Истинность бывает неистинна - 2

За окном совсем пасмурно, и меня будит копошение по соседству. — Ммм? — тяну я, даже не открыв глаз. — Ангел, я тебя разбудил, прости, — Рон чмокает в щеку. — Ну да. А ты куда? — Во-первых, на почту пришла твоя посылка, надо забрать. Во-вторых, у меня встреча в городе с одним перспективным заказчиком. Так что, давай, собирайся. — А можно я не поеду? Мне не хочется в город… — Даже не знаю, ангел. Не думаю, что это хорошая идея. — Да брось, все будет нормально! Ну что со мной может случиться! Рон долго сомневается, но я все же выпроваживаю его одного. Ощущение пустого дома необычно. Я громко шлепаю босыми ногами по полу и готовлю себе на кухне чай. Из одежды на мне большая белая рубашка мужа и трусики. Странный наряд, но я же один дома. И делаю, что хочу! В своей мастерской я распахиваю окна и выхожу на балкончик. Картина открывается просто фантастическая. Серое угрожающее небо, потемневшее озеро, еле заметные домики. Мне хочется это нарисовать. Я убираю недорисованную картину в сторонку и беру чистый холст. Ветер раздувает белые тонкие вуалевые занавески, которые мы повесили для антуража. Рон прыгал под потолком на стремянке, мне досталась роль руководителя. Я подтащил мольберт поближе к окну, выбрал нужный ракурс и принялся творить. Пейзажи я писал хорошо, практически через полчаса был готов черновой набросок. Заполнял я его быстрыми резкими мазками. И чем дальше рисовал, тем тяжелее становилось на душе. Какая-то неясная тревога неприятно хватала за плечи, заставляя постоянно оборачиваться и ежиться, словно под чьим-то взглядом. По углам сгущались тени, стало совсем темно. Я поспешил включить свет. Люстра здесь мощная, яркая, с ней стало как-то спокойнее. Но не успел я окончательно прийти в себя, как за окном небо расчертила огромная молния, а следом за ней раздался оглушительный раскат грома. Ворвавшийся в окно порыв ветра взметнул белые занавески, и они потянули ко мне свои длинные руки. От неожиданности я вскрикнул и выронил кисточку. Она некрасиво попала в холст, прочертила грязную линию и упала на пол. Сердечко билось часто-часто, я подскочил к окнам и быстро их запер. В голове металась одна мысль: «Где Рон»? Я поднял кисточку, обошел мольберт и уставился на свою картину. Ужас пробрал до костей, и в горле застыл крик. Все это время я рисовал природу за окном и темное грозовое небо, а получился портрет. Портрет моего отца. Как так вышло я не понимал. Упавшая кисточка словно прочертила ему нос. Горы послужили контуром лица, серые облака взяли роль шевелюры, озерная вода причудливо сложились в оскал, а домики на горах с освещенными окошками стали глазами. И мне показалось, что они реально горят и смотрят прямо на меня. Они гипнотизируют и притягивают. В довершении моего психоза молния снова пробежала по небу и ударила куда-то вниз. От этого мелькнул и погас свет. Я сжался в комок, а жахнувший раскат грома заставил присесть и прикрыть голову руками. Мне было страшно, очень страшно. — Мики! — донеслось откуда-то из темноты. — Кто здесь? — истерично вскрикнул я, вскакивая. Крик отразился от стен и вернулся ко мне, оглушая и выбивая пол из-под ног. — Мики! — продолжил голос. Я закрутился на месте, держа кисточку на вытянутой руке, в качестве последнего оружия. — Я здесь, Мики! — откуда-то сзади, кручусь туда, но натыкаюсь на пустоту. — Аха-ха-ха! — мои метания сопровождает хриплый смех. — Ну же, Мики, иди сюда! Неужели ты не узнаешь любимого папочку! Я застываю напротив картины и ясно вижу лицо отца. Все природные объекты стерлись, остались только человеческие черты. И эти желтые страшные глаза прожигали во мне дыру. — Этого не может быть! Нет! Тебя нет! Ты умер! — в крике слышны нотки истерики и приближающегося припадка. — Ну конечно