Я остаюсь, чтобы...

Она не брала в руки книгу, не смотрела на учеников, которые, казалось, оцепенели от её тяжелой тоскливой ауры. Она не снимала очки. Просто уставилась в окно, истекающее затянувшимся весенним дождем и почти шептала побледневшими губами: — «В неверный час тебя я встретил, И избежать тебя не мог — Нас рок одним клеймом отметил, Одной погибели обрек.» Я слышала запах алкоголя, сладкий, душный. Отчаянный. И не я одна. Но сегодня никто не посмел пошутить, никто не посмел даже слова сказать, будто ощущая вдруг силу непостижимой взрослой тайны, которая пугала несозревшие детские сердца. И мне тоже было страшно, словно вот сейчас она повернётся, снимет очки, и мне откроется правда. — «И, не противясь древней силе, Что нас к одной тоске вела, Покорно обнажив тела, Обряд любви мы сотворили.» Моё сердце задрожало в груди. И кровь горячей волной поднялась и ударила по щекам. — Это чё про секс что ли? — протянул с задней парты насмешливый голос Ильи. — Да заткнись ты! — зашипели на него со всех сторон. И нас окутала тишина. Та самая, которая возникает именно от молчания нескольких человек, от сознательного и вдумчивого желания бездействия. Мне на минуту стало бесконечно уютно в этом моменте тихого единения перед лицом страдания. Деревья, путаясь листвой, нежно шумели за окном, капли дождя упруго ударялись о стекло. А я прикрыла глаза, позволяя себе плыть по глубокому потоку накрывающего меня безвременья, испытывая странное блаженство, из которого меня внезапно вырвал голос. И я захлебнулась. — «Не верил в чудо смерти жрец», — рядом с моей партой, которая находилась прямо рядом с дверью в коридор, стояла Света. Светлана — наша медсестра.  — «И жертва тайны не страшилась», — она, печально наклонив голову набок, тёплым обреченным взглядом смотрела на Диану Сергеевну, которая не оборачиваясь, закусив палец и втянув голову в одеревеневшие плечи, шевелила губами, предваряя каждое произнесенное слово. — «И в кровь вино не претворилось Во тьме кощунственных сердец…» — она почти проглотила последнюю фразу, когда её голос сорвался на еле слышный хрип, — Хорошие стихи. И она убежала. Дверь резко захлопнулась, осыпаясь ветхой побелкой. Диана Сергеевна вздрогнула от её удара и, срываясь с места с болезненным стоном: — Светка! — со всего размаха врезалась ладонями в загудевшее полотно. И, словно, не чувствуя ни капли боли, до хруста сжала руки в кулаки. — Какого хрена, а? Какого?! — она пнула ногой мою парту так, что та врезалась мне в грудь. — Какого хрена, из-за вас я должна отказаться от всего, от своей жизни, от того, что мне дорого. От себя. Сука! Раздавшийся звонок, обрушился на неё, как ушат ледяной воды. Она замерла. Сделала шаг назад и брезгливо спрятала свои руки в карманы. Вынув сигарету и закуривая, она исчезла, оставляя в воздухе надсадный запах крепкого табака. Я перестала дышать, чувствуя, как слёзы бессилия уже душат мои последние надежды в этой жизни. Мои одноклассники потрясенно, безмолвно выходили из кабинета. Я, не вставая, так же зажатая между стулом и ребром столешницы, провожала их взглядом. Пустота холодила моё онемевшее нутро. — Ну вот и всё. Прошла любовь, завяли помидоры, — Стародубова, изображая Диану Сергеевну, тоже пнула мою парту, — Недолго ты в любимицах ходила.  Торжествующий смех множащимся гулом раскатился по пустому коридору.