Я остаюсь, чтобы...

Я никогда не прогуливала уроки. Но сейчас я брела по гулким коридорам. Сначала навстречу ошалевшей толпе разбегающихся по кабинетам учеников, среди разрывающегося хриплым дребезжанием школьного звонка. Потом в пыльной тишине, придавливающей моё тело к грязному линолеуму. Да, хотелось лечь и застыть вот так, как я есть в полном ощущении своего убийственного поражения. Эта, казалось, тёплая искра надежды спалила меня дотла. Я прислонилась к подоконнику. Мне нужно было уйти, но тело дрожало, меня нещадно бил озноб. Грудь распирало от клокочущих слез, но они застывали внутри от нестерпимого холода. За годы своего отчуждения я привыкла, что люди без видимой и понятной мне причины не любили меня, отвергали меня, и я давно перестала думать об этом, искать оправдания. «Но почему всё равно так больно?» — прошептала я, доставая из рюкзака злосчастный портрет. «Глаза получились хорошо», — невольно подумал я. Они, как рыбку острым металлическим крючком, цепляли сердце, сразу так глубоко, что оно начинало бешено трепыхаться, пытаясь освободиться, но было поздно. Теперь эти глаза ещё и обвиняли меня. Но я не понимала в чем. Я научилась не требовать многого от жизни, но в этот раз мне показалось, что судьба расщедрилась и подарила мне человека, который за всем этим слоем материи, угадал, почувствовал, сделал попытку приблизиться и узнать. Меня. А я… Я в эти дни, вдруг поверила, что чего-то да стою. И была счастлива. Глухой стук упавшего предмета вырвал меня из оцепенения. Я обернулась: я стояла напротив двери в учительскую. Закинув рюкзак за спину, я осторожно открыла дверь: возможно завуч на месте, и я всё же отпрошусь, соврав что-нибудь про семейные проблемы. Маленькая комнатушка, предваряющая вход в учительскую, пустовала. Я занесла кулак над основной дверью, как вдруг услышала знакомый голос. Вернее, сдавленный шепот, почти захлебывающийся в собственных словах. Моя рука опустилась, я напряглась. — Господи, родная, ну не здесь же, — потом я различила тоскливый длинный вздох, — пожалуйста! — и громкий шорох и отчетливый скрип, — Как же я соскучилась по тебе! Сердце запульсировало у меня в голове, будто ударяясь о черепную коробку медным колоколом. Мои ноги подкосились. Но вместо того, чтобы броситься бежать, я с ужасом и тошнотой, подступившей к горлу, прильнула к дверной щели. В квадрате окна, режущим глаз белым уличным светом, двигались два знакомых силуэта. . Я видела фигуру в белом халате, сидящую на столе спиной ко мне. Её плечи были напряжены, позвоночник легко выгибался, а бёдра плавно подавались вперед. Меня бросило в жар. Вторая фигура в черной куртке возвышалась над ней. Это были Света и Диана Сергеевна прижимающиеся друг к другу в каком-то диком бесстыдном танце, одаривающие друг друга крепкими торопливыми поцелуями. Мой слух улавливал их тяжелое дыхание. И влажный звук при движении Дианиного предплечья. Я прижала ладонь ко рту. Звук проникновения. Они с каждой секундой становились все резче и быстрее. Диана Сергеевна, впиваясь губами в вытянутую шею, бессвязно повторяла: — Какая приятная… Боже. Девочка моя… Света откинула голову назад и беспомощно застонала. Мурашки пробежали по моему телу. Я отскочила от двери, чувствуя, как меня накрывает волна помешательства. Я ощущала себя обманутой? Растоптанной? Я не знала. Слишком сильные эмоции овладели мной. Я не справлялась с ними. В порыве безумия я схватила свой рисунок. Я больше не хотела быть невидимкой. Не в этот раз. Я разорвала его и, выкинув на пол клочки, пошла, еле переступая ослабевшими ногами, почти вслух, раз за разом повторяя строки, которые ещё вчера вечером врезались мне в подсознание: «Напрасно обоюдоострый меч, Смиряя плоть, мы клали меж собою»