Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гермиона Грейнджер раскрыла журнал и спряталась за ним, чтобы не видеть Гарри. Она заказала себе все выпуски «Магии юных» за последние три года и едва зубами не скрипела, глядя на заметки под именами Лонгботтома и Малфоя. Журнал оказался интересным; многие вопросы, которыми она сама задавалась на занятиях, становились темой для проектов. Почему никто не сказал ей раньше, что это возможно, почему даже Невилл молчал? Гермионе было невыносимо обидно, она ведь лучшая, почему та же Макгонагалл не предложила ей проект? Она ведь так старается, у нее все получается, но этого оказалось недостаточно. — Я думаю, Макгонагалл предложит мне кураторство в этом семестре, — сказала она, чуть опустив журнал и глянув поверх него на Поттера. — Почему ты так думаешь?       Гермиона поморщилась: — Гарри, ты так противно говоришь слово «почему», что кажется, будто ты издеваешься! Я так думаю, потому что на трансфигурации я лучшая. — Угу, — невнятно промычал Гарри, не желая расстраивать подругу. На Гриффиндоре у него не было теперь людей, которым бы он стопроцентно доверял. Он думал о том, чтобы подружиться с Невиллом, но время было упущено, он уже оттолкнул его от себя выходкой на первом курсе. Лонгботтом не злопамятный, но как будешь доверять человеку, который обездвижил тебя и так оставил на всю ночь? Никак. Интересно, будут ли у него вообще друзья?       Чистокровные не воспринимают его как наследника, он уже зарекомендовал себя как дитя мира маглов, к тому же еще и любимчик директора, которому добавляют баллы за нарушения. Те, кто происходят из либеральных или магловских семей… с ними самому Гарри неинтересно. Гарри вздохнул, прикидывая, будут ли они с Драко как Люциус с Уолденом, и пришел к выводу, что нет, не будут. Не смогут. Уолден считает своего сюзерена лучшим из всех, возится с Драко как с собственным ребенком, но Гарри было страшно представить, каким главой рода Малфой станет Драко. С Люциусом можно не только разговаривать, но и договориться, в голове у него библиотека и, что самое главное, никаких предубеждений — только личное отношение и прагматичная оценка личности. Гарри был уверен, понадобись Люциусу Артур Уизли, он бы и его очаровал, как министра магии, который с каким-то непристойным вниманием относится к Малфою, а постоянное «дорогой друг Люциус» начинало вызывать смех уже после четвертого повторения. Ничего, Люциус улыбается в ответ так сладко, что Гарри хотелось глаза отвести. Идиотская шутка про лестницы была сполна оплачена тем, что Люциус добился пересмотра определенного дела по прецеденту Сириуса; Гарри знал об этом, Люциус и не скрывал, чем вызвал ужас у собственного сына — Визенгамот снова собрался полным составом для того, чтобы заново рассмотреть дело Рабастана Лестрейнджа. — Что сделал Рабастан? — спросил Гарри за последним ужином в Малфой-мэноре перед возвращением в Хогвартс. — Родился младшим братом человека, чья воля была полностью подавлена супругой, — без промедления ответил Люциус и покосился на невозмутимую Нарциссу. — Когда та совершала глупость, то потребовала присутствия не только мужа, но и его брата. Я не оправдываю ни ее, ни Рудольфуса, но Басти… он был молод и без царя в голове, да и зачем он ему, если он младший брат?       Еще один вассал, подумал Гарри. Да Люциус армию собирает! — Рудольфус согласится позволить брату принести мне клятву, — продолжил Люциус. — Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться — Рабастан будет на свободе, и род не прервется, а я как сюзерен не дам ему совершать глупости. — Хорошо, — Гарри решил не отступаться. — В чем обвиняли Рабастана? — Ему даже не успели предъявить обвинений, — отозвался Люциус. — Белла все сказала еще до судьи. Что они искали Лорда, что не нашли, что это был единственный выход. Что самое главное, если бы она молчала, они бы просто получили пару лет за сам факт ношения метки, но это же Беллс. — Так за что их посадили? — не давал себя запутать Гарри, но с Малфоем ему было не тягаться: — Гарри, я только что ответил, — закатил глаза Люциус. — Будь внимательнее.       