Я остаюсь, чтобы...

Моё одиночество я каждый день измеряла дорогой в школу и из школы. Двадцать минут плюс ещё двадцать минут — сорок минут совершенного, отчаянного, подросткового одиночества наедине с толпой. Я снова оказалась здесь, на этой узкой, плохо заасфальтированной тропинке, переполненная, а точнее совершенно опустошенная. Всё, что случилось сегодня было невозможно переварить. Я шла, торопливо смахивая редкие слезинки, выступающие от чувства глубокой растерянности, от чувства смущения и стыда. За них, за себя… — Привет, — я вздрогнула и обернулась. Помню, что мне нравилось туда ходить. Я проводила там много времени. Мне было лет семь или восемь: по вечерам с моей подругой мы играли в Барби, а там нас обещали научить шить для кукол одежки. Мы размечтались и пошли. Кружок вела необычная милая женщина: она учила нас шить, делать различные поделки, развлекала играми, устраивала чаепития. В детстве мои внутренние ощущения были более сдержанными, но думаю — там мне было хорошо. Когда появился там он, я не помнила, может быть с самого начала. Он был очень дружелюбен, так мне показалось. Я не привыкла к этому. Мы играли с ним в настольный теннис, и, мне казалось, он всегда садился рядом со мной. Он не был навязчив, нет. Он был спокоен и уверен, и доброжелателен. Я не привыкла к этому. Наверно, у меня не было опыта общения с мальчишками, либо мальчишки были более заносчивыми. Во мне тогда не было хитрости, не было понимания, но я испугалась. Как бы смешно не звучало: этой близости… В семь лет, еще ничего не зная, я испугалась, что не справлюсь. Боже мой! Я с трудом припоминаю, что заболела и не была там какое-то время. А когда пришла, он был всё так ж доброжелателен. Но я так и не привыкла. Я сделала вид, что мне всё равно, как-то отстранилась. А он не стал настаивать. И теперь он снова поравнялся с моей жизнью. Он тихо шел сбоку от меня. Похоже он был всё так же вежлив, спокоен и доброжелателен. А я совершенно не привыкла к этому! Я перебирала в голове варианты отступления, но мой измученный мозг отказывался соображать. Я посмотрела на него исподлобья, он тут же откликнулся, до предела распахнув свои смешные серые глаза, в по-девчоночьи пушистых длинных ресницах. — Сбежала с уроков? — не скрывая искреннего восхищения, выпалил он. Я опустила голову и хмуро пробубнила: — С чего ты взял? — А у нас с вами сейчас спаренный урок ОБЖ. Ты же из «В»? — Угу, — в попытке держаться на расстоянии, я увязала в высокой траве, росшей у обочины, — из класса дебилов… — Ну что ты! — он насупил брови, но тут же расхохотался, — хотя, да, ты права, в «В» одни дебилы. Я улыбнулась. Он вытянул шею, почти касаясь своим носом моего плеча, и добавил. — Почти! Мы помолчали. — Получается ты тоже прогуливаешь? — как-то сам по себе, легко и просто вырвался у меня вопрос. — Неа, — он пожал плечами и доверительно объяснил, — меня отпустили, у меня выступление. — Выступление? — Ну да, концерт в музыкальной школе. — Оу! — я почувствовала под ногами твёрдый асфальт, а рукой тёплое плечо. . — На чём ты играешь? Он крутанулся вокруг своей оси, сжимая губы и глупо играя ямочками на щеках. — А как ты думаешь? Я нахмурилась. — На нервах, по ходу. — Очень смешно, — он закатил глаза, — но ты почти угадала, — играю на скрипке. Я остановилась. — Это мой дом. — Ну пока, — он махнул рукой. Я побрела к подъезду. — Марта! Я обернулась. — Если захочешь, приходи. Концерт в четыре. — Спасибо. — я махнула рукой, — Напомни, как тебя зовут? — Артём. Меня зовут Артём. Так странно, мне стало так легко, будто я больше не была одна.