Гарри Поттер и Хранитель магии

      Спустя неделю, выходя из подземелий — Снейп еще вызывал его по поводу оформления публикации в «Мире исцеленном», Гарри увидел несчастного Драко, который тащил футляр от коллекционной метлы в сторону совятни. Сов семь придется брать, не меньше. — Отправь с домовиком, — предложил Гарри по-немецки, надеясь, что никто, кроме Драко, не знает этот язык. — Без твоих советов обойдусь! Это все из-за тебя! — Как Сириус? — Гарри знал, что возражать бесполезно, и решил сменить тему. Наверняка Драко уже отписалась Нарцисса, даже если Люциус сам еще не сменил гнев на милость. Впрочем, в мэноре было замечательное правило: после наказания и просьбы о прощении никто не вспоминает о провинности. Когда Гарри понял закономерность и выяснил, что наказание словно нейтрализует проступок, в нем перестало все восставать против извинений. — А почему сам у папы не спросишь? — окрысился Драко. — Стыдно, да? Стыдно? Это потому что ты во всем виноват. — Так как Сириус? — настойчиво повторил Гарри.       Сириус готовился морально целую неделю, отмокал в ванне с зельями, отъедался, читал газеты, свод законов, постановления министра, но все равно замешкался перед дверями Министерства магии, вцепился в руку Нарциссы, которая сопровождала его, чтобы создать видимость того, что заинтересованная сторона — вовсе не Люциус, и несколько минут не мог двинуться с места. Нарцисса ласково уговаривала его, как маленького, гладила по плечу, потом завела в лифт и отправилась с ним на нужный этаж. Руфус Скримджер встретил их, и Блэк едва не сбежал — снова удержала Нарцисса, уговаривая и успокаивая, завела в кабинет, где ожидал сам Корнелиус Фадж, желто-бледный и несколько трясущийся: он боялся, что Нарцисса начнет требовать компенсаций, но Люциус играл в долгую — денег от Министерства много все равно не получить, а благодарность министра и лордов Визенгамота, обрекших невиновного, стоит гораздо больше. Все подписи были проставлены, все документы оформлены; Сириус дрожащей рукой написал свою фамилию, заверил магией — и стал свободным человеком, полностью восстановленным в правах. Но сразу после этого он оказался заперт в собственном доме на Гриммо, а Нарцисса положила перед ним бумагу, в которой говорилось о его недееспособности — Люциус оформил ее в Мунго у Монтегю на всякий случай, чтобы у Сириуса не было никаких прав на Гарри; о вассалитете он, несмотря на Непреложный обет, говорить не стал, ограничившись объяснением, что забрал Гарри из ужасной приемной семьи, как только узнал о печальном существовании ребенка — все же он родственник, а Малфои не из тех, кто забывает о подобных связях. Ну да, подумал Сириус тогда. Малфои и Блэку помогут, и Лестрейнджа не забудут. И почти не удивился, когда узнал о том, что по результатам пересмотра дела Лестрейнджей Рабастан оказался на свободе.       Рабастан учился вместе с ним, хотя и был на год старше. Но исключенный со второго курса, он восстановился, потеряв курс, и потому Сириус знал его неплохо. Лестрейндж-младший был из тех, про кого говорят «цветы на могилах родителей»; пожалуй, он был даже безумнее Беллатрикс, даже она его одергивала порой. Рабастан должен был жениться на Нарциссе, хотя та была его старше, а когда Нарциссу выбрал себе Люциус, его быстро обручили с Андромедой, разница в возрасте с которой оказалась еще значительнее. Рабастан не придавал значения ни помолвке, ни ее расторжению. — Ты не злишься на Рабастана? — спросил Сириус, когда Нарцисса в очередной раз пришла к нему в дом, чтобы навестить и расспросить домовика, принимает ли он все необходимые после Азкабана зелья. — За что? — спросила Нарцисса холодно. — Он ведь чуть твоим женихом не стал. И я помню, как он говорил о вашей… потенциальной семейной жизни.       