смеяться или плакать, оттягивать яркие кудри руками, чтобы боль притупляла поток ее совсем не осознанных мыслей. Ей хочется издохнуть под этим небом, так пафосно и эпично, чтобы все с восхищением разглядывали ее следы крови на темном асфальте. Ей правда так хочется стать ближе к этому заурядному павшем дерьму, что прилипает к ее подошвам во время очередной прогулки. Ей так нравится упиваться этой сладкой болью, слоняться по улицам в полном одиночестве, вдыхать свежий ночной воздух и истерично улыбаться. Быть частью холодного эфира, когда единение с природой это не наркотики под звездным небом и пустые глаза, а потухший взгляд с изломанной улыбкой. Как будто всего лишь? И что из этого лучше? Эта неожиданность ее глупых идей, ее якобы взрослые решения, ее давно сломанные крылья, абсолютно свободной птицы. Вот, что Даки оставила ей на память о себе. Хотя она так старательно выжигала на ней это клеймо — красивой и чертовски необходимой девочки, так больно-больно и с исступленным восхищением. Ей почти хотелось верить и она, правда, сдалась. Хотя были моменты и более значимые, чем ее самой глупышки Мицури самые бесполезные метания. Горячий шепот, от которого она таяла, изящные женские ладошки и ни с чем несравнимый аромат дома, где тепло и безопасно. Где тебя ждут и любят ни за что. Показав это все, Даки так легко и безжалостно отняла это, смеясь Канроджи в лицо. Высмеивая все — и ее слепую веру и терпкую горячую любовь. А ведь она правда безутешно втюрилась и от веры своей, на тот момент уже безнадежно слепой, отказываться совершенно не хотела. До последнего презрительного взгляда брошенного Даки, называла ее самой родной и ласковой девочкой — своей. Хотя это все желанно-стеклянное было в прошлом. Ни далеком ни забытом, но безвозвратным, как тупые вскрытые товары и порванная одежда, она буквально испортилась и начала покрываться слоем вонючей гнили, все ниже падая в собственных глазах. Старые чувства были, как пленка в таком же дерьмовом и старом кино, где сердце типа даже имеет право быть трепетным и нежным. Теперь нельзя. Табу, запрет и нахуй. Мицури девочка умная туда больше не полезет. Она косы свои длинные обрезала к чертям собачьим, выкрасила их в свой цвет тупой естественный — типа милый, типа русый. Линзы голубые напялила, скрывая кислотную зелень глаз, и смотрится теперь в зеркало, сдерживая слезы, застрявшие комом в горле. Мицури Канроджи больше не было. Она это громкий смех, разговоры до поздней ночи, качели, жвачка и розовые сердечки в глазах. У нынешнего ее отражения, не было ничего из этого, совершенно. Только затаенная боль на дне зрачков. Она вздрагивает от нахлынувших чувств, ощущающихся, как стопроцентное говно и разбивает зеркало, даже не морщась от неприятных ощущений от вгрызшихся в ее руку осколков. Теперь она это сплошная боль, сплошные шрамы, одни лишь вонючие нечистоты. Вряд ли что-то изменится, ведь для этого надо что-то делать. А Мицури не будет даже пытаться. Ну, чисто, ей нахуй надо?