Гарри Поттер и Хранитель магии

      Ремус переместился вместе с Гарри в Нору, пустую и темную, а оттуда сразу же — в дом Тонксов. Гермиона, решившая прервать отдых на лыжном курорте, была там и сразу, с порога, вручила Гарри свой запоздалый подарок на Рождество: ежедневник, который напоминал, если ты что-то не выполнил запланированное на этот день. Гарри неожиданно подумал о том, что не одарил только одного человека, с которым общался — если можно назвать это общением: Панси Паркинсон, которая сидела с ним на рунах и всегда показывала кончиком пера на те места, в которых он вот-вот ошибется. Он усмехнулся: кажется, придумал.       Конечно же, вечером за столом долго и эмоционально обсуждали кандидатуру Люциуса Малфоя: Артур принес из министерства ворох сплетен, говорили, что министр отправил «своему другу Люциусу» письмо, в котором напрямую поинтересовался, какого черта он творит, на что Малфой прямо на совещание прислал ему громовещатель, в котором неиллюзорно намекнул, что не надо лезть в его дела, а вообще он столько решал проблемы за министра, что, кажется, у него есть опыт пребывания в должности. — И пусть я не люблю Малфоя, но это было красиво, — закончил Артур и отодвинул от себя тарелку, благодарно глянул на жену. — Но зачем Тому-кого-нельзя-называть Люциус в министерстве? Даже если он станет министром, он не сможет опустошить Азкабан, а зачем еще Тому-кого-нельзя-называть министерское кресло может понадобиться, я не представляю. Он ведь вообще хотел упразднить этот орган. — А как он тогда планировал управлять? — с интересом спросила Гермиона. — Создать вертикаль из своих назначенцев, — ответил Артур. — Где он — единоличная верховная власть, абсолютный государь, что-то вроде монарха. Он назначает судей и глав ведомств. Министерства как такового нет, потому что нет связей с маглами, а если с ними договариваться, то только на уровне короля или королевы, причем он диктует условия. — А у него была какая-то политическая программа? — спросила дотошная Гермиона. — Из всего, что я прочитала, выходит, что он только был за чистоту крови, и все. То есть за браки волшебников только между собой, ну и с магическими… м-м… народами, — она больше не называла вампиров, оборотней, древних эльфов и вейл магическими существами. — Еще за то, чтобы отбирать маглорожденных детей, стирать память их родителям и воспитывать их в магических семьях, — добавил Ремус, не поднимая взгляд от тарелки. А Гарри подумал, что если бы так сделали с самим Ремусом, тот не стал бы оборотнем: маги защищают своих детей как могут, не один Люциус трясется над Драко так, что готов заковать его в доспехи; те же Уизли охраняют контур участка, прилежащего к Норе, детей до определенного возраста не выпускают за его пределы, Джинни так вообще ходит с амулетами и вышитыми на изнанке мантии рунными цепочками — и даже не потому, что она любимый ребенок, а потому, что каким бы Артур ни был либералом, он все же знал, что практически ни один кодекс чистокровного рода не предусматривает наказания за банальное насилие, если за ним последует брак. У Лестрейнджей такое сохранялось в разряде милых семейных традиций; младшая сестра отца Молли так и стала женой лорда Лестрейнджа, и пусть потом отношения между супругами кое-как нормализовались, даже родились Руди и Басти, Молли передергивалась от одной мысли, что кто-то может подобным образом поступить с Джинни. Девочек берегли как зеницу ока, даже бедные семьи разорялись на экстренные порталы и другие средства защиты: Гринграссы носили одежду, которую могли снять с себя только сами девочки или целители, владеющие сложными заклинаниями, но никак не школьники; Панси Паркинсон ее голландские родственники снабдили артефактом, напоминающим защиту Драко, но тот не блокировал практически любое воздействие, все же Паркинсоны гораздо более слабый род, чем Лестрейнджи, а защищал исключительно от сексуального насилия, причиняя потенциальному насильнику невыносимую боль при прикосновении, напоминающую эффект Круциатуса. На Джинни всегда был надет пояс-цепочка — единственное наследство Молли от Прюэттов. Один его вид подсказывал, что связываться не стоит: Прюэтты были темной семьей со своими тайнами. Единственным, кто за последние пару веков замахнулся на девочку