Нарцисса изобразила презрительную гримаску и поскорее сменила тему. Она никогда не злилась на младшего, хотя его речи часто выходили за рамки приличия, гораздо большим злом для ее семьи оставался старший Лестрейндж, один из лучших друзей ее мужа, осужденный пожизненно вместе с женой, но все равно тревожащий ее с Люциусом брак.       Чтобы принять вассальную клятву у Рабастана, младшего брата, Люциусу нужно было позволение Рудольфуса, главы рода Лестрейндж, который уже тринадцать лет сидел в Азкабане и давно потерял рассудок; кто-то подозревал, что задолго до заключения. Нарцисса сопровождала Люциуса на беседу в Азкабан, надеялась повидаться с сестрой, но ей не позволили. Зато Рудольфуса привели в порядок и позволили Люциусу встретиться с ним наедине в отдельной комнате; за внушительную сумму Лестрейнджу позволили принять теплую ванну и переодеться — Люциус устроил сцену, заявив, что не будет общаться с грязным уголовником, а Малфой был одним из спонсоров Азкабана, благодаря которому там и процветала политика продажи приемлемых условий содержания, потому к нему и его требованиям прислушивались. Благодаря Люциусу авроры, служившие в Азкабане, сколачивали целые состояния: для мага не так уж и сложно каждый день накладывать на определенных заключенных согревающие чары и выдавать по два-три комплекта одежды вместо одного. Впрочем, супруги Лестрейндж считались худшими, и даже деньги не спасали.       Некоторые авроры помнили и самого Люциуса, сидевшего в тюрьме целый месяц, и встретили его как доброго друга, спросили, не хочет ли он посмотреть на свою камеру — Люциус подумал, что это странно: как можно хотеть чего-то подобного? Он так счастлив, что больше не находится в ней, что и вспоминать не хочется. Но отшутился и, сказав, что ограничен временем, попросил скорее дать ему увидеться с Рудольфусом.       У него сразу же забрали палочку, хотя Лестрейндж и так уже находился под воздействием всех блокаторов, даже стихийная магия была ему неподвластна. Когда Люциуса принесли в комнату для встреч — туда запрещено было проносить какие-либо артефакты, и кресло подпало под список, Рудольфус расхохотался до слез. Люциуса усадили на кушетку, и он несколько минут просто молча наблюдал, говоря себе, что Рудольфус теперь выглядит вот так. Медные волосы укрывали его до локтей, ни проблеска седины, но лицо заострилось, как у покойника, а рот стал похож на прорезанную длинную щель. Лестрейндж прошелся по всей комнате, наслаждаясь длинными цепями, его, опасаясь, все время приковывали к стене так, что он не мог отойти от нее и на полметра, а спать был вынужден с поднятой рукой, потом уселся рядом с Малфоем, положил холодную ладонь ему на колено. — Ты ведь согласен, — проследив за ним взглядом, констатировал Люциус. — Уолли передал тебе мое письмо. Басти будет на свободе, я за ним присмотрю, женю его, когда он станет более-менее адекватным, Драко вырастит его наследника, если жена окажется неподходящей. Что ты хочешь от меня, почему не дал согласие письменно? — Тепло, — ответил Лестрейндж, гладя ноги Малфоя уже обеими ладонями, разводя его колени шире. — Хочу. — Меня? — спросил Люциус равнодушно, хотя у него появилось слабое ложное ощущение, что он чувствует его ледяные прикосновения. — Я ничего не чувствую, Руди. Совсем ничего. — Хочу тепло, — повторил Рудольфус, притягивая его к себе ближе и обнимая за талию. Люциус хотел сказать, что сейчас-то чувствует, но не стал. — От тебя.       