Гарри Поттер и Хранитель магии

      Альбус Дамблдор всегда превозносил любовь, потому что однажды почувствовал ее настоящую. Любовь, абстрактное понятие с книжных страниц, вдруг стало реальным, обрело личность и, скаля в широкой улыбке длинные зубы, назвалось Геллертом Гриндевальдом. Сердце Альбуса замерло и забилось только тогда, когда рукопожатие прекратилось, а новый знакомый повернулся к его брату, снова повторяя заветное: «Гриндевальд. Геллерт Гриндевальд. Можно называть меня Геллерт, но ни в коем случае не сокращать имя». Тогда Альбус уверился, что есть только она, она одна, настолько мощная сила, что он понял магловские религии, говорящие, что бог — это любовь. Отеческой любви он не знал сам, как и братской, потому ни во что ее не ставил, хотя признавал родительский инстинкт.       Пока в школе не появился Люциус Малфой. Его схожесть с Геллертом была настолько поразительной, что Альбус почувствовал страх и еще какое-то непонятное чувство, которое велело ему сделать все, чтобы этот ребенок чувствовал себя счастливым. Люциус мгновенно почувствовал вкус безнаказанности и вседозволенности, но его отвратительное поведение словно только радовало директора — ведь это так напоминало Геллерта! Люциус говорил с заметным немецким акцентом, его мать из любви к Гриндевальду воспитывали настоящей германской колдуньей, она училась на континенте, и Альбус не мог отделаться от ощущения, что этот ребенок родной не только Геллерту, но и ему самому. Он заочно ненавидел девочку, рожденную в богатейшей семье у сестры наследника. Сначала представлял себе какую-то извращенную картину будущей собственной семьи: а что, если Геллерт придет к нему с этой сестрой Абрахаса Малфоя, которую изгонит консервативная, непримиримая семья, и тогда ее ребенок будет словно их общим. Он непременно должен быть похож на Геллерта, а сестра Малфоя — он даже не помнил ее имени и не был уверен, что знал, в идеале должна бы умереть родами, оставив ребенка, который не будет нужен снобам Малфоям. Но Малфои… мало того, что они не прокляли забеременевшую вне брака девушку, так еще и принимали Геллерта, тот оказался первым, кто взял на руки родившуюся девочку, сам нарек ее именем, и пусть она не носила его фамилию, она всегда знала, чья она дочь. Альбус боялся встречи с этим ребенком, но зря: Малфои не выводили ее в свет, она училась на континенте, никто не знал, появляется ли она в Англии вообще, а потом уже грянул гром: Абрахас, дождавшись смерти сестры, женился на племяннице, которая младше его на двадцать с лишним лет. Дамблдор увидел ее на свадебном портрете и с облегчением выдохнул — типичные малфоевские фамильные черты, Абрахас и рядом с невестой выглядел как брат-близнец. Через довольно много лет по Лондону прошел слух — у лорда Малфоя родился наследник, но в древний мэнор приходили только соболезнования. Серебряный лорд надел вечный траур по горячо любимой супруге, которую сам растил, и отправил весточку в Нурменгард, чтобы сказать своему родственнику о том, что теперь у него есть внук и нет дочери.       Спустя одиннадцать лет Альбус ждал худшего, думал, что будет ловить какие-то схожие жесты, отдельные черты… но он оказался не готов к тому, что Люциус окажется копией Геллерта, а от Малфоев унаследует только серые холодные глаза. Альбус Дамблдор в какой-то момент забыл, что у Люциуса жив отец, и ссориться с ним не стоит. Абрахас испугался пристального внимания к наследнику и завел дружбу с набирающим силу Темным лордом, поднял своих вассалов. Такого не случалось последние лет сто, даже во время войны с Гриндевальдом откровенно симпатизировавший ему Малфой, проживавший, впрочем, в Британии и не совавшийся на континент, не пользовался правом сюзерена, хотя мэнор и был закрыт из соображений безопасности. Люциус вырвался из Хогвартса после четвертого курса, как джинн вырывается из бутылки: строгий пример отца и в противовес этому полная свобода в Хогвартсе сделали из наследника абсолютного психа, похлеще Сириуса Блэка, которого потом растили в школе по тому же принципу, но Люциус любил отца и, как и его дед, обладал стальной волей. Абрахас на три месяца заперся в мэноре со сходящим с ума наследником, выясняя все больше ужасных подробностей и объясняя, объясняя, объясняя. Именно тогда повылетали все витражи древнего магического дома, а Люциус, вспоминая все, сгорал от стыда и запоздалого понимания. Зачем, за что так с ним? Он ведь был ребенком, зачем ставить на нем психологические эксперименты?       Абрахас рассказал про Геллерта, даже нашел старые колдографии, на которых рыже-русый Альбус обнимал за талию высокого Геллерта в темно-бордовом камзоле старшекурсника Дурмстранга. Люциуса немедленно вывернуло прямо на мраморную лестницу: он вспомнил, как Дамблдор поймал его с Рудольфусом — в Малфое проснулась какая-то дикая сексуальность еще лет в тринадцать, потому он на рождественском балу на четвертом курсе легко споил пятикурсника Лестрейнджа, пытавшегося включать голову и держать себя в руках, и затащил его в пустой класс. Ничего серьезного не планировал поначалу, только поцелуи — очень уж хотелось, но Лестрейндж оказался до одури ласковым, и Люциус сам захмелел от одних его прикосновений, потому когда директор заглянул в класс, наследник Малфой, обняв Рудольфуса ногами за талию, сидел на парте, спустив полурасстегнутую рубашку на локти и вцепившись Лестрейнджу в рыжие встрепанные волосы, когда-то заплетенные в косу. Дамблдор их не ругал, хотя Лестрейндж мигом протрезвел от ужаса неизбежного, а Люциус живо представил себе, как отец отсекает его от рода и выгоняет жить к маглам. Рудольфус вылетел из класса пулей — он-то был почти одет, а Люциус трясущимися руками принялся застегивать многочисленные пуговицы под пристальным взглядом директора, которому в какой-то момент надоели его мучения, и он сделал это сам, а потом сел напротив белого до обморока Малфоя на соседнюю парту и принялся объяснять, что Абрахасу не доложит, ругать не будет, да и вообще любовь, Люциус, это прекрасное чувство, даже если его не поймут другие. То, что происходит между тобой и мистером Лестрейнджем, есть начало пути двух великих магов, чьи стремления схожи, а чувства не будут омрачены непониманием. Теперь-то, выслушав объяснения отца, Люциус понимал, кого в них с Рудольфусом видел Дамблдор: директор хотел сыграть в них свою с Геллертом несбывшуюся жизнь… Что ж, в одном он был прав: Люциус и Рудольфус мыслили одинаково. Следующим же Рождеством оба были помолвлены с сестрами Блэк и, глядя друг на друга, в упор не видели неловкости между собой, демонстративно подшучивая над своей возможной любовью.       От директора оба шарахались, но если Рудольфус просто вычеркнул его существование, то Люциус, начитавшись и наслушавшись от Абрахаса подробностей судьбы Геллерта Гриндевальда, сделал себя его врагом, не учитывая, что даже его дед, гораздо более великий маг, проиграл Альбусу Дамблдору. Люциус не воспользовался своими вассалами, как сделал его отец, он пошел более легким путем и нашел себе господина, который бросил вызов как Альбусу, так и его идеям. Если бы Малфой оказался на стороне света, если бы он привел туда и Лестрейнджа, а следовательно и его младшего брата, вера в консерваторов, ратующих за сохранение завесы, была бы подорвана и без решительных действий, но мальчики вернулись в Хогвартс, и Рудольфус до самого выпуска не расставался со старшей Блэк, а Люциус приглядывался к Андромеде и Нарциссе: ему прочили Андромеду, потому что Рабастану по возрасту больше подходила Нарцисса, но Люциус богаче, потому его мнение весило больше. Люциус дружил с Беллатрикс, пряча за дружбой ревность, и так убедительно играл, что сам себе поверил. Оставаясь наедине с Рудольфусом, они зачастую были подчеркнуто холодны, в то время как на людях, забавляясь, играли влюбленную пару, вызывая смех невест и друзей.       У Сириуса Блэка была слишком большая семья, чтобы его приверженность идеям глобализма что-то радикально изменила: Вальбурга Блэк настояла на передаче наследования младшему сыну и о старшем сама говорила презрительно. Поттеры никогда не были радикалами, но часто высказывались на тему необходимости модернизировать косный магический мир, и Розье, бывшие с ними в близком родстве, могли часами рассказывать о конфликтности энергий, на них ничего не действовало. Отец Джеймса уже не был полноценным сначала наследником, а потом главой рода, отказавшись стать артефактором и просто проживая на деньги своей семьи. По его стопам пошел и Джеймс, мечтавший стать аврором, но не сдавший экзамены сразу после школы, а второй раз просто не успевший на них пойти — его убили за день до первого собеседования. У сил света, то есть сторонников объединения миров магов и маглов, получилось создать из Поттеров фигуры героев и борцов за идеалы света — именно такая размытая формулировка, потому что Фадж, консерватором в магическом смысле этого слова никогда не бывший, не желал радикальных изменений общества, да и само общество подустало от стресса. Чтобы оставаться на вершине, приходилось приглушить пламя революции.       Альбус хотел бы спросить у Абрахаса, а потом у Люциуса, какого черта они ратуют за завесу, если Геллерт как раз мечтал разорвать ее и открыть существование волшебников, но понимал, что те, скорее всего, будут говорить о ранних идеях Гриндевальда, которыми и прикрывались все его нынешние сторонники: маги должны возглавлять мировое сообщество. Главы государств, организаций и корпораций должны быть магами. Маги должны приходить в мир маглов как хозяева, этакая мировая элита, природная аристократия. Завеса все равно сохраняется, только видоизменяется. Это уже потом, разочаровавшись, Геллерт решил, что если маглы не хотят отдавать добровольно главенство тем, кто сильнее, им стоит знать, с какой силой они имеют дело. Бедой Гриндевальда стало то, что он был больше революционером, чем магом и ученым. Абрахас, финансист по специальности и алхимик по призванию, штудировал магловские труды по физике и знал о природе конфликта энергий, изучал работы по пропаганде — и переписал всю идеологию Гриндевальда настолько, что даже Волдеморт искренне считал, что Геллерт был консерватором. Девиз «Магия превыше всего» интерпретировался теперь совершенно по-иному. Гриндевальд, которого знали Дамблдор и Абрахас, и Гриндевальд, созданный Абрахасом путем единоличного написания всех трудов о его мыслях и жизни, совпадали только именем. Все биографы Геллерта основывались на многочисленных жизнеописаниях Гриндевальда, не подозревая, что все они принадлежат перу одного автора. Сам Гриндевальд, которому в Нурменгард как-то доставили литературу о нем самом, смеялся так, что его тюремщики подумали, будто бывший Темный лорд наконец сошел с ума.       Гарри, выйдя из директорского кабинета, остановился на лестнице, обдумывая, что следует делать: испортить себе день окончательно или оттянуть неприятный разговор и вернуться сейчас в башню Гриффиндора. Решив, что нет смысла тратить два дня вместо одного на мерзкие обсуждения, Гарри Поттер решительно направился в подземелья.       На сей раз Гарри постучался, прежде чем открыть дверь в личные покои декана Слизерина, но Снейп глянул на него с той же неприязнью, как тогда, в последние дни своего второго года обучения в Хогвартсе, когда он ворвался к нему с известием о Малфое. Гарри кольнуло неприятное воспоминание, но он сжал зубы. — Я хотел бы поговорить с ва… — У вас есть собственный декан, — перебил Снейп. — Но… — Мистер Поттер, дверь прямо за вами. Избавьте меня от необходимости видеть вас. — Да, сэр. Я просто хотел попросить прощения. — За что же? — Снейп изволил поднять голову. — За ваше вопиющее невежество или полное отсутствие старания на моих уроках? — За кого, — поправил Гарри. — Господин директор рассказал мне кое-что о моем отце.       И тут ему стало страшно. Черный пронзительный взгляд вперился ему в глаза, и он машинально подумал по подсказке, вычитанной в одной из книг малфоевской библиотеки: «Не думай о снитче!» Тотчас блестящий мячик замельтешил перед его глазами, и Снейп разочарованно отвернулся. Поттер едва удержался от мысли напомнить ему о незаконности легиллименции, но подумал, что это выдаст его интерес к праву; рано еще кому-то знать об этом. — Что же рассказал вам директор, и почему вы пришли излить душу мне? — проговорил Снейп безразлично, подозревая, что Дамблдор наплел Поттеру о том, что они учились на одном курсе, и тот пришел порасспросить. Совсем нет инстинкта самосохранения, впрочем, он с Гриффиндора, о каком разумном подходе тут говорить. Хотя, зная отношения между Поттером и Драко, на его месте можно было бы сделать вывод, что не все однокурсники между собой в прекрасных отношениях. — Что вы не ладили, и мой отец вел себя с вами… как мой двоюродный брат вел себя со мной, — ответил Гарри. Лучше не сравнивать с Малфоем. — Я хотел бы сказать, что мне жаль. — Так скажите, — Северус вдруг почувствовал шальное веселье. Джеймс Поттер перевернулся бы в гробу, узнай он, что его сын просит за него прощения у его злейшего врага. — Мне жаль, — правильно уловил его настроение Гарри и глянул на декана Слизерина почти с усмешкой. — Я надеюсь, что между нами больше нет… долгов и разногласий, — скороговоркой закончил он, опустив взгляд, и выскочил за дверь, не дождавшись ответа.       Магическая формулировка, древняя, как первые законы. Снейп вцепился пальцами в подлокотник кресла, чувствуя, как магия обжигает запястье, разрушая один из невидимых браслетов, сковывающих руки.       Вы полны сюрпризов, мистер Поттер. Или правильно… наследник Поттер? Точно не Дамблдор просвещает мальчишку, может, Лонгботтом? Нет, как и не Уизли, те давно забыли о кодексах и правилах древних семей. Одумался Блэк, ушел под защиту своего рода, нашел крестника и теперь пытается воспитать Поттера? Не может быть: он не имеет права стать наследником и главой даже в условиях угрозы уничтожения рода Блэк, да и вряд ли он способен признать свою неправоту или, тем паче, неправоту директора Дамблдора. Кто, кто же? Определенно, не его змейки: Драко пережил то, что его отвергли, с трудом, а остальные не станут высовываться и просвещать недостойных, даже Нотт, считающийся среди слизеринцев самым мягким и обходительным. Значит, Райвенкло или Хаффлпафф, но Поттер ни с кем не общается с других факультетов, кроме Луны Лавгуд. Лавгуды — чистокровные, но кодекс соблюдают избирательно, да и по ним не скажешь, но научить правильным формулировкам Луна могла, факультет умников, как-никак. Но откуда Поттер узнал о долге жизни? Дамблдор скорее съел бы собственную бороду, чем признал хоть один грех за своей иконой. Кто мог рассказать, кто? В общих чертах знал только Люциус, но не мог же Поттер разговорить самого лорда Малфоя!       Или мог? Шляпа предлагала ему Слизерин, он отказался, но… что, если он настолько хитер, что не хотел показывать свое коварство и специально из-за этого попросился на самый неочевидный факультет? Ну да, Поттер на Слизерине — такого никто не ждал, это было бы бомбой покруче воскрешения Волдеморта. Вот он и поступил так, как от него ждали, а на самом деле у него свои тайные планы. Снейпа в жар бросило. Их всех ослепила видимость: истинный гриффиндорец, дружит с Уизли и маглорожденной, а сколько приключений было за эти два года, он чуть не поседел, еще и… так, нет, уже какие-то конспирологические теории. Луна ему объяснила, и лучше он так и будет думать, потому что если Поттер задумал что-то действительно значимое, то чем дольше на все это будут закрывать глаза, тем выше у него шанс на успех.       Всего одна клятва осталась, Снейп посмотрел на свои руки, где проявился один символ магического долга — обещание Дамблдору оберегать Гарри Джеймса Поттера, пока тот учится в школе. Волдеморт мертв, но Дамблдор не отпустил его, чтобы Северус опять не попросил протекции Малфоя и не исчез за границей. Он нужен был здесь, в Англии, где Дамблдор планировал построить утопию единых миров магов и маглов, но кто может помешать — иностранцы. Могущественные семьи континента, с которыми в родстве древние рода Британии. Это за Малфоями стоят Гриндевальды, которые и головы не смеют поднять, пока глава рода в тюрьме; его многочисленные племянники даже публикуются под псевдонимами. Но есть Паркинсоны и голландские иллюзионисты, мастера чар и трансфигурации, которые за любимую внучку превратят в колоду карт и разбросают ее по всему миру. Есть Забини и стоящие за ними итальянские отравители, говорят, девичьей фамилией мадам была Ружери, но это было столько браков назад, что она уже и не помнит. Нотты, три поколения назад признавшие наследником сына единственной дочери Магнуса Нотта, отдавшего ее замуж в Аравию, вообще от британцев сохранили только язык и фамилию, и вряд ли Дамблдор хочет, чтобы в какой-то момент у него под носом появились те, кто способен обрушить на обидчика песчаную бурю. Конечно, восточные маги редко покидают свои пещеры или дворцы, в зависимости от финансов, но ради любимого ребенка могут.       Дамблдор силен, и на стороне света немало могущественных колдунов, но бороться с древними семьями — все равно что дергать паутину акромантула. Потревожил одного — сбежался десяток племянников, три-четыре дяди, пять теток, одна из которых обязательно алхимик и отравитель, а дедушка-банкир, личный друг главы гоблинского клана, обрушил на тебя все кары небесные, и вот тебя уже хоронят, а ты даже не понял, кто стал причиной твоей гибели в этой толпе. Только такой взрыв, как падение Волдеморта, символа объединения всех этих кланов, мог потрясти, поколебать их власть, но теперь главы родов не совершали глупостей, не центрировались вокруг одной фигуры. И так слишком многие исчезли: Розье, Лестрейнджи, Прюэтты, Трэверсы, Блэки, Принцы — это лишь те, кто приходят в голову сразу, а сколько их на самом деле! Не все древние входят в список священных семей, но они стерты, исчезли. И если Поттер хочет попробовать спасти свой род, а не сражаться за все хорошее против всего плохого, то кто он, чтобы его останавливать? К тому же сын-консерватор в одном ряду с Малфоями, Паркинсонами и Ноттами — что это, как не месть Джеймсу Поттеру, либералу до мозга костей?       Снейп развалился в кресле и призвал себе огневиски. Надо же, он желает удачи Поттеру; слишком уж достали его игрища Дамблдора. Он думал, надо будет защищать мальчика, но оказалось, надо о нем забывать, пока он не на глазах, а когда он рядом, устраивать ему полосы препятствий и ни в коем случае не предостерегать идиота, позволяя ему лезть в пекло. Формулировка клятвы давала неслабые откаты, из-за чего Северус глушил боль зельями и алкоголем, но на все аргументы Дамблдор только твердил, что не стоит воспринимать все так серьезно. Ведь все делается мальчику на благо — но магии-то этого не объяснишь! Именно поэтому Волдеморт культивировал в своих последователях ценность метки, что пытался разобраться в природе магии, даже медитировал одно время, пытаясь понять и познать то, что чистокровные впитывали с молоком матери. Дамблдор относился к клятвам легкомысленно, трактуя их по-своему, потому даже прямые нарушения обязанностей директора сносились им легко; впрочем, многие чистокровные, помнящие свои кодексы и древнюю историю, ехидно ждали грандиозного падения: магия всегда найдет способ наказать. Но Снейп — не Дамблдор, он до сих пор чувствовал обязательства даже по отношению к Малфою и его сыну, хотя больше не являлся вассалом его рода. Поттер освободил его. Поттер! Кто бы мог подумать?