Так Гарри и не узнал. Интересно, этот новый вассал Люциуса, Рабастан, сможет стать ему другом? Он ведь не видел того Гарри, который был раньше: наивного до смешного, глупого до отвращения — Гарри ненавидел себя прошлого, забитого, бросающегося за любым, кто оказал хоть какой-то знак внимания. Да он так боялся потерять Рона, что заранее отсек от себя всех прочих! Рискнул собственной жизнью, только бы не закрыли школу! Идиот тупой! Как всегда, вспоминая о двух первых годах обучения, Гарри почувствовал бессильную злость: он ничего уже не может изменить, так к чему все время жить прошлым, и так хватает позора на беседах с Люциусом, когда тот по секундам объясняет, где именно Гарри не был прав. — Поттер! — радостно оскалился Драко на перроне, словно впервые увидел его с прошлого года. — Как тетушкины цветочки? — Привет тебе передавали, — фыркнул Гарри, не обернувшись. — Откуда он знает, что ты ездил ухаживать за цветами? — выдохнула на ухо Гермиона и продолжила уже в карете. — Гарри, тебе надо быть осторожным! Малфой явно следит за тобой. Он читал письмо твоей тети! — Или слышал, как мы обсуждаем, — беспечно пожал плечами Поттер. — Следит и следит, я все равно ничего не собираюсь делать.       В Хогвартсе их ждал сюрприз: Драко достал Люциуса с занятиями по Уходу за магическими существами, и тот еще в сентябре устроил скандал в Министерстве по поводу Хагрида, его уроков и гиппогрифов. Министерство раскачивалось долго, потому повестка в суд пришла только под новый год. Люциус молчал, не желая выяснений дома, но теперь Гарри слушал всхлипывания полувеликана, пригласившего его, Гермиону и Рона, и напряженно думал.       Во-первых, хочет ли он помогать? Хагрид, пусть и по незнанию, но повлиял на его решение, определившее дальнейшую жизнь Поттера во многих аспектах: Гриффиндор, уважение и доверие к Дамблдору, неприятие Слизерина, подсказки, как пройти мимо Пушка, слова о философском камне… Все это заставило Гарри играть по чужому сценарию. Полувеликан не нарочно делал все это, но извиняет ли неосознанность тот вред, который он причинил? Гиппогриф не виноват, он всего лишь животное, но и как в случае с Добби, Гарри теперь знал: жизнь волшебника дороже жизни низшего существа, будь то животное, домовик… дальше даже мысли его пока не доходили, но беседы Люциуса и то, что Гарри не видел от маглов ничего хорошего, уже сделали свое дело.       Во-вторых, что он может сделать? Сказать Макнейру, что он не хочет смерти Клювокрыла? Но палач — только исполнитель, Гарри даже смерть Добби возлагал на Люциуса, а не на Уолдена. Шотландец казался большим, сильным и веселым, каким не может быть убийца. Убийца омерзителен и противен, а Уолли — это точно что-то другое, не убийство. Ведь Гарри не может…       Так. Стоп. Гарри, сказал он сам себе. Даже если Уолл и убийца, тебя это не касается. А обманывать себя не стоит. Макнейр палач и убивает — это его дело. Все равно он ничем не может помочь.       Может, попросить Люциуса? Гарри представил себе, с каким лицом на него посмотрит сиятельный лорд, и сразу передумал. Хагрид сам виноват. Но животное-то не виновато! Они редкие, гиппогрифы редкие или нет? Если да, то может, есть какой-то заповедник для них, и если написать туда, его заберут? Точно, Драко говорил, что есть целые фермы, другой вопрос, возьмут ли туда взрослого гиппогрифа. А почему бы…       Зеленые глаза Гарри зажглись хитринкой. Он повернулся к страдающему в стакан Хагриду и проговорил: — Хагрид, есть… небольшой шанс. — Шанс? — повторил Хагрид с надеждой. — Есть фермы для гиппогрифов, — сказал Гарри, поглядывая на Гермиону и Рона, воевавшего с каменным кексом, и уже когда они вышли из хижины лесника, добавил. — Я попрошу Дамблдора связаться с какой-то из ферм. Мы школьники, мы не должны ничего делать. — Но Гарри! — пламенно возразил Рон. — Хагрид сказал, что не хочет беспокоить Дамблдора. — Он и не побеспокоит, я ведь попрошу, — пожал плечами Поттер. — Мы школьники, — повторил он. — Наши проблемы решают преподаватели, проблемы преподавателей решает директор. А Хагрид — преподаватель.       «Каким бы он ни был», добавил про себя Гарри. Если получится — отлично, гиппогриф будет спасен, если нет… то, может быть, хотя бы Гермиона поймет. На Рона он уже и не надеялся: наслушавшись перед вторым курсом восхвалений в его семье в адрес Дамблдора, он понял, что переубедить кого-то из Уизли абсолютно нереально. Но Гермиона — в нем еще теплилась иррациональная надежда на ее счет.       