я умер! А знаешь, кто мне помог? Твой драгоценный муженек! Ты все-таки подцепил себе альфу, грязный ты сученок. Я же тебе запрещал гулять с альфами! И куда тебя привело твое непослушание? Продажная шлюшка! Ты мой! Моя собственность! Тебе судьбой предначертано быть подле меня. Но ничего. Скоро я это исправлю, и наша дружная семья воссоединится. Мы будем вместе, как и должны были быть всегда. Я, мой обожаемый муж и наш прекрасный сыночек. Будем все вместе втроем! — Нет! — ору я и с силой отталкиваю мольберт. Он с грохотом падает, и всё лежащее на примыкающем столике валится на пол. Вместе с этим от очередного порыва ветра распахивается окно и, взрезаясь в стену, разбивается. Под звон осколков в комнату влетает ветер, взметая занавески. Они не падают, а очерчивают силуэт мужчины. Я пытаюсь отступить и падаю назад. — Ну что же ты, сын мой! Не убегай от меня! — занавеска колышется в мою сторону. — Я все равно тебя заберу. Не сопротивляйся. Тебе только хуже будет. Мне под руку попадается особо крупный осколок. Я покрепче зажимаю его в кулак, не замечая, как края режут ладонь. Кровь обильным потоком бежит на пол. — Не бывать этому! Никогда! Я больше тебе не подчиняюсь и не принадлежу! Я не мальчик для битья и не твоя игрушка. Уходи! Я не боюсь тебя! — Глупый мальчик! Ты так ничего и не понял. Я всегда буду с тобой! — Не будешь, — выдыхаю я и бросаюсь вперед. Я борюсь с занавеской, кромсаю призрак отца острым осколком, плачу и кричу. И совсем не замечаю, как свет перед глазами начинает меркнуть, а ватные ноги совсем не держат. Ускользающим взглядом я рассматриваю свои красные руки. Кровь струится по пальцам и капает на пол, образуя лужицу. Получается довольно красиво. И я медленно оседаю в эту живописную лужу, становясь частью композиции. *** Противный писк отдается тупой болью в мозгу. Я медленно и с трудом разлепляю веки. Каждое весит будто тонну. Все вокруг белое: потолок, стены, кажется даже пол. Я пытаюсь пошевелиться, но не могу — поперек тела протянуты ремни, удерживающие на одном месте. В голове сразу рождается паника и желание вырваться. Кто меня связал? Где я? Что происходит? Горло пересыхает, я даже сглотнуть не могу и, следовательно, подать голос. Пытаюсь из последних сил закричать «помогите», но получается лишь хрип. А паника все нарастает, в мозгу неприятно щелкает, и здравствуй, эпилепсия. Ремни держат, а меня трясет, и пена обильно лезет изо рта. На границе сознания слышу бешеный крик, кажется кого-то знакомого: — Да вы что, с ума сошли! — кто же это, не могу вспомнить. Меня отстегивают и убирают пену, чтобы не захлебнулся. Во время этих манипуляций я слышу крики, и мой странный мозг, не позволяющий мне упасть в забытье, вылавливает отдельные фразы. — Убрать ремни… — Кто распорядился… — Я вызываю адвокатов… — Вас ждет крупный иск… Странно. Я цепляюсь только к этим фразам, точнее к этому голосу. Он мне смутно знаком, но я не могу вспомнить, что это за человек. Судороги идут на спад, мне вкалывают что-то успокоительное, и, пока я не уснул снова, перед глазами мелькает чье-то взволнованное лицо. Все мое существо тянется к этому человеку, но я не успеваю его узнать и засыпаю. *** Снова пробуждение, но в этот раз я могу двигаться и даже вздыхаю от этого с облегчением. В палате темно, и пищит датчик. На мои телодвижения он реагирует участившимся сигналом, и к постели сразу подлетает кто-то. В первый момент я пугаюсь, но знакомый и родной аромат сразу обволакивает со всех сторон, успокаивая и позволяя залиться слезами. Это Рон, мой любимый муж! — Рон, Рон! — я тяну к нему руки и замечаю, что они обе замотаны до локтей в бинты. — Ангел мой! — муж падает на колени рядом с кроватью и покрывает все мое лицо быстрыми поцелуями. — Ты очнулся. Наконец-то! Как же ты меня