Ashes in the heart

      — Баки, — негромко позвала Хельга. — Не хочешь прогуляться по осеннему Бруклину?       Идея прозвучала спонтанно, внезапно и, высказанная вслух, показалась невероятно нелепой.       На мгновение Барнс задумался, глядя на серую предрассветную дымку, словно прикидывал, стоит ли.       — Только не в Бенсонхерст, — ответил наконец. — Шансов, что меня узнают, конечно, мало, но всё же.       Хельга кивнула и, быстро выкопав из гардероба пару мешковатых штанов с безразмерной толстовкой, поспешила схватить ветровку и выскользнуть за дверь, словно боялась, что Барнс передумает. Едва заметно улыбнувшись, он поспешил за Хельгой.       И они пошли к переходу на Семьдесят девятой улице, мимо замёрзших топиариев в вычурных кадках и массивных дверей, зашнурованных железом. Свет пробивающегося рассветного солнца вылинял до промышленно-серого, а ветер вырывался, как пар из чайника. На противоположной стороне улицы, возле парка, немногие художники расставляли мольберты, раскатывали холсты, готовясь к торговле, подкалывали акварели с собора Святого Патрика и Бруклинского моста и сразу же прятали их под плёнку, уберегая от непогоды.       Шагали молча. В голове у Баки вертелись собственные переживания, воспоминания. За это время Бруклин, его родной Бруклин, отдалился и стал чужим и знакомым одновременно. За время работы Солдатом он бывал здесь неоднократно, однако когда в тебе живёт Зимний, он оценивает местность лишь с точки стратегии, удобства и пригодности к использованию, упуская из виду всё остальное. Гораздо позже Баки, вырвавшись из лап Гидры, врачи не раз советовали прийти ему сюда. «Попрощаться с прошлым» — вот как они это называли. Но Баки не хотелось с ним прощаться, не хотелось отпускать то единственное, самое живое, что было в его жизни. Поэтому он медлил, поэтому так не хотел идти в Бруклин — ведь тогда район молодости стал бы просто средством, инструментом для починки солдата. И когда Хельга предложила прогулку, в которой сама не была уверена, он и сам не знал, зачем согласился. Однако оказавшись в этих каменных джунглях, он вдруг понял, что не потерял и не отпустил ни Бруклин, ни молодость. В голове то и дело мелькали образы прошлого, нашёптывали, куда стоит свернуть.       Поглощенный своими мыслями, Баки не смотрел, куда они идут и вдруг понял, что Хельга что-то сказала. Она смотрела не на него, а куда-то вдаль, через парк; выражение ее лица напомнило Баки тот известный французский фильм, названия которого он не помнил, — там, где задумчивые люди бродят туда-сюда по улицам в ветреную погоду и много разговаривают, но никогда друг с другом.       — Что время?       Хельга улыбнулась:       — Искажение времени, правда? Ты смотришь на Бруклин так, словно он старый школьный друг, с которым вы лет пятьдесят не виделись, а встретившись вновь, теперь стоите и щуритесь друг на друга в попытке выловить знакомые черты.       — Пожалуй да, — задумчиво кивнул Барнс. — Наверное у каждого есть место, где с ним такое творится. Стоило здесь оказаться, и вот мне снова восемнадцать, и я только-только вышел из очередной подворотни в поисках Стива. Хотя… — он улыбнулся, впервые по-настоящему открыто, — Здесь всё совсем изменилось. Старые рестораны позакрывались, а вот там, — Баки указал на здание из оранжевого кирпича, — на Грейс-Корт я какое-то время жил в комнатке над баром. Она была столь дрянной, что это было очевидно даже парню из сороковых. В подъезде ночевали беспризорники и сироты, пьяные драки из баров выплескивались на улицы, а сумасшедшая старуха по имени Мэй держала десять или двенадцать мелких собак на закрытом лестничном пролете, ведущем на крышу. Ох, как же они выли, когда она уходила!       Хельга молчала, отчасти из уважения, но больше очарованная. Он словно стряхнул с себя несколько десятков лет, очнулся от беспробудного сна. Сейчас, когда Баки пускай и едва уловимо, но улыбался, Хельга прекрасно понимала девушек из сороковых.       — Но по сравнению с Нижним Истом, где бездомные жгли костры в мусорных баках, тут всё было совсем по-другому. На выходных тут было почти сказочно — можно было бродить по Бруклин Хайтс, а затем завернуть в единственную французскую пекаренку, которую, впрочем, держал мой хороший знакомый ирландец и угостить даму кофе с круассаном. А затем одному пойти домой на рассвете.       — И впрямь хорошо звучит, — улыбнулась Хельга, разглядывая тяжёлые облака.       Одному пойти домой на рассвете.       Хельга резко затормозила, да так, что Барнс прошагал ещё немного вперёд, не заметив этого.       — Что? — Баки обернулся. — Ты чего?       — Одному пойти домой на рассвете. Одному на рассвете… — медленно проговорила Хельга, всё ещё пробуя догадку на вкус. Вот она, рыба, сама плывёт к ней в руки.       До Баки наконец дошёл смысл слов и его передёрнуло.       — Давай сюда, здесь потише, — сказал он. Голос звучал строго, но взгляд у него был мутный. Было видно, что тема его взволновала. — Эта часть парка — одно из немногих мест, где еще можно увидеть, каким этот город был в конце девятнадцатого века и здесь всегда было тихо. Что ты имеешь в виду?       Было видно, что Хельгу распирает от нетерпения, но она всё же сдержалась.       — Потом, — покачала головой только. — Всё это слишком очевидно, слишком неправдоподобно. Да и… — она подняла глаза на небо. — Думаю, скоро дождь опять пойдёт.       Стоило ей произнести это, и свет будто погас. Небо начало стремительно меняться — темнее и темнее с каждой секундой, ветер прошуршал по деревьям в парке, старые листочки хрупко и желто заострились на фоне свинцовых туч.       Они рванули прочь из парка, мелькнули в первый попавшийся переход и застыли у светофора, который всё никак не желал загораться зелёным светом, когда первая капля дождя шлёпнула Хельгу по щеке.       — Ай, чёрт, не успели, — и она похлопала себя по огромным карманам, сетуя, что не взяла зонтик.       И тут хлынул ливень: холодные струи дождя ветром косило в стороны, потоки воды сминали голые верхушки деревьев, хлестали по навесам через дорогу. Хельга изо всех сил пыталась закутать голову в куртку, у которой не было капюшона, но у неё никак не получалось. Редкие люди на улице и в парке закрывали головы газетами, портфелями, взлетали по ступеням вверх к небольшому портику — только там и можно было укрыться от дождя. Наконец она сдалась — с некоторым удивлением Баки наблюдал, как она, подняв голову, заразительно рассмеялась, а затем начала демонстративно вышагивать по лужам, словно ливень не оставил ни единого островка суши.       — Чего стоишь, смотришь, сам ведь про дождь мне рассказывал, — обернулась она, протягивая руку в перчатке, взявшись за которую, Баки почти не сомневался, что поступает правильно.       И что-то было в них такое праздничное, счастливое, когда они бежали по ступеням, подставляя лица ледяному дождю — скорей-скорей-скорей, — будто бы они только что спаслись от ужасной беды, переписали всё, что было прежде.       Путь внезапно оказался гораздо более коротким, чем Баки ожидал. С ехидным лицом Хельга прыгнула в лужу и ледяные брызги полетели на штаны Баки. Под глазами у неё круги от бессонной ночи, но она, кажется, счастлива. На мгновение Барнс замер, по-птичьи склонив голову, пытаясь рассмотреть её получше, запомнить каждую чёрточку зачем-то.       — Всё в порядке? — она тотчас уловила перемену в его настроении и замерла.       Сглотнув, Баки кивнул, а затем сделал поступок столь неожиданный, что сам себе удивился: один плавный, стремительный шаг и он подхватывает Хельгу на руки. На мгновение она замирает, словно пойманная птица, а затем осторожно, словно боясь спугнуть, обвивает Баки ледяными руками, позволяя донести себя до самой двери, едва закрыв которую, он начинает бережно стягивать с Хельги одежду, увлекая за собой вглубь квартиры. Он так давно не прикасался к людям, так давно не был нежным, что рука предательски подрагивала.       Без лишних слов Хельга невесомо целует его в сухие губы, а Баки протягивает руку стянуть и перчатки, но она легко качает головой — не стоит.       — Джеймс… — из её уст имя звучит непривычно.       Взгляд серо-стальных глаз настолько нежен, что у неё перехватывает дыхание. Кончиками бионических пальцев он проводит по её позвонкам, невесомо касается шрамов, поднимаясь выше, но вдруг останавливается, будто не уверен, имеет ли право пойти дальше. Хельга слегка вздрагивает от холода и плотнее прижимается, обвивая его ногами. Снова целует, но на это раз поцелуй длится куда дольше. И Баки принимает её ответ.