Гарри Поттер и Хранитель магии

— Что-то не так? — Нет, ничего, — тихо сказал Гарри. Он снова посмотрел на пергамент, поднес к нему перо второй раз и незаметно вынул из кармана зачарованный клочок пергамента и, сцепив зубы, написал: «Помоги. Амбридж» — и с ненавистью уставился на свою руку, на которой растворялась ненавистная фамилия, подумал и дописал: «Драко».       Вот теперь куда лучше. На пергаменте проявился ответ: «Иду уже!», и Гарри спрятал записку обратно, наклонился, имитируя письмо. Вот раздались знакомые шаги и уверенный стук в дверь; Гарри, все еще дергающийся от резких звуков — жизнь в мэноре не избавила его от этого, случайно резко полоснул кончиком пера по пергаменту и пропорол себе кожу, брызнула кровь, Амбридж дернулась к нему, и в тот же миг Малфой рванул дверь: — Профессор, меня… это что? Это кровь?! — и начался цирк.       Драко осел на пол в картинном обмороке; Гарри вскочил, отпечатав окровавленную руку на парте и пергаменте; Амбридж заметалась, но в комнату, заслышав шум, заглянула Панси, которая явно пришла с Драко в качестве моральной поддержки, увидела Малфоя на полу, завизжала, выскочила в коридор и крикнула, чтобы позвали срочно профессора Снейпа, Драко плохо!       Кто-то из старшекурсников отправил патронуса, и Снейп появился через мгновение, аккуратно усадил Драко на стул, мельком глянул на Гарри, заявил, что ему некогда возиться с гриффиндорцами, у них вообще-то есть свой декан, и, не ожидая ни секунды, не давая Амбридж возможности возразить, отправил свою косулю — Гарри летом узнал, что это лань, но не смог отвязаться — к Макгонагалл. Та, явившись и узрев Гарри и его руку, повертела в пальцах перо и заявила Гарри, воинственно сверкая очками, что отныне все назначенные Амбридж отработки он проводит у нее. Гарри спохватился и, выхватив палочку, во всеуслышание наложил немецкое заклятие запрета использования своей крови в каком-либо ритуале — на Амбридж было страшно смотреть. — Вы говорите по-немецки, мистер Поттер? — Это тоже запрещено? — окрысился Гарри. Бледный Драко увидел кровавый отпечаток на парте рядом с собой, застонал и снова упал на Снейпа, спрятав лицо в его мантии, а потом еще и обнял за шею, как в детстве. Снейп стоически терпел, но Гарри так и не увидел, пойдет Драко в подземелья сам или доиграет роль, и его понесут на ручках. Макнейр в мэноре, перекинув вопящего Драко через шею, как викинг добычу, мог пронести его через весь парк, но Снейп не отличался такой же силой. Макгонагалл крепко взяла Гарри за плечо и вывела из кабинета. — Идите в гостиную факультета, — сказала декан. — Завтра в то же время в моем кабинете, у вас ведь отработка, Поттер. Покажу вам несколько щитов, — она чуть улыбнулась, и у Гарри полегчало на душе.       В башню Гриффиндора он конечно же не пошел, а сразу направился на восьмой этаж и через несколько мгновений уже слетал вниз к скелету василиска, оставил метлу у галереи и, дойдя до теперь жилой комнаты, с удивлением заметил, что там теперь есть столик, ковер на полу, а в углу стоит низкий диванчик в восточном стиле с золотой бахромой, вычурный и аляповато смотрящийся в этой обстановке. Наверное, Драко пришел сюда, когда он сам был на рунах, Малфою их преподавали еще в детстве, потому он на втором курсе сдал экзамен по продвинутому курсу и не тратил время, или после, когда он шел на отработку; Драко достал из Выручай-комнаты еще мебели и… Гарри повертел в руках чернильницу, стоявшую на столе, тронул пальцем перья, стопку чистых пергаментов. Да Малфой просто талант создавать безвкусный, но потрясающе уютный интерьер! Еще и комод какой-то резной раздобыл, наверное, уменьшил и принес. Гарри открыл ящик, заглянул — там лежали полотенца, чистые, практически стерильные, аж хрустящие, а в другом — аккуратно сложенная мантия-невидимка. Светильники теперь крепились на стены какой-то неведомой хозяйственной магией, и Гарри, разглядывая и удивляясь все новым деталям, развернул один из пледов и улегся в нем на диван. — Зачем ты написал мое имя? — раздался холодноватый голос от входа. Гарри даже головы не повернул, только пожал плечом. — Двигайся, — велел Драко и растянулся рядом, забрался под плед, потом раздраженно скинул его на Гарри и призвал себе другой, укрылся им. — Тебе было больно, — продолжил он. — Мне Северус рассказал про эти перья, вообще-то они для контрактов. — Я наложил то запрещающее на немецком про кровь, — сонно ответил Гарри, утыкаясь ему в плечо. — Я не про это, — голос смягчился; Драко перебрал пальцами его волосы и закинул руку за голову. — Ты написал мое имя. Зачем? — Чтобы не было Амбридж, — отозвался Гарри и передернулся. — А ты был.       Драко несколько мгновений разглядывал его лицо, не зная, что и сказать. Он воспринимал их отношения как что-то ничего не значащее, то есть значащее, но это всего лишь дружба, пусть и несколько… необычная. Он не хотел думать о том, что рано или поздно они разойдутся, станут холоднее друг с другом, но всегда знал, что так и будет; впрочем, это подстегивало его жить одним днем. У него никогда не было отношений, даже влюбленностей, но сказать, что Поттер стал его первой любовью… Он не хотел облекать происходящее между ними в слова, но теперь отчего-то был уверен, что Гарри именно так все и воспринимает. Он знал, что Гарри тоже никогда ни с кем не встречался и влюблен не был. Так что, он — первая любовь? Даже льстит.       И возлагает какую-то сумасшедшую ответственность. Драко вздохнул и лег на подушку, не отрывая взгляда от закрытых глаз Гарри. Он считал себя умнее, намного умнее Поттера, хотя бы потому, что тот думает только последние два года, а до этого был словно во сне разума, он знал, заигрываться нельзя. Отец сказал, что любви человеку дается ограниченное количество, если он бездумно растрачивает ее, потом ее не хватит, когда будет действительно нужно. Нарцисса не растратила свое количество любви, потому что у нее только муж и сын и нет никаких историй в прошлом; сам Люциус любит только свою семью; у Абрахаса была только одна жена, хотя он овдовел во вполне молодом возрасте, меньше пятидесяти лет; лорд Лестрейндж в таком же женился в третий или четвертый раз. Для Малфоев семья — высочайшая ценность, и преступно отнимать какую-то часть любви у будущей супруги. Счастливая семья — немалый шаг на пути к благополучию и благосостоянию, сложно оценить это по достоинству, когда уже обладаешь подобным, но посмотри на Уизли, разве они могут сравниться с Малфоями? А ведь древняя семья. Нет, и здесь уже не вина, а беда; отход от принципа главенства семьи в системе приоритетов есть болезнь, которая приводит дом в запустение, а семью к позору. Драко знал, что его любовь, его сердце будет принадлежать девушке, которую они с отцом выберут, и его детям; потому и нельзя влюбляться. Серьезная беседа произошла летом перед четвертым курсом; Люциус обожал своего ребенка, но не закрывал глаза на реальные и потенциальные его пороки, как бы они с Нарциссой его ни воспитывали, Малфой не мог не предполагать, что Драко пойдет в него и, несмотря на юный возраст, натворит дел, которые потом будут эхом преследовать его всю оставшуюся жизнь. Детский период ревности, когда Драко заявил Люциусу, что когда он вырастет, а сам Люциус умрет, он женится на Нарциссе, глава рода воспринял без веселья, традиционного для таких наивных деклараций о намерениях: Малфои практиковали инцест и вертикальный, и никуда не деться от истории семьи и гобелена, запутанного, как паутина акромантула. У Драко это оказалось естественным детским желанием, потом он о нем и не вспоминал; он спал в кровати родителей только потому, что у него были кошмары, преодолев первую ревность, любил обоих одинаково сильно. Люциус выдохнул и с ужасом стал ждать двенадцати-тринадцати лет. Он твердо намеревался сделать так, чтобы Драко не повзрослел раньше времени, занимал его подготовкой к академии, спортом, окружал только проверенными людьми, ограждая от ровесников любого пола. Драко вырос настоящим чертенком, добавившим Люциусу