напугал, родной мой! Любимый! Он все целует меня, шепчет слова любви и плачет. — Ну зачем же ты так! Счастье мое! Никогда больше одного тебя не оставлю. Никогда-никогда! Даже если сопротивляться будешь. Даже если кричать на меня будешь! Ни на шаг от себя не отпущу! От его слов я плачу еще сильнее. Альфа как может обнимает меня и покачивает — мешают проводки и датчики, опутывающие голову. Я наплакался до икоты, и Рон дает мне напиться и присаживается на краешек кровати. В неярком свете видно какой он бледный, с красными глазами и большим швом поперек лба. — После, после, — шепчет он и поглаживает по щеке. От его движений веет заботой и лаской, которые так нужны сейчас. Я все еще всхлипываю, зажимаю его ладонь между щекой и своим плечом и засыпаю. В писке энцефалографа* мне слышится крик буревестников, сопровождавших нашу яхту в Тихом океане. Мне заметно лучше и легче просыпаться, потому что альфа рядом. Он пересел в кресло, но рука все так же у меня под щекой. Бедный, неужели он просидел так всю ночь? Сон у мужа чуткий, он сразу же реагирует на мое пробуждение и тревожно заглядывает в глаза: — Ангел, как ты себя чувствуешь? — Не знаю. Плохо. Что произошло? — Ты вскрыл вены. — Что? — я даже вскрикиваю. — Осколком стекла. Располосовал руки до локтей. Потерял очень много крови. Я еле успел к тебе. Еще бы десять минут и было бы поздно, — Рон говорит все это, а из его глаз опять текут слезы. — Как это произошло? — Все было не так! — я восклицаю с жаром, мне хочется, чтобы муж мне поверил. — Я не резал себе руки! У меня даже мыслей таких не было! Ты веришь мне? — Верю, ангел. Только, что же все-таки случилось? — Я проводил тебя, сделал себе чай и пошел в мастерскую. Из окна был красивый вид на озеро и грозовое небо. Я начал рисовать, у меня получалось довольно быстро. Но мне стало не по себе, казалось, что за мной кто-то следит, смотрит в спину. А тут еще гроза началась. Я испугался, включил свет, закрыл балконную дверь. Посмотрел на свою картину, а там… — я судорожно сглотнул. — Там вместо природы, гор и озера, портрет отца. И глаза у него так горят недобро. Он со мной заговорил. Снова угрожал, оскорблял, сказал, что скоро заберет меня, потому что я принадлежу ему. Я оттолкнул мольберт, тот упал, а в это время ветер распахнул окно, и оно разбилось. А отец уже переместился в занавески и тянулся ко мне. Я схватил самый большой осколок и резал его на куски. А потом увидел, что все мои руки в крови, и она так красиво капает на пол. И упал. И все. Только выпалив все это, я понял насколько мой рассказ бредовый. Совершенно очевидно, отец мне просто привиделся. Из-за приближения той страшной даты мой мозг услужливо вкинул картинку самого главного кошмара для меня. Шарики опять зашли за ролики, а громкий звук и молния запустили мою шизофрению. Я понял все это слишком поздно. Слова вылетели из моего рта и попали Рону в уши. Он смотрел на меня слишком внимательно. — Ты теперь будешь считать меня совсем психом… — мне мучительно больно от этой мысли. — Теперь это уже не просто эпилепсия или панические атаки. Это шизофрения. Я тебя пойму, если… Альфа некоторое время молчал, внимательно меня изучая, а я как мог прятал глаза — мне было стыдно. — Ангел, — наконец позвал муж. — Посмотри на меня. Я упорно отворачиваюсь, не хочу видеть отвращение в любимых глазах. — Ангел, — муж устраивается рядом с постелью на коленях, беря мою забинтованную лапку в свои ладони. — Посмотри на меня, пожалуйста. Усилием сдерживаю слезы и поворачиваюсь. Рон смотрит нежно, любовно, без осуждения. — Я верю, что ты не хотел резать себе вены. И верю в то, что ты мог видеть отца. Точнее его призрак. И если ты думаешь, что я отвернусь от тебя, то ты не прав. Ни за что и никогда. Ты мой муж, я люблю тебя. И все твои проблемы — это мои проблемы. Ангел, мы все решим с тобою вместе. Договорились? — и он целует мои руки. — Да, — не удается сдержать всхлип. — Только умоляю тебя, не води меня к психиатрам. Пожалуйста! Они точно упекут меня в сумасшедший дом! — Нет, никаких психиатров. Клянусь тебе! Только ты и я. И дедушки. Они кстати, уже прилетели из Штатов. Скоро будут здесь. — Ты им рассказал? — Да. Первое время нам может понадобиться помощь. Ты не возражаешь против их присутствия? — Нет. — Вот и славно, — муж легонько утирает мне слезы. — Не плачь, мой ангел. Я тебя никому не отдам. — Хорошо. А это откуда? — я коснулся шва. — Попал в аварию. Дерево рухнуло на дорогу, прямо на машину, когда я к тебе ехал. Ветка пробила стекло и вот… попала. — Господи! — выдохнул я с ужасом и перед глазами потемнело. — Нет-нет-нет! Все хорошо! Все уже хорошо. Я в безопасности. Ты тоже, нам ничего не угрожает. Успокойся. Дыши, вот так, вот так… *** До августа мы вчетвером жили в Монтрё. Я лечился на водах, Ирвин составлял мне кампанию. Альфы занимались бизнесом. Чтобы Рон не судился с клиникой, где меня сначала лечили, главный врач выкатил приличную компенсацию. Баркеры не забывали двигать свое основное дело и обросли контрактами и заказами на многие месяцы вперед. Меня снова не оставляли ни на минуту. Рядом постоянно был кто-то из домашних. Я, признаться, и не хотел себе как-то вредить, и такая опека меня не напрягала. С Ирвином мы чудесно проводили время вместе. Пили целебную водичку, принимали ванны, облазили все СПА-салоны в городе. По вечерам ужинали все вместе в каком-нибудь тихом, милом ресторанчике или на яхте. Она пришлась как нельзя кстати. Руки зажили быстро и вопреки моим опасениям тяга к рисованию не пропала. За месяц коллекция картин собралась внушительная, и Рон снова устроил выставку с последующим аукционом. Мои картины приглянулись, и почти все из летней коллекции раскупили. — Наш зайчонок миллионер! — шутил вечером после аукциона Ирвин. — Брось, дедуль! Ну какой я миллионер! — Вот, учись, внучок! — это уже Грег подначивает Рона. — Как надо деньги зарабатывать! Смотри, малыш тебя еще перещеголяет. Грег посмеивается в усы и подмигивает мне. — А я знал, что мой ангел на это способен, — муж заключает меня в крепкие объятия. — Нисколечко не сожалею. Наоборот, горжусь! Ночью, когда мы укладывались спать, Рон спросил: — Куда денешь деньги, сокровище мое? — Не знаю. В принципе, они мне не нужны. — Это твои деньги, распоряжайся ими как хочешь. — Правда? Тогда я хотел бы отдать их на благотворительность. Что? — муж смотрит на меня задумчиво. — Я что-то не так сказал? — Нет, ангел. Я просто удивляюсь, как в таком хрупком теле помещается такое большое и доброе сердце. От первого своего аукциона я выручил не так уж и много, около ста тысяч. И все эти деньги перевел в один из детских домов в нашем городе. Так началась моя карьера благотворителя. *** В августе и сентябре мы колесили по Европе — крупные города, столицы, главные достопримечательности. Нигде долго не задерживались, день-два и дальше. Дедушки осилили с нами полмесяца, а потом попрощались и уехали домой отдыхать. Мы с мужем снова не разлучались ни на минуту. И это не тяготило нас, наоборот каждый день был как праздник. Темы для разговоров не иссякали, совместные занятия находились всегда, и даже просто посидеть рядом и помолчать было комфортно. Мы выбирали простые отели, без излишнего лоска, но со всеми удобствами, между городами перемещались в основном на машине, а внутри города пешком. Я мог остановиться посреди улицы и минут пятнадцать глазеть на простой домик. Рон не торопил, и пока я запоминал очередную архитектурную изюминку, чтобы потом ее нарисовать, он меня фотографировал. Он начал в Лондоне, продолжил на нашем райском острове и не останавливался по сей день. Я не знал, сколько фотографий у него уже скопилось, муж показывал только самые удачные. А еще у него находилось время для обработки и ретуши. — Малыш, что ты скажешь на то, если я пошлю твои фото в какой-нибудь журнал? — Зачем? — Потому что ты прекрасен! — А ты опять языком метешь! — Не кусайся! Но ты действительно великолепен! Смотри! — муж разворачивает ноутбук ко мне экраном. Это какой-то очередной момент любования. Я вскинул голову и застыл со взглядом, устремленным вверх. Солнце просвечивало через волосы, и вся фигура была пронизана светом и теплом. Выражение на лице застыло мечтательное, а глаза были наполнены какой-то внеземной любовью. — Это что, правда, я? — у меня аж дух перехватило. — Да, ангел. Я никогда не устану говорить о твоей красоте. Ты удивительный и потрясающий. Почему бы не показать это людям? — Я поражен. В самом деле. Ни за что бы не подумал, что я такой. — Знаешь, родной, если ребенку с детства говорить, какой он прекрасный, и красивый, и умный, и любимый, он таким и вырастет. — Я понял тебя, — вздохнул я. — Не расстраивайся, ангел! Я тебя перевоспитаю! И вот моя первая фотография уже напечатана в одном из глянцевых журналов Европы. Их будет еще много. Рон сделает из меня довольно известного человека, при этом умело не светя мое лицо. Все фотографии будут или полубоком, или в расфокусе на лице, или спиной. Но однозначно грамотно сделаны и обработаны. *** В октябре мы осели в Сен-Тропе. Рон купил для нас виллу на Лигурйском море, загнал яхту на причал, и мы начали обживаться. Буквально за месяц муж развернул в городе филиал своей фирмы, набрал штат сотрудников и получил первые заказы. Я поражался его работоспособности. Он вел свои дела практически по всеми миру и успевал разруливать мои. Все выставки картин — его рук дело, фотографии в журналах — тоже. Я только занимался домом, хозяйством и рисовал. Конечно же, рисовал моего личного бога, моего альфу, в которого влюблялся с каждым днем все больше и больше. И в один прекрасный день у меня получилось. Я отошел от мольберта и придирчиво оглядывал результат. Свежие мазки поблескивали в лучах солнца, придавая большую фактуру написанному. Муж как обычно подкрался незаметно сзади и обнял поперек живота, притягивая к своей широкой груди. Он был мокрый и прохладный, наверное плавал в бассейне. Чудесное изобретение — бассейны с обогревом. На улице может быть минусовая температура и снег, а мы плаваем в теплой водичке. — Это кто? — Ты. Похож? — Очень. — Серьезно? — Да, ангел, у тебя прекрасно получается! Рон разворачивает меня лицом к себе и трогает губы нежным поцелуем. Руки я всегда старательно оттирал от краски еще в процессе рисования, так что без боязни запустил их мужу в волосы. У нас в ходу много разновидностей поцелуя: и страстный, когда гормоны зашкаливают и бьют в голову, и нежный, когда мы просто дарим друг другу любовь, и релаксирующий, когда день задавил делами и проблемами и нужно расслабиться. В такие моменты мы можем просто отключиться от мира, устроиться на диване и часами целовать губы любимого человека. Альфа легко поднимает меня с пола и несет куда-то. Я оплетаю его талию ногами и крепко держусь, хотя знаю, что он не отпустит. Путь наш завершается у того самого бассейна. Одежда медленно падает на пол. Я уже успел привыкнуть к этому и не стесняюсь. Могу разгуливать по дому и в одной майке на голое тело, и только в трусиках, без верха. Рон рад любому образу и всегда облизывает мою фигурку красноречивым взглядом. Не разъединяя наших объятий, муж вступает в воду, проходит немного и окунается с головой. Я отфыркиваюсь ему и лицо и снова тянусь к губам. В бесконечном поцелуе мы доходим до противоположного края бассейна, и Рон усаживает меня на бортик. Смотрит снизу-вверх горячо, влюбленно и ласкает также. Медленно, чувственно, позволяя ощутить весь спектр эмоций. Мой стон отражается от стен бассейна и звенит эхом по углам. Снова я повисаю на альфе, прогибаюсь в спине, откидываясь назад, а он целует шею и обводит метку пальцем. Рон старается прикусывать ее почаще, и от наших взаимных чувств узор становится ярче и больше. Отдельные завитки уже убегают на спину. Муж опускается на ступеньки и устраивает меня сверху спиной к себе. Я опускаюсь сразу до конца, терпя некоторый дискомфорт. Даю себе чуть-чуть привыкнуть и приподнимаю бедра. Альфа толкается внутрь сам, удерживая меня за талию. Площади соприкосновения кожи недостаточно, я хочу чувствовать мужа. Рон соединяет наши тела, уронив меня себе на грудь. Скользит по телу руками и шумно дышит в ухо. Ритм ускоряется, вода вокруг плюхает в такт толчкам. Не хватает только поцелуев. Рон возвращается в воду и входит в меня уже лицом к лицу. Покачивает с небольшой амплитудой, получая взаимное движение навстречу. Вот так правильно. Когда глаза в глаза и губы рядом. От каждого сильного толчка я вскрикиваю и мычу от удовольствия. Мой член трется о рельефный живот мужа, и вскоре я кончаю. Рон ловит мои стоны губами, и возвращает поцелуй, прижимаясь теснее. В момент его оргазма я поддаюсь странному порыву и кусаю его в плечо рядом с шеей. Получается сильно, до крови. От неожиданности он стонет и насаживает меня глубже. Узел запирает нас в замок. Поза получилась довольно удобная, у Рона даже получается спокойно выйти из воды и устроить нас на топчане. Я облизываю оставленную ранку, и она быстро затягивается. Утром муж недовольно осматривает поврежденное место в зеркало. — Болит? — участливо спрашиваю я. — Приятного мало. — Прости! Я не знаю, что на меня нашло! — Брось, ангел. Не извиняйся. Поболит и пройдет. Поболело. Пять дней болело. С неприятными симптомами в виде температуры и головокружения. Я хлопотал вокруг альфы и сокрушался о своем легкомыслии. Рон отмахивался от извинений и много спал в эти дни, непременно заключая меня в объятия. На шестой день боль, температура и прочие неприятности ушли, а красноватый след остался. — Очень похоже на метку, — заметил Рон, в очередной раз оглядывая себя в зеркало. — Ты, похоже, меня пометил. — Разве такое возможно? — с недоверием тяну я. — Возможно. Надо у Ирвина спросить. Он специалист по всяким мистическим штукам. Оказалось, что пометить альфу можно. Это очень редкий в настоящее время ритуал. Раньше, давно-давно в прошлом, метки принадлежности ставили оба партнера. Потом у омег несколько изменилось строение челюсти, да и надобность в метке на альфе отпала. Кстати, успешно метку мог поставить только истинный. Это правило действовало как для альф, так и для омег. А наша пара просто рвала шаблон. То, что моя метка прижилась и расцвела, уже было чудом. И вот теперь мы снова отличились. Дни бежали один за другим, а красное пятнышко на шее Рона не пропадало. Вместе со следом зубов я оставил на альфе свой запах. Он был легкий, но невероятно свежий. И это чувствовали все окружающие. Муж засветился от счастья еще сильнее, и на работу стал ходить в рубашках с расстегнутым воротом, игнорируя дресс-код. — Ты понимаешь, что случилось? — как-то ночью после страстного секса, когда мы уже почти засыпали, спросил меня альфа. — Что? — мне было лениво и хорошо, муж так правильно меня обнимал, что я был готов улететь в страну снов. — Метки хорошо приживаются только у истинных. Посмотри на наши, — он провел пальцем по моей шее. — Твоя расцвела в прекрасный узор. Моя не сходит уже вторую неделю, хотя должна была продержаться от силы три дня. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, что ты мой истинный, которого я зубами выгрыз у судьбы.