из рода Прюэтт, оставался лорд Лестрейндж, но говорят, чтобы осуществить задуманное, ему понадобились помощь Эйвери, деньги и убежище Абрахаса, подсказки Волдеморта и согласие самой Прюэтт, которая решила не сопротивляться и словно по рассеянности сняла все свои амулеты, оставив палочку в другой комнате и распахнув окно на всю ночь. На свадьбе взбешенного Прюэтта и его старшего сына держали под прицелами палочек, лорд Лестрейндж, для которого это был уже второй брак, на сей раз принес все клятвы, добавив от себя отказ от развода по собственной воле и обещание дать развод супруге, если та пожелает. Та не желала, несмотря на слегка помятый вид будущего мужа и тот факт, что Эйвери просидел всю церемонию, не в силах держаться на ногах, так его отделала бедная похищенная девушка, у которой даже палочки не было. Артур и Молли не считали, что брак может искупить подобное преступление, потому когда Джинни однажды забыла надеть пояс, получила такой нагоняй, что неделю ни с кем не разговаривала, но от забывчивости излечилась. — То есть Тот-кого-нельзя-называть взял за основу модель нацистской Германии, — прищурилась Гермиона. — Я читала про их программу по воспитанию младенцев. А почему тогда убивали и чистокровных? За то, что они были против? — Да, он называл предателями крови тех, кто не разделял его идей, — сказал Артур. — Нет, — прервал Гарри. — Предатели крови — это те сюзерены, которые отказались помогать своим вассалам, когда те обратились к ним за помощью и воззвали к клятвам сюзеренов. — Гарри, Уизли называют предателями крови, — снисходительно объяснил Артур. — Какие вассалы, двадцать первый век на носу! — Мистер Уизли, ваш дед разорвал клятву, когда его просили защитить, и семья его вассала погибла, включая новорожденного наследника, — сказал Гарри. — Причем довольно страшно. У них были враги, которые оплатили услуги гильдии убийц, велев им свершить казнь, а не просто уничтожить. Септимус Уизли не знал о том, что именно произойдет, и вы правы, о вассальных клятвах тогда почти никто не думал.       Наступила неловкая тишина, во время которой Уильям долго смотрел на Гарри, потом откашлялся и сказал, обращаясь к Гермионе: — Не совсем нацистская Германия, хотя есть что-то схожее. Тот-кого-нельзя-называть считал, что есть волшебники, они высшая раса над маглами, но и волшебники подразделяются на представителей древних семей, у которых родовые таланты, священная кровь, хранители магии или ремесел, и обычных, с которыми можно обращаться почти как с маглами. Хотя он не препятствовал бракам магов первого эшелона с обычными, но такие супруги играли роль инструмента для продолжения великого рода. Соратников у него было немного. Вампиры и оборотни выступали за него только потому, что он обещал им спокойную жизнь и упразднение министерства. Им все равно, как к ним относятся люди, волшебники или маглы. Почти всегда вампиры и оборотни живут своими закрытыми сообществами и просто хотят, чтобы их не трогали. Даже быть вторым сортом по модели Того-кого-нельзя-называть лучше, чем то, как они живут сейчас. — То есть у него было очень мало соратников, — кивнула Гермиона. — Я поняла. А на что он надеялся? Убить всех неправильных и зажить счастливым обществом, состоящим из двадцати магов? — Честно говоря, не знаю, — рассмеялся Уильям. — Да и как знать? Они не ставили даже ультиматумов, просто убивали, оставалось только гадать, по какой именно причине. — Всегда? — Гарри вдруг показалось что-то нелогичным. — А как тогда понимали, что это именно Пожиратели, а не кто-то из, допустим, корыстных целей? Ограбить там, например. — Да нет… сначала они наказывали тех, кого, по их мнению, не наказывал аврорат. Стали своего рода авроратом по лекалам века… семнадцатого. То есть следили за исполнением кровной мести или выплатой виры, за обязательствами сюзеренов, наказывали тех, кто оскорблял членов великих семей. Постфактум и понимали, за что явились Пожиратели. Жертв было много: тогда еще началась кампания против родовых ритуалов как раз… — Что это значит? — быстро спросила Гермиона. — Родовые ритуалы чаще всего проводятся на крови, эту магию признали темной и запретили, — ровно сказал Уилл, и было непонятно, как именно он сам относится к этому решению. — Все?! На крови? — опешил