Клуб разбитых сердец.

Поднявшись по лестнице, я нашёл Лёшу в спальне. Он, видимо, о чём-то задумался, поэтому вздрогнул, услышав хлопок двери. — Ну, другое дело! Пойдём на кухню, — Лёша попытался улыбнуться, а в глазах читались боль или жалость вперемешку с диким желанием показать искренность, но бросил эту затею, натянув маску безразличия. — Я не буду есть. — У меня пицца вчерашняя осталась, и она точно не отравлена. Слушай, мелкий, если бы я хотел «избавиться от улик», как ты это называешь, то сделал бы это, пока ты в обмороке валялся. Пойдём уже, — Лёша снова бесцеремонно хватает меня за руку и тянет вниз по лестнице. Пройдя небольшой коридор, мы зашли в светлую комнату, которая сверкала белой плиткой и, наверняка, отражала в полупрозрачном кафеле на полу дневные лучи солнца. Я сел на стул возле окна, продумывая план по отказу от еды и рассматривая лес, который, благодаря осени, превратился в яркую палитру какого-нибудь художника, а солнце, медленно пропадающее за горизонтом, освещало верхушки, словно добавляло новые оттенки в этот, и без того, красочный мир сентября. Лёша достал из холодильника картонную коробку и начал выкладывать пиццу на тарелку сначала аккуратно, а потом, психанув, но абсолютно не изменив эмоций, просто бросал кусочки поверх. — Я не буду есть, — снова попытался сообщить я. — Ага, — он поставил тарелку в микроволновку, нажал на какие-то кнопки и прислонился спиной к столу, закрывая глаза и шумно вздыхая, наверное, от усталости, заставив меня почувствовать ещё большую неловкость. Микроволновка издала характерный сигнал, вернув на кухню прежнюю тишину. Лёша поставил на стол передо мной тарелку и сел напротив, уже не пряча глаза, в темноте которых не было видно абсолютно ничего. — Бери. Чего так смотришь? — Но я не хочу, — чувствую себя жалким под этим пристальным взглядом. — А я хочу, чтобы ты поел и не грохнулся в голодный обморок. Не будешь есть? Я отрицательно качаю головой, радуясь тому, что всё-таки смог отказаться и убедить его. — Значит, будем кормить, — невозмутимо, без тени улыбки на лице, ни одной эмоции сквозь маску пофигизма. Я удивлённо вскидываю брови, открывая рот в немом вопросе, но сразу же жалею об этом, чувствуя вкус пиццы на языке. — Не хочу, — всё ещё пытаюсь что-то возразить, даже с набитым ртом. — Давай-давай! Жуй быстро, я сказал. Я морщусь, но покорно проглатываю, чувствуя, как организм словно начинает просыпаться, получив наконец источник энергии. — Вот так, мелкий, молодец, — ещё одна попытка улыбнуться, но снова провал: искренность словно заблудилась, пытается вернуться назад, чтобы запустить механизм эмоций. Следующие полчаса проходят в звенящей тишине, изредка нарушаемой скрипом вилки по тарелке, моими неудачными попытками привлечь внимание молящим взглядом и отрицательными взмахами головы, звуками ада, которые исходят из моего желудка, и вздохами Лёши, который, наверное, так задолбался со мной возиться. — Спасибо, Лёш. Я домой поеду, — заявил я, когда пустая тарелка оказалась в посудомойке. — Куда ты собрался? Ночь на улице! Иди спать. — Я не хочу, — степень неловкости с каждой секундой нахождения в чужом доме становилась всё выше. — Господи, какой же ты упрямый. Спокойной ночи, мелкий. Тебя проводить или сам дойдёшь? Видимо, моё мнение здесь не действует. Спорить с Лёшей бесполезно, а это я уже окончательно осознал, поэтому я встаю и молча иду к лестнице, поднимаясь в чёрную спальню. Лёша остался на кухне, пытаясь привести в порядок мысли, которые уже несколько дней существовали отдельно. Внутри беспокойно билась какая-то птица, из-за которой, спустя несколько лет холода, впервые хотелось искренне улыбнуться. Что-то очаровательно солнечное было в Жене, что-то загадочно завораживающее тянуло к этому мальчишке. Но Лёша отчаянно гнал эти мысли прочь, устало протирая глаза от недостатка сна, не хотел наступать на те же грабли, совершать очередную ошибку, которая болезненным рубцом останется на сердце, бьющемся чуть быстрее, чем обычно.