немало седых волос, но Северус, с содроганием вспоминавший все то, что творил в Хогвартсе Люциус, уверял, что Драко просто порядочная скотина, но это все, чем он пошел в своего отца; его злобные выходки совершенно платонические, дружба с Ноттом ограничивается хождением за ручку, да и то Драко отбивается, это Теодор привык к тактильному общению. Драко вообще не любил прикосновения, как Нарцисса раньше, стеснялся девочек, как положено в его возрасте, с мальчиками играл в обычные детские игры, о которых было написано в книгах по психологии, и ничем не напоминал Люциусу его самого. Появление Поттера в мэноре прошло практически безболезненно, в тринадцать же сам Люциус уже развернулся во всей красе: Драко инстинктивно охранял свою территорию, но к Гарри относился гораздо лучше, чем Люциус ожидал. Следивший за ними Макнейр докладывал о том, что «эти черти» носятся по всему парку и лесу и «привязал бы ты их лучше», ведь убьются и не заметят. Каждый вечер Малфой спрашивал, как у Гарри дела с Драко — тот не жаловался, охотно все рассказывал. Драко был нормален, и Люциус снова облегченно выдохнул. Подростковый возраст у Драко начался как по часам: четырнадцать лет, стоило Поттеру отправился к Уизли, как Драко закатил первый скандал с хлопаньем дверьми, запиранием своего этажа заклинаниями и демонстративным молчанием в течение суток. Перед матчем отец с сыном помирились, Драко даже извинился; Люциус на его месте и сам бы извинился — когда гневается глава рода, древний дом отражает его чувства; веселая у Драко была ночь. Несмотря на периодические ссоры, отношения у Драко с отцом были доверительные, хотя обычно беседы о девочках проводила Нарцисса, Люциус всегда был в курсе. Драко сам завел с ним разговор после возвращения с матча; они лежали в библиотеке на диване, и Драко, как в детстве, устроился у Люциуса под боком, вцепившись в его свитер: первый признак нервозности. Люциус постарался объяснить как можно образнее, знал, что Драко лучше почувствует смысл, чем поймет конкретные слова, но некоторые вещи проговорил чуть ли не по пунктам. Спать он ему ни с кем не запрещал при двух условиях: никаких детей и никаких чувств. Влюбляешься — и если это не потенциальная леди Малфой, то изволь сам разрывать эти неестественные привязанности. Драко знал, что тратить себя нельзя, но ничего не мог с собой поделать. Он оставил себе возможность побега прошлым летом, но оказался здесь, и словно остались там, за пределами Тайной комнаты, его титул, обязанности и ожидания отца. Наследник Малфой был там, а здесь отдыхал от него он сам. Драко. Даже без фамилии.       Драко почувствовал, что засыпает, поцеловал руку Гарри и закрыл глаза, обняв его, чтобы не свалиться во сне. Тайная комната Салазара Слизерина, ставшая убежищем Избранного и наследника двух опаснейших родов Британии, погрузилась во тьму. — Гарри, так нельзя, — внезапно уверенно сказал Рон за завтраком, отложив ложку. — Как нельзя? — посмотрела на него Гермиона. — Гарри не ночует в спальне, — наябедничал Рон, и Гарри от возмущения рот раскрыл. — Ты предатель! — Почему, Гарри? — с тревогой посмотрела на него Гермиона и сама себе ответила. — Это из-за Симуса, да? Хочешь, я с ним поговорю, я так поговорю, что он будет спать на коврике у двери! — Не сомневаюсь, — пробормотал Поттер, поглядывая на стол Слизерина. Драко с выражением крайнего отвращения на физиономии смотрел на Амбридж. Ну вот, стоило ей появиться, как Дамблдор резко перестал быть худшим.       Сонный Малфой в мятой рубашке, из кровати шипящий на светильник, был лучшим пробуждением Гарри за всю его жизнь. — Он меня не слушается! — Драко заметил, что Гарри смотрит на него и улыбается, и возмущенно толкнул его в бок. — Видимо, он считает, что ты спишь и говоришь во сне, — предположил Гарри. — Попробуй встать.       Драко с проклятием встал, а Гарри поскорее залез с головой под плед, потому что так злобно «я люблю тебя» на парселтанге еще не звучало за всю историю существования змееустов. У Драко лучше всего получалась именно эта фраза, потому она стала у него универсальным паролем ко всему в Тайной комнате, где чары отзывались на змеиный язык. — Тоже вставай, — повернулся к нему Малфой. — Это еще почему? — Ну я же уже не сплю.       Резонно. Гарри потянулся и выпутался из пледов. В подземелье он высыпался так, что теперь ему тоже не нужны были восемь часов. — В воскресенье можем поплавать, — предложил он, заправляя рубашку. — У меня тренировка, — отозвался Драко, недовольно оглядывая вчерашнюю одежду. — Если заведем тут сменные рубашки и что-то для сна, то можно уходить позже и купаться по утрам. — Нас вычислят, — покачал головой Гарри и кое-что заметил. — И если ты и дальше продолжишь таскать отсюда все, тоже! — Это фамильное! — сделал круглые глаза Драко, прижимая к груди руку с широким браслетом, но Гарри смотрел на него так скептически, что он фыркнул. — Ладно. На выпускной надену. — Страшно представить, в чем ты будешь, — сказал Гарри, застегивая ремень. — Тебя Макгонагалл искала, — сказал Рон. — Вчера пришла в гостиную, спрашивала, где ты. — Ты ведь сказал, что Гарри спит! — возмутилась Гермиона. — А что было говорить? — ответил Рон. — Она бы всю школу перевернула. — Гарри, — голос Гермионы стал спокойным и участливым. — Мы волнуемся за тебя. Профессор сказала, что Амбридж… м-м… перешла границы. Она тебя оскорбила? — Нет, — Гарри посмотрел на нее, обернулся на Амбридж и добавил тихо. — Не оставайтесь с ней наедине.       Отработки у Макгонагалл Гарри стал считать полноценными уроками Защиты: она показывала ему всевозможные щиты, и с восторгом наблюдая за тем, как пожилая профессор преображается в опаснейшую фурию, Гарри понимал, что заветный высший балл становится все менее эфемерным.       Отработки продолжились и после официального завершения наказания. И Макгонагалл, и Флитвик были рады и горды учить будущего артефактора, потому часто объединялись. На уроках Амбридж Гарри стоически терпел, пялясь в стол, но порой не мог сдержать улыбку: у него все получается. Он исполнит свою мечту, пусть все министерство разом на него ополчится. — Вот зачем ты выписываешь «Ежедневный пророк»? — спросил Гарри у Гермионы, когда сова сбросила на него газету. — Ты еще и годовую подписку оформила, спонсируешь их! — Зато я знаю новости, — отрезала та. — Вот, посмотри, — она расстелила на столе газету с большой фотографией Долорес Амбридж, которая широко улыбалась и моргала им из-под заголовка. — Амбридж — генеральный инспектор? — хмуро произнес Гарри, выронив недоеденный тост. — Что это значит?       Гермиона прочла вслух: — «Вчера вечером министерство магии приняло неожиданную меру, издав декрет, предоставляющий ему беспрецедентный контроль над Школой чародейства и волшебства «Хогвартс». Последнее время министр с растущим беспокойством следил за деятельностью Хогвартса, как сообщил нам младший помощник министра Перси Уизли. По его словам, нынешнее решение принято в связи с озабоченностью родителей, считающих, что школа движется в нежелательном направлении». — Это Малфой, — уверенно произнес Рон. — Ему и Хагрид не нравился, и Люпин, и Грюм, все. И заметь, жаба Дракусичку только что не облизывает.       Гермиона бросила на него взгляд и продолжила: — За последнее время это не первый случай, когда министр Корнелиус Фадж использует новые законы для совершенствования образовательного процесса в Школе волшебства. Не далее как тридцатого августа был принят Декрет об образовании номер двадцать два, согласно которому в случае, если нынешний директор не в состоянии подыскать кандидата на преподавательскую должность, министерство само подберет подходящего человека. Именно так и получила назначение в Хогвартс профессор Амбридж. Дамблдор никого не нашел, и в результате министр назначил Амбридж. Выбор чрезвычайно удачный. Коренным образом изменилось обучение защите от Темных искусств, а кроме того, министр обеспечен текущей информацией о том, что на самом деле происходит в Хогвартсе. Этой последней функции