Гарри. Какой же бред, запретить тому же Рабастану ритуалы — это все равно что перекрыть ему кислород, он жить не сможет. Он встать с постели не может без пары обрядов. Люциус со своими кровавыми монетами, которыми он обвешивается каждый раз перед выходом в магловский мир, напоминает рождественскую елку: монеты из клада Кортеса, политые кровью сотен человек, это лучшая защита от дурного глаза и наведенной порчи, а Малфой, который и на телевидении показывается, и в газетах присутствует, не отметал возможности того, что кому-то его успех может прийтись не по душе. И это нормально, они же маги! Маглы тоже носят оружие, если им есть что защищать и терять. — И правильно, — сказал Артур, неправильно поняв шок Гарри. — Где это видано: первая брачная ночь на алтаре, рожать на алтаре, когда дом угасает, приносить жертвы, иногда и человеческие. Дом Лестрейнджей умирал трижды в восемнадцатом веке, так они рабов покупали и трупами заваливали ритуальный зал — гравюры есть и книга о «Смерти, что приплыла с золотом и новой жизнью»: это Амадей Лестрейндж написал оду собственному роду! Дикость и варварство. У этих аристократов даже вещи все были защищены кровью!       Гарри вспомнил свой сундук, уколовший ему руку, и поджал губы. — То есть запретили родовые ритуалы, и Тот-кого-нельзя-называть начал убивать? — продолжала допытываться Гермиона. — Не совсем, — покачал головой Артур. — Самый кошмар начался с того, что избрали маглорожденного министра магии.       Гарри об этом знал: любимая застольная история чуть захмелевшего Люциуса — это повесть о том, как несравненный Абрахас Малфой за неделю неугодного министра магии с должности снял. До того Малфоя не было в стране, и он, наслаждаясь разъездами по континенту, упустил подобное непотребство, но потом вернулся на остров, ужаснулся и быстро все исправил. Впрочем, ненадолго.       Маглорожденный министр, пользуясь отсутствием Абрахаса, сезоном охоты в угодьях Лестрейнджа, где пропадал и Эйвери, а также занятостью научными изысканиями в области бессмертия лорда Волдеморта, провозгласил свое избрание победой демократии, толерантности и прогресса над «динозаврами» магического мира. Аристократы отвлеклись от своих увлечений, подобного сравнения стерпеть не пожелали, потому как только Абрахас первым возопил, доколе будет продолжаться сей позор, его поддержало большинство лордов Визенгамота, тогда состоявшего преимущественно из консерваторов. Абрахас картинно наводил панику, просиживал в салонах часами, подзуживая благородных леди, напоил Лестрейнджа, напомнив ему о славных предшественниках, не спал шесть суток, нанося визиты всем семействам Великобритании, под конец злополучной недели пребывания Абрахаса Малфоя в стране с министром не здоровались даже портреты в коридорах.       Реванш консерваторов недолго держался, министр снова сменился, и тогда и был принят закон о ритуалах. Магия, ранее подразделявшаяся на светлую и темную весьма условно, стала разрешенной и запрещенной. Первым взбесился лорд Лестрейндж, пожалуй, единственный друг Волдеморта: Лестрейнджу предложили принести извинения в газете перед всеми волшебниками Англии за то, что в практику его рода входили до середины восемнадцатого века человеческие жертвоприношения. Лорд посоветовал предлагающим убраться куда подальше, пока он не вспомнил порядки своих славных предков, и ритуальный нож, воткнутый в стену возле трона главы рода вот уже семьдесят лет, влетел ему в руку и стал главным аргументом беседы. Парламентеры общественности спешно удалились. «Пророк» резво сообщил о том, что Лестрейнджи вернулись в каменный век; уж не благодаря ли это так называемому лорду Волдеморту, который так ратует за возвращение к феодализму? А там и Малфой рядом, а вы знаете, у Малфоя вассалы, их больше сорока! Рабство в двадцатом веке! Тут уже «доколе» возопил министр, позабыв, на чьи деньги избирался. Абрахас опешил от такой наглости, как же, его покупка смеет раскрывать рот на хозяина, решил отбить вложения, вызвал, по его словам, из преисподней (многие верили, что он там и обитает) лучшего адвоката Трэверса, заручился согласием с интересом наблюдавшего за этим цирком Волдеморта и потребовал безумные штрафы с «Пророка» от лица Темного лорда. За любое упоминание его имени Трэверс тряс всю редакцию так, что тогда и появилось идиотское «Тот-кого-нельзя-называть», что пришлось еще обладавшему чувством юмора лорду по душе.       Лестрейндж же не шутил. Он не был столь богат, как Малфой, но зато его мать была из испанских колдуний, что славились силой магии и бешеным темпераментом, которые превращали их не в лучших, но наиболее опасных боевиков. События разворачивались стремительно: Лестрейндж публично заявил, что не допустит засилья безграмотных грязнокровок — ему велели смягчить риторику, чтобы не оскорблять маглорожденных и полукровок — он взбесился еще сильнее — в это же время умерла последняя его жена, и ему не позволили, точнее, попытались не позволить похоронить ее так, как традиционно хоронили Лестрейнджей: на погребальном костре в процессе особого ритуала. Лестрейндж похороны все равно провел, что стоило здоровья двум аврорам и жизни — репортеру, который тайком фотографировал лорда Лестрейнджа и его сыновей и друзей, а потом назвал статью «Вечеринка аристократов». За жестокое убийство Лестрейндж выплатил сумму штрафа: репортера единогласно признали провокатором, потому никто даже не заикался об Азкабане, но сделал Лестрейндж это следующим образом — приехал к вдове, сказал ей в лицо, что ничуть не сожалеет, а дальше Эйвери и Абрахас высыпали на пол перед опешившей и разбитой горем женщиной четыре мешка самой мелкой магловской монеты, завалив весь пол — идея Малфоя высказать глубочайшее презрение, не нарушив закон. Лестрейндж бросил сверху галлеон и ушел.       Тогда «Пророк» заявил об идее Волдеморта, точнее, Того-кого-нельзя-называть, которая заключалась в превосходстве аристократов и представителей древних семей над маглорожденными и полукровками. Волдеморт никогда от такого не отказывался, Лестрейндж лил масло в огонь, говоря, что только магловское воспитание и кровь могли привести того негодяя к мысли присутствовать на чужих похоронах, снимать и еще писать потом об этом в таком ключе, так что хорошо было бы вообще уничтожить их всех, пусть маглы живут сами по себе, а волшебники не соприкасаются с их миром бесконтрольно, потому что маглы развращают; Дамблдор выступил резко против, предложив собственную идею объединенных миров без завесы, добавив, что развращают кровавые ритуалы; Лестрейндж ответил, что именно считает развращением, и не Дамблдору вообще говорить такие слова; Дамблдор заявил, что лорд Лестрейндж лучше бы своей семьей занимался, чем учил других, хотя нет, пусть даст своим сыновьям шанс на нормальную жизнь; Лестрейндж ехидно поинтересовался, что это Дамблдора так интересуют маленькие мальчики; Дамблдор ответил, что он — директор школы, а вот что делают в гостях в доме Лестрейнджей, где траур и явно не происходит официальных приемов, подростки и практически дети, надо еще разобраться, ритуалы и оргии порой включают. Лестрейндж сказал, что такие ритуалы он не проводит, но если уж Дамблдор такой в них специалист, то он бы послушал; директор отбил общей эрудицией и напомнил, что не он тут обещал вспомнить древние практики; и тут во всей красе развернулся Абрахас Малфой, у которого были свои взгляды. Абрахас щедро спонсировал орден Вальпургиевых рыцарей, ставший потом Пожирателями смерти, из денег, которые получал в результате работы с маглами, хотел отправить сына на континент, подальше от Британии, но потом всплыла та история с Дамблдором, Рудольфусом, затем у Люциуса погиб первенец, и сразу же, буквально через неделю, он провалил экзамены в академию, остался в Англии, но желание отомстить Дамблдору толкало его на необдуманные поступки, что, в свою очередь, заметил Волдеморт, которому не нравилось, что Абрахас Малфой, несмотря на свое непосредственное участие, остался чистым и незапятнанным. Лестрейндж не только громогласно протестовал, но и отдал ему обоих сыновей и невестку, Нотт пришел сам, как и Паркинсон, а Абрахас оставался в роли сочувствующего, облизывал своего избалованного наследника, как мама-кошка, лорды шутили между собой, что Абрахас по ночам ходит укрывать свое дитятко одеялом, не раз Малфой уходил с собраний со словами, что Люци дома один, его жена гостит у родителей, поэтому ему срочно надо в мэнор. Малфой порой откровенно скучал и едва не засыпал на заседаниях, а потом отшучивