Клуб разбитых сердец.

— Лёш, а давай побудем здесь ещё немного? — я сажусь на крышу, взглядом указывая на пространство рядом и просто мечтая, чтобы он согласился. — Закат впечатлил? Да, мелкий? Лёша садится рядом, а я теперь отчётливо понимаю, что мысли в голове далеко не о красоте природы. Приходится неловко кивнуть и подвинуться немного ближе, словно рядом с ним крыша не настолько твёрдая. Лёша смотрит на закат пустым взглядом, как будто внутри него что-то погибает, а мир вокруг рушится. Небо, похожее на холст какого-то известного художника-импрессиониста, разбрызгавшего яркие краски на белом полотне, нависало над небольшим городком, словно намекая на счастье, которое обязательно наступит, но только завтра. На крыше серой многоэтажки, которая выбивается из общей цветной картинки летнего мира, сидит мальчишка, счастливо жмурясь от лучей уходящего солнца. Он сжимает в объятиях пыльного плюшевого мишку с чёрной повязкой вместо левого глаза, пуговка которого отвалилась, и несколькими дырами, из которых выбивается синтепон. Мальчишка смотрит на машины, проезжающие внизу, за двенадцать этажей отсюда, и беззаботно болтает босыми ногами над пропастью города. Сердце в груди замирает то ли от страха высоты, то ли от восхищения яркой картинкой, а улыбка на лице всё такая же чистая и наивная, несмотря на отсутствие детства. Только здесь, на грязной крыше, он может на время побыть ребёнком, полетать в облаках и помечтать о чём-то далёком, сжимая в объятиях единственного друга — плюшевого мишку. Вдруг мальчишка округляет, и без того огромные, глаза, загораясь любопытством изнутри, и следит за разноцветным воздушным змеем, который, видимо, не захотел зависеть от кого-либо и оторвался от нитки, отправляясь в свободный полёт, пропуская солнце сквозь радужные полосы тонкой ткани. — Мишка, смотри! Это какая-то странная птица! А где у неё клюв и глаза? Неужели она никогда не споёт свою песенку и не увидит всю красоту заката? Воздушный змей, подхваченный порывом ветра, летит по небу, словно вот-вот коснётся облаков, утонет в пушистом одеяле. Проходит всего несколько минут — и он пропадает из виду, а вдали сверкает лишь кончик цветного хвоста. — Давай я тебе поближе покажу закат, хочешь? — мальчик поднимает с колен мишку и вытягивает вперёд руки. — Я крепко держу, ты не бойся: мне не хочется потерять своего лучшего друга. Мальчишка замирает на пару секунд, услышав музыку, которая каждый день отрывками долетает сквозь шум машин, превращая мир вокруг во что-то таинственно великолепное. — Мишка, это же наша любимая песня! — он вслушивается в мелодию и начинает тихо напевать слова, которые смогли пробиться и теперь бережно хранились где-то в сердце. Несколько минут — и музыка обрывается, а фантазия продолжает рисовать эти волшебные сюжеты, в которых на подоконнике непременно спит толстый и пушистый кот, а по вечерам вся семья собирается в одной комнате и шёпотом подпевает знакомой мелодии, обнимая друг друга перед тем, как уснуть. Почему-то именно такой представлялась необычно счастливая жизнь в сознании мальчишки, который по-детски наивно верил в то, что завтра всё точно изменит. — Лёш? Всё в порядке? — я слегка дотрагиваюсь до плеча, возвращая его в реальность. Он панически оглядывается по сторонам, но, встряхнув головой и растрепав волосы по плечам, успокаивается. — Задумался просто. — Лёша, а можно спросить? — неужели, я смогу задать этот вопрос прямо сейчас, не откладывая на «никогда». — Ты кого-то боишься или, к чему весь этот образ и маска? Лёш, это же не ты настоящий. Зачем это? — Знаешь, а я всю жизнь боялся эмоций, не хотел быть открытой книгой в руках людей, которые только и ждут повода смять бумагу, вырвать страницы и сжечь переплёт, — говорит тихо, почти шёпотом, неловко перебирая складки на одежде. — Именно так и погибает искренность в душе тех, кто наивно верит в мир, навсегда остаётся ребёнком. Удобно и безопасно казаться бездушным уродом, но беречь своё сердце за железными цепями, не позволять растоптать его первому встречному. Я знаю, о чём говорю, а вечные шрамы души — тому подтверждение. Этих людей уже не спасти: они не видят ничего, кроме собственной выгоды, слышат только ложь, а верят в мистическое счастье, о котором им твердят с самого детства, не называя плату за это чувство, пропуская её, словно ненужную информацию. А лишиться придётся многого. Я знаю, о чём говорю, ведь однажды отдал всё за чёртов золотой билетик в жизнь, а получил полёт в пропасть и сплошные чёрные полосы без просвета для белых. Он выдыхает, словно лёгкие заполнены воздухом до упора, и снова смотрит на закат. — А расскажи о себе что-нибудь. Какая у тебя была жизнь, Лёш? — я всё ещё не верю тому, что он не послал меня нахрен, а высказал то, что, видимо, давно не давало покоя. — Ну, что рассказывать? Я наивный идиот, который всю жизнь кому-то верит, а потом снова остаётся один, захлёбываясь в проблемах. Это ещё с детства началось, походу. Хотя, какое там детство? Пока все сверстники толпами шатались по городу, мне приходилось работать чуть ли не с двенадцати лет. Родителей я практически не видел, словно их и не было в моей жизни: отец ещё пытался приносить домой какие-нибудь копейки, а мать забила на меня с самого рождения, полностью игнорируя моё существование. Я кое-как помогал, принося домой ничтожно маленькую сумму, которая откладывалась на оплату квартиры, а себе в кармане оставлял копейки на какой-нибудь пирожок и бутылку воды. Но вот настал этот чёрный день, когда отца выгнали с работы, и, естественно, я не мог смириться с тем, что нас попрут из квартиры, что даже копейки перестали водиться в кошельке, что отец решил также наплевать на меня. Наивный четырнадцатилетний придурок верил в эту адскую жизнь, с каждым днём всё сильнее мечтая о еде. По итогу, я не выдержал и сбежал из дома в шестнадцать, не имея денег, друзей, работы. Просто убежал из квартиры с надеждой в кармане и искренней верой в судьбу под рубашкой. Каким-то чудом попал в Москву, умоляя водителей подвезти и подло убегая, не заплатив. Но потом, видимо, даже судьбе моё существование показалось жалким, и в пыльном городе, который и стал моим новым домом, вплоть до грязных переулков и далёких крыш, меня отыскал мужчина и, представившись юридическим лицом, он отдал мне конверт, осыпая бесконечными поздравлениями. Внутри оказалось завещание какой-то Богом забытой родственницы, в котором значилось моё имя. Я охренел от счастья, всё ещё не веря в реальность происходящего, но на следующий день побежал по адресу, который был указан на листке, и вышел из здания уже каким-то миллионером. До сих пор без понятия, откуда у меня оказалась такая богатая родственница и где её носило шестнадцать лет? Теперь универ гудит о богатом парне с родителями-бизнесманами, но никто не знает, что мне пришлось пережить, ради такого подарка от судьбы. От этой истории по спине бегут мурашки, словно это я прожил такую жизнь. Ничего лучше объятий я придумать не смог, прижимая Лёшу к себе, слыша частое дыхание и сердцебиение, и, казалось, что слёзы вот-вот солёными дорожками пробегут по щекам. Что-то болезненно тяжёлое вырвалось наружу, освободило от давления молчаливой грусти, и эмоции вынуждены были появиться следом. — А музыка? Ты же увлекаешься музыкой, да? — в тишине вечера даже шёпот звучит слишком отчётливо. — Ты комнату нашёл? Ещё и сыщик, оказывается, — Лёша протирает глаза, расплываясь в какой-то особенно яркой улыбке, словно ждал этого вопроса. — Ну, мелкий, для меня музыка всегда была лекарством от жизни. Все эти ноты, мелодия, аккорды, барабанные палочки, струны хватали меня в охапку и первым рейсом отправляли в мир, полный спокойствия. Я всегда чувствовал себя нужным в музыке, и она заполняла пустоту внутри. Всю информацию узнал или ещё какие-то вопросы задать боишься? — В каком смысле? — Эмоции ты скрывать абсолютно не умеешь, поэтому я уже давно видел, как ты собирался с мыслями, чтобы задать какие-то вопросы, но каждый раз молчал. Это было крайне забавно, — я толкаю его в плечо, пытаясь возмутиться по этому поводу, но он только улыбается и тянет за собой, укладывая рядом на крышу. Я заметил, что от Лёши пахнет теплом. Несмотря на образ, он невозможно милый, когда улыбается и словно светит вокруг. Интересно, а кто-то видел его настоящим хоть раз? Если нет, то все люди этой планеты очень многое потеряли в жизни.