Поймать директора Дамблдора было необычайно просто, он словно сам искал общества Гарри, поэтому когда Гермиона шепнула: «Давай, Гарри», а Поттер шагнул к нему со словами: «Можно мне поговорить с вами, директор Дамблдор?», тот с готовностью пригласил его после уроков в кабинет, напомнив, что любит лакричные конфеты. «Интересно, как Снейп это все говорит?» — подумал Гарри, поднимаясь по ступенькам спустя пару часов. Невозможно представить себе декана Слизерина, который, как перед прилавком, выговаривает названия сладостей. — О чем ты хотел поговорить, мой мальчик? — директор сидел за столом, неожиданно довольно пустым, и перед ним лежали две аккуратные неравные стопки бумаг, лист перед ним, и он в нем что-то правил. Картина до боли напомнила Люциуса, только у того стол более темный, а листы бумаги светятся, как и у него, так что даже лампа не нужна. — Какое заклинание, — с искренним восхищением проговорил Гарри. — Сколько вижу, всегда восхищает. — Да, мне его показал мой давний друг, — ответил Дамблдор. — Мы оба любили читать и никогда не могли вовремя закончить. Как видишь, я узнал заклинание слишком поздно, потому и ношу очки. — А где его можно найти? — Гарри решил не показывать своего отношения. — Мне тоже уже поздно, но не хочу усугублять. — Боюсь, оно не записано ни в одном учебнике, — покачал головой директор. — Оно довольно сложное, тебе пока не по возрасту. А где ты его видел?       У Люциуса. Черт, не по возрасту, так может, оно слишком сильное? Ладно, Драко, прости. — Малфой так читает, — тоскливо вздохнул Гарри. — Но он мне никогда не скажет. — Твои отношения с мистером Малфоем не новы, — печально вздохнул Дамблдор. — Дети с эгоцентричным характером редко могут существовать в коллективе. Слизерин — комфортное место для таких, как мистер Малфой. Пожалуй, твой выбор факультета оказался столь же удачен, у тебя двое замечательных друзей. — Почему же двое, — возразил Гарри. — Я дружу еще с Невиллом и Лавандой. Луна мне тоже нравится, она еще маленькая, но все равно с ней здорово. — Хочу заметить, что ты показываешь великолепные результаты в этом году, — заметил директор, безошибочно достав из самой середины стопки какой-то лист. — Даже профессор Снейп поставил тебе «выше ожидаемого» за зимний экзамен. — Дело в очках, директор, — пояснил Поттер и коснулся пальцем дужки. Очки его были прямоугольными в довольно толстой оправе, чтобы не сломать и не разбить во время квиддича — в дальнейшем Гарри планировал носить такие, как у Люциуса, чтобы практически не были видны. — Да, я заметил, — Дамблдор пристально посмотрел на него: Гарри с лета растил волосы и теперь больше походил на Сириуса, чем на Джеймса, даже страшно становилось, до какой степени он выглядел по-блэковски. — Ты стал гораздо меньше похож на Джеймса, и потому Северус смог увидеть в тебе тебя, а не его. — Я имел в виду, я стал лучше видеть, — сделал вид, что не понял, Гарри. — Почему профессор занижал мне оценки из-за отца? Они что, враждовали? — Примерно как вы и мистер Малфой сейчас, — нехотя ответил директор. — Снейп был богатым и заносчивым? — продолжал расспрашивать Поттер, прекрасно зная, что не стал бы богач просить вассалитета. Да и фамилии Снейп среди влиятельных семей не встречалось, а вот Принц — очень даже. Бастард хотел принятия в род, без вассалитета Малфоям его никто и не слушал, Снейп лишился покровительства и шансов на легализацию, в результате последний Принц умер, разрушился замок, что был старше Хогвартса, и оборвался один из старейших родов Британии, род магов, считавшихся древней династией даже в Римской империи. — Скорее, наоборот, — мягко проговорил Дамблдор. — То есть мой отец был снобом, который издевается над другими из-за того, что те недостаточно знатные и богатые, — не отказал себе в удовольствии Гарри, но ожидаемого изумления на лице Дамблдора не увидел. Черт, он всего лишь вскрыл карты, дал понять, что знает о своем отце куда больше, чем следует. Надо срочно кое-что сделать, но сначала… — Я зачем пришел, директор, — он рассказал, Дамблдор внимательно выслушал. — Но что ты предлагаешь, Гарри? Я не могу отпустить гиппогрифа сам, но… — Не отпускайте, — радостно перебил Поттер. — Я все придумал. Вы свяжитесь с фермой, есть фермы, где выращивают гиппогрифов, пусть они его заберут! — Но Гарри, — несколько смешался директор. Гарри наблюдал за ним злорадно: не ожидал? Сам теперь разбирайся. Он нутром чуял, к чему хотел вывести Дамблдор: ты делай, что хочешь, а я на это глаза закрою. Нет уж. — Клювокрыл — взрослый гиппогриф, он… никогда не рос на ферме. Он не приживется в неволе. Спасти двоих мне не получится, и чтобы профессор Хагрид остался преподавателем… — Тогда мистер Малфой прав, — горько вздохнул Гарри. — Ну вы же понимаете, дикий гиппогриф. Я думал, он ручной, как Хагрид и говорил, и он сможет жить на ферме, но, видимо то, что Хагрид закончил только три курса, не дает ему понять, что это действительно опасно. Я мог бы отвязать и отпустить его, но он ведь прикормлен именно здесь, значит, в любом случае сюда вернется. Хагрид будет очень расстроен, если гиппогрифа убьют, а вы и не поможете.       