министерство придало официальный характер своим Декретом об образовании номер двадцать три, учреждающим должность генерального инспектора Хогвартса. Это очередной решительный шаг министра в его стремлении остановить то, что многие считают упадком Хогвартса. Инспектор уполномочен инспектировать работу коллег-преподавателей, с тем чтобы поддерживался высокий уровень учебного процесса. Этот пост был предложен профессору Амбридж в дополнение к ее преподавательским обязанностям, и мы рады, что она согласилась. Широко ходят слухи, что Альбус Дамблдор, в прошлом Верховный чародей Визенгамота и президент Международной конфедерации магов, уже не в состоянии выполнять обязанности руководителя престижной школы «Хогвартс». — Зато про тебя ни слова, — сказал Рон. — Вот вообще не легче, — отозвался Гарри. — Теперь понятно, как нам досталась Амбридж. Фадж провел этот декрет и навязал ее! И еще дал ей право инспектировать других преподавателей! — Гермиона часто дышала, у нее заблестели глаза. — Невероятно! Безобразие! — Согласен, — сказал Гарри. А Рон между тем ухмылялся. — Ты что? — хором спросили его двое. — Жду не дождусь, когда она станет инспектировать Макгонагалл. Амбридж даже не поймет, что именно на нее рухнуло.       Гарри с Амбридж сталкивался только на ее занятиях, хотя Рон рассказывал, как она инспектировала урок Трелони, как расстраивалась преподаватель, но Гарри не смог выжать из себя чувство жалости. Рон взахлеб рассказывал ему и Гермионе, как Амбридж требовала ей погадать, но Гарри чувствовал только брезгливость. На уроках по Защите Поттер пялился в учебник с тупым выражением лица и, как он потом сказал Гермионе, подобный троллю уровень интеллекта министерству вполне импонировал.       Долго такое продолжаться не могло, к тому же Гарри и не скрывал своих успехов в щитах и чарах, что помогало и с другими защитными заклинаниями, которые описывались в учебнике, и в конце концов Гермиона предложила заниматься самостоятельно. В рамках подготовки к СОВ — к этому при всем желании даже Амбридж не придерется, никто не может запрещать осуществлять коллективную подготовку. — И Гарри будет нас учить, — категорично сказала Гермиона. — Но… — он начал объяснять, что не может, почему именно он, да и вообще, ему всегда помогали, он ничего не делал, никого не побеждал самостоятельно, но Гермиона перебила его совершенно малфоевским насмешливым тоном: — Тебя учит профессор Макгоннагалл, ты прошел программу по чарам за пятый курс. Конечно, ты будешь нас учить. — Мне надо подумать, — сказал Гарри, и две недели Гермиона его не трогала, но потом тема возникла вновь, и теперь Гермиона требовала ответа. Гарри только вернулся из Тайной комнаты — он все же решил ночевать в башне, пока не станет совсем невмоготу, и не мог перестать думать про Драко, который махнул рукой и сказал, что раз так, он будет купаться один. Теперь Гарри с каждой минутой все сильнее жалел о принятом решении: мог бы плескаться в длинном бассейне, а не терпеть косые взгляды сокурсников. Особенно отличались Лаванда и Симус, которые с ним не здоровались и шарахались, как будто он может броситься. — Ну, что? Будешь нас учить? — Только тебя и Рона, да? — Ну… — Гермиона как будто опять оробела. — Только ты не бесись. Гарри, я правда думаю, ты должен научить всех, кто захочет учиться. Будет нечестно, если мы не дадим такой возможности остальным.       Гарри на минуту задумался. — Хорошо, но сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме вас, захочет у меня учиться. Я же чокнутый, помнишь? Нам с Дамблдором одна палата на двоих светит. — Думаю, ты удивишься, когда узнаешь, сколько ребят хотят тебя послушать, — она наклонилась к Гарри, и Рон, все еще хмурившийся, тоже придвинулся поближе. — А что, если скажем: все, кто хочет, встретимся в первый октябрьский выходной в Хогсмиде и обсудим это дело? — Почему там, а не в школе? — спросил Рон. — Потому что Амбридж вряд ли обрадуется новости, что мы, вопреки ее стараниям, еще способны соображать.