Клуб разбитых сердец.

— Тебе умыться надо! Точно! Пойдём, — Лёша тянет меня за руку, поднимая с кровати, и ведёт к двери из комнаты. — Только не кувыркнись на лестнице. Я спускаюсь вниз, протестуя тому, что меня придерживают за плечи, как маленького, но руки не исчезают, касаясь как-то несмело и даря тепло сквозь тонкие рукава футболки. Лёша открывает дверь, заходя в небольшое светлое помещение под лестницей, которое отличается от таких же ванных комнат только необычным местоположением. Я выдыхаю, мысленно готовясь к худшему событию, и заглядываю в зеркало, которое висит над раковиной. Н-да уж… А надежда на неудачную Лёшину шутку была, но, к сожалению, не оправдалась. Узнать в отражении самого себя оказывается безумно сложно: ссадины на носу и лбу, бледно-фиолетовая щека, кровь над верхней губой и синяк под глазом. Прямо настоящий образ тюремщика из какого-нибудь старого фильма. Если я когда-нибудь научусь драться или хотя бы давать отпор, то Вселенная точно перевернётся. Я включаю воду и смываю запёкшуюся кровь, пока Лёша, матерясь и роняя многочисленные вещи, которые чудом не приземляются мне на голову, ищет что-то в верхних шкафчиках. — Нашёл! — он захлопывает дверцу, проигнорировав тюбик, упавший под раковину, и ставит на пол белый чемоданчик с красным крестом посередине. — Я сам, — забираю перекись и ватку, возвращаясь к зеркалу, и пытаюсь аккуратно протереть ссадины, что, по-видимому, получается не особо. — Эй! Ты что творишь, мелкий? Хуже только будет! Дай сюда! — Лёша выхватывает вату, пропитанную медицинским раствором, и садится на холодный кафель, увлекая меня за собой. Он едва касается царапин, всё также аккуратно и неуверенно, хмурит брови и чуть высовывает кончик языка, проявляя какое-то особое усердие, дует на обработанные ссадины, шепча «не больно, правда?» От былого образа парня-хулигана не осталось ничего, кроме чёрного кольца на пальце. Здесь, в эту минуту, Лёша вдруг стал абсолютно другим, таким домашним и настоящим: тёмные волосы растрепались и лежат на плечах мелкими прядями, тёмные, почти чёрные, глаза смотрят с особой внимательностью и даже заботой, губы чуть подрагивают от сосредоточенности, а руки бегают от царапины к царапине. — Ну, вот и всё, мелкий, — он откладывает в сторону ватку, и, почувствовав мой любопытный взгляд на себе, смотрит в глаза на несколько мгновений, создавая такой нужный сейчас немой контакт, даёт шанс прочитать эмоции в тёмном омуте. — Давай раздевайся. — Чего?! — Что ты так смотришь на меня? Вещи постирать надо, — он снова натягивает маску пофигизма, словно опомнившись. Я вздыхаю, но послушно стягиваю футболку, которая стала алой на воротнике и покрылась зелёными травяными разводами. — Ты что творишь?! — чувствую прикосновения холодных рук на голом торсе. — Тихо, мелкий! Рёбра не сломаны, вроде. Руки, ноги болят? — всё также невозмутимо, спокойно, отводя глаза в пол или стену напротив и пряча эмоции в их глубине. — Нет. Домой меня отвези. — Голым поедешь? Штаны тоже снимай: в грязи весь, — Лёша встаёт и поднимает с пола тюбик, возвращая его в шкафчик, словно панически боится ещё одного зрительного контакта, боится сдаться и выдать самый сокровенный секрет одним только взглядом. — А ты отвернись! — Господи, мелкий, — он выходит из комнаты и бросает через плечо: — Прими душ, а одежду я сейчас принесу. Спустя пару минут Лёша возвращается, вручая мне стопку с одеждой и полотенцем, и молча выходит. Прохладные капли очерчивают силуэты тела, окончательно убеждая в реальности происходящего и добавляя ещё больше вопросов в бесконечный список. Зачем Лёша скрывает себя настоящего, натягивая маску? К чему этот образ? Любопытство не позволяет выкинуть эти вопросы из головы, а стеснительность явно против того, чтобы задать их Лёше. Нужно самому узнать этот заветный секрет, который спрятан за железными дверями среди человеческих эмоций. Я выключаю воду, вздрогнув от соприкосновения ступней с холодным кафелем. Стираю капельки воды полотенцем и надеваю чёрную футболку, которая бесформенным мешком повисает на мне, и домашние шорты, чудом удерживаемые резинкой.