Когда Гарри вышел из кабинета, у обоих осталось странное впечатление. Гарри сбила схожесть поведения Дамблдора и Люциуса, а директор недоумевал, в какой именно момент он пропустил такое кардинальное изменение в личности Гарри. И эта схожесть с Блэками… конечно, их считали вспыльчивыми и импульсивными, но именно из рода Блэк происходили Нарцисса, Андромеда и Регулус, только Сириус и Беллатрикс отличались взрывным нравом. Безусловно, среди них всегда были страстные натуры, но они умели подавлять это в себе, иначе не были бы потомственными слизеринцами. Хитрые и расчетливые, они знали, когда дать себе волю. Неужели… нет, у него же плохое зрение, какое было и у Джеймса. Но как похож на Блэка, даже волосы, всегда стоявшие торчком, оказывается, вьются, если дать им вырасти. У Джеймса Поттера мать из Блэков, но такое поразительное сходство вряд ли может проявиться через поколение, это же не Малфои. Неужели Лили была менее… правильной, чем всегда казалась?       Альбус Дамблдор не разбирался в женщинах. Они так и остались для него тайной, их мотивы, их поведение — он оправдывал свое непонимание женской логикой и женскими же чувствами, но на самом деле разгадка была проста: женщины его никогда не интересовали и не казались ему значимыми фигурами. Но если Лили смешала ему все карты, и это на самом деле сын Сириуса Блэка? Первая догадка пронзила его в больничном крыле. Сын Люциуса Малфоя, появления которого он с замиранием сердца ожидал в школе, был копией своей матери. Красивый мальчик, но директор облегченно выдохнул и сосредоточился на главной фигуре своей партии, не опасаясь собственного сердца больше, способного дрогнуть и сломать все собственные планы. Лучше погибнет один, чем умрет великая идея. В основе любой революции всегда жертва; как жаль, что тот, кто понимал Дамблдора, оказался настолько похожим, что им обоим на вершине, на пике революции не было достаточно места.       Он не хотел такой судьбы для мальчика. Гарри так искренне радовался попаданию в волшебный мир, так восторженно озирался, что щемило сердце — но директору не было жаль, он лишь отмечал, что это правильно. Героями не только рождаются, их специально выращивают, направляют и воспитывают правильно. Тот, кто должен пожертвовать собой ради свободного мира, которому не будут угрожать те, кто добровольно соглашается на оковы, не имеет права на личное счастье. Его счастье должно быть коллективным. Какой смысл в Гарри Поттере, который хочет свой дом, карьеру и понимает, что последний из рода не имеет права рисковать собой, пока не оставит наследников? А других подходящих сирот не было: тот же Невилл Лонгботтом, как выяснилось, не так уж и доступен — Августа, либералка до мозга костей, торжественно спалившая кодекс своего рода, тем не менее, в жертву любой борьбе внука бы не принесла.       Дамблдор не любил Гарри, как не любил и Джеймса. Он ко всем относился доброжелательно, такой уж он был человек, но многие воспринимали это как любовь. Гарри Поттеру доброжелательности было более чем достаточно. Когда он явился в Хогвартс, одного злобного взгляда Снейпа хватило, чтобы записать его во враги на веки вечные. Хагрид влюбил Гарри в себя тем, что принес ему подарок, который Гарри даже не смог попробовать, но сам факт подарка стал началом такой нужной дружбы. Теперь же Гарри обернул эту дружбу против самого Дамблдора, напомнив Регулуса, которого сам Слизнорт восторженно прозвал демагогом. Может, действительно Блэк? В тот момент, когда Гарри Поттер и Драко Малфой сидели друг напротив друга, глядя глаза в глаза, Дамблдор опешил: как Беллатрикс и Нарцисса, если бы родились мальчиками. Два типажа, свойственных семье Блэк, смотрели друг на друга.       Впрочем, даже если Гарри — последний из рода Блэк, а не Поттер, это ничего не изменит. За ним нет никого, и он все равно остается единственным способным уничтожить Волдеморта, когда тот возродится: так гласит пророчество. Единственное, что может помешать, это Сириус, но тут Дамблдор рассчитывал на Фаджа: что бы ни было написано в газетах, он не верил, что негибкий и трусоватый министр устроил срочный закрытый пересмотр дела, не пригласив никого из свидетелей, даже бывшего председателя Визенгамота. Да и с чего бы? Скорее всего, хитрость аврората, чтобы выманить Блэка наконец.