Малфой положил руки ему на плечи, чувствуя, как ледяные пальцы пробираются под рубашку, гладят поясницу, живот. Он знал, что сейчас будет, и старался не думать о том, что в Азкабане у заключенных гниют зубы, чтобы его не стошнило. Рудольфус поцеловал его, и Малфой ответил, отстраненно думая про себя, сможет ли он потом перебить этот горький болезненный привкус во рту. В этом практически не было ничего эротического, потому что Лестрейндж не был способен на чувства, а Люциус — на чувства по отношению к Лестрейнджу. Он не мог любить что-то несовершенное, и потому был благодарен Нарциссе, которая любила несовершенного теперь его самого. Отголосок чувственности давали лишь воспоминания о том времени, когда Рудольфус и Люциус, проверяя друг друга и себя, смотрели, как далеко могут зайти: Люциус закатывал рукава, чтобы не зацепить запонками, и, целуя, запускал пальцы в длинные волосы Лестрейнджа, считая про себя, когда тот вырвется. Рудольфус в квиддичной раздевалке валил Малфоя на живот на скамью и, устроившись между его разведенных ног, разминал ему мышцы шеи после тренировки; обоих трясло от близости и недосказанности, но поглядывая друг на друга, они не решались зайти дальше двусмысленностей, придумывая оправдания всему. Даже тот момент, когда в душе Рудольфус словно случайно прижал голого и мокрого Люциуса к холодной стене всем телом, жарко выдохнул ему в рот и не отпускал минут пять, наслаждаясь тем, как Малфой несильно царапает ногтями его поясницу и грудь, считался у них событием из разряда «поскользнулся и случайно врезался». В тех почти детских играх, какими их сейчас считал Малфой, было в разы больше секса, чем в осознанных прикосновениях и глубоких поцелуях в переговорной Азкабана. — Сделай мне больно, — попросил Рудольфус, и Люциус послушно укусил его за нижнюю губу, потом оставил след зубов на шее, оттянув воротник тюремной одежды, на плече, над узором ритуальной татуировки. Он всегда кусался, Нарцисса едва его отучила, потому на пятом курсе Рудольфус ходил в таком виде, словно его собаками травили: Малфой мог укусить просто так, заигравшись, внезапно захотеть привлечь внимание и потому впиться зубами в предплечье, в шею. Рудольфус был его противоположностью, но к подобному отношению привык, благо потом Беллатрикс обеспечивала ему боль в достаточном объеме. Руди прерывисто вздохнул и снова наклонился за поцелуем. — Напиши Басти, пусть даст мне клятву, — шепнул Люциус и медленно, сладко провел языком по прохладным губам Лестрейнджа, но уже не таким ледяным, как в самом начале. Рудольфус согрелся хоть немного, даже глаза у него стали более ясные. — Конечно, дорогой, — Лестрейндж обнял его, притянув к себе вплотную и уложив его голову на свое плечо. Люциусу было неудобно, но он терпел и старательно расслаблялся, чтобы Руди не почувствовал его сопротивления. — Ты всегда добиваешься чего хочешь, — добавил он. — Ты хотел себе Лестрейнджа и получил. — Рабастан никогда не заменит мне тебя, — жестко ответил Люциус, подняв голову и вцепившись Рудольфусу в волосы давним жестом, и продолжил. — Ни в каком смысле. Он маленький и глупый. Он для меня навсегда твой брат и теперь мой вассал.       Малфои имеют дело только со свободными, добавил он про себя.       Когда Люциус вновь появился в том помещении, где его ожидала Нарцисса, она удивилась тому, насколько ее супруг кажется помолодевшим из-за простого румянца. Всегда бледное лицо лорда Малфоя казалось вдохновенным и юным, глаза шально косили; когда-то один из братьев Блэк оговорился при дочери, что не хотел бы Люциуса в зятья, слишком уж он… импульсивен. Совсем как Рудольфус Лестрейндж. Блэки мрачно посмотрели друг на друга, потом заметили Нарциссу и разошлись, не вымолвив больше ни слова. Кажется, Орион и Сигнус Блэк знали что-то, о чем не было известно самой Нарциссе, но теперь леди Малфой с непонятной обидой следила за тем, как задумчивый Люциус, поджав припухшие и покрасневшие губы, кутается в накидку, прячет шею и запястья в коротком черном меху; щеки и кончики ушей у него горят. Это Рудольфусу было мало и недостаточно тепла, а Люциус плавился от собственного жара, искал его прохладных прикосновений, любя до потери пульса того Рудольфуса, что был до пресловутого рождественского бала, себя четырнадцатилетнего и первую любовь, такую далекую, что кажется, она произошла не с ними. — Рудольфус был твоим любовником? — спокойно спросила Нарцисса, как только они оказались во внутреннем дворе мэнора, и добавила. — Сейчас мы любим друг друга, и мне все равно, кто был до меня.       Люциус поднял на нее блестящие глаза и неожиданно улыбнулся: — Ты ревнуешь! — сказал он с радостью и гордостью. — Вовсе и нет! — возразила Нарцисса, радуясь тому, что он выпал из своей задумчивости, которая говорила о том, что во время беседы с Рудольфусом произошло что-то значимое. — Мне просто интересно. — Маленькая развратница, — с удовольствием ответил Малфой, хитро прищурившись. — Хочешь разузнать пикантные подробности про личную жизнь собственного мужа. Тебе не стыдно? Еще про любовниц моих спроси. — Знаю я всех твоих любовниц, — фыркнула Нарцисса. — Приелось уже. Давай про любовников, это интереснее. Лестрейндж? Один, оба? Не потому ли ты вытаскиваешь Басти из Азкабана? — Нет, — с притворной грустью вздохнул Люциус и тотчас игриво подмигнул жене. — Но не могу сказать, что меня этот факт никогда не расстраивал. Ни разу после нашей помолвки, это верно, но до… Рудольфус в качестве трофея был бы… почетен. Все твоя сестра, отбила у меня потенциального парня. Вот как она могла так со мной поступить, мы ведь с ней дружили. — Мой отец тебя подозревал, — уже легко улыбнулась Нарцисса, сердце которой успокоилось совершенно. Люциус не смеется над тем, что для него действительно важно; даже если у него и было что-то с Руди, то это осталось в прошлом. Нарцисса видела его мельком, когда его отводили в камеру: Лестрейндж, всегда красивый и яркий, выглядел отвратительно больным душевно и физически. Леди Малфой знала, что ее муж эстет, уделяющий внешности огромное значение; это не всегда легко, и ей приходилось всегда выглядеть безупречно, но сейчас она была безумно рада этой его особенности. — И если я маленькая развратница, то ты старый извращенец.       Люциус мгновенно запустил в нее заклинанием, и вокруг ее лица немедленно закружились теплые яркие искры, Нарцисса, смеясь, отгоняла их рукой. Она в детстве подшучивала над Люциусом, когда он высокомерно говорил, что маленькие с ним играть не будут, а она в ответ заявляла, что он старше, потому умрет раньше нее. Всегда, когда они шутливо ссорились, даже когда уже Драко родился, Люциус запускал в нее каким-нибудь простеньким зрелищным заклинанием и трусливо убегал, пока она с поистине блэковскими проклятиями пыталась догнать его на каблуках. Теперь догонялки прекратились, но шутки остались. За разноцветными искрами Люциус прятал стыд: Сигнус однажды застал их с Рудольфусом.       Они все гостили в огромном поместье Блэков, которому не чета дом на Гриммо, и Люциус с Рудольфусом вместе закрылись в ванной, утонули по плечи в густой горячей пене и молча сидели сначала напротив друг друга, потом словно случайно пододвигаясь все ближе и ближе. В общем, когда Сигнус, решив, что кто-то из детей мог захлебнуться, открыл дверь, они шарахнулись друг от друга, краснея так, что и слов никаких было не надо. Люциус выдернул руки из воды, пытаясь перехватить запястье Сигнуса, который схватил его за ухо, но Блэк прошипел, что он не желает ни чтобы он к нему прикасался, ни знать, что он там трогал за минуту до этого. Рудольфус от стыда чуть не утопился, хотя они тогда так и не решились, только гладя друг друга по спинам и плечам, Сигнус вошел как раз в тот момент, когда Люциус решительно опустил руки вниз, скользя под горячей водой по бокам Лестрейнджа.       Все переменилось; после бала, еще одного семестра и лета Люциус предстал перед Сигнусом совершенно другим человеком, предпочитающим общество женщин, а за Рудольфусом пристально следили уже по другой причине: юная мисс Блэк прочитала слишком много литературы из библиотеки Блэков, и ей не терпелось опробовать теоретические знания на практике. А Рудольфус разве откажет леди, к тому же собственной невесте? Беллатрикс держали в строгости, обещали в случае потери девственности до свадьбы отдать замуж за старика, которому нужна красавица без приданого, благо таких немало; но в случае потери по вине жениха правила были не столь строги. Сигнус и Орион долго наблюдали за Люциусом и Лестрейнджем и пришли к выводу, что юноши перебесились, но Люциусу до сих пор было неприятно вспоминать, как тесть его поймал, он даже с некоторым облегчением воспринял новость о его смерти. Теперь Нарцисса точно не узнает.       Рабастан Лестрейндж появился в Малфой-мэноре и, принеся клятву вассала, сразу привнес смятение в размеренную жизнь Малфоев. После Азкабана он плохо спал и бродил по ночам. Мог усесться в кресло Люциуса и попробовать на нем покататься, не раз и не два супруги Малфой просыпались оттого, что Рабастан, нарушив запрет Люциуса на появление в своей галерее, садился возле их кровати и смотрел, как они спят, взломав все защиты, которыми Малфой ограждал свои покои. Когда Люциус, измотанный подобным поведением, спросил его, в чем причина такого ужасного поведения, Рабастан легко ответил, что они такие милые и спокойные, что он сам успокаивается рядом с ними. Они умеют спать, это так здорово! Можно он будет спать с ними?       Люциус подумал, что, вероятно, лучше будет отправить Рабастана в поместье Лестрейнджей как можно скорее, но тут же разочарованно закрыл глаза. Нет. Не получится. Рабастан потенциально опасен, а здесь домовики ему не подчиняются, оружие заперто, да и надо как-то социализировать лорда Лестрейнджа. Нарцисса в этом деле незаменимый человек, даже Блэк уже разговаривает нормально, не перекидывается в собаку каждые пять минут и не орет о непогрешимости Дамблдора. А он сам в жизни не отпустит жену одну в дом наследника рода воинов, повзрослевшего в Азкабане и потому совершенно потерявшего связь с реальностью. Рабастан их любил, в этом не было сомнений, но в какие формы может вылиться его любовь, Люциус боялся даже представить. Как и то, что начнет твориться в мэноре, когда прибудут дети.       Дети. Когда он начал объединять их для себя?       Сириус и Рабастан не поладили. Единственная их встреча, а именно званый обед, на котором присутствовали Блэк, Лестрейндж и спасший мэнор от разрушения Макнейр, сумевший вовремя растащить спорщиков, уже успевших схватиться за палочки, стала последним днем, когда Малфой позволил своим «сидельцам» пользоваться палочками. Рабастан искренне считал, что тот факт, что Сириус отсидел ни за что, безумно смешон, с чем мистер Блэк оказался категорически не согласен. Сириус провел больше времени на свободе, потому оказался более адекватен, Рабастан же вел себя как ребенок лет десяти, дразнился и смеялся, а к Люциусу относился, как раньше к Рудольфусу: капризничал и строптивился, но в случае малейшей угрозы бежал под защиту старшего. Это было бы мило, Люциус был бы даже рад такому поведению… будь ему действительно десять. Рабастану было тридцать, и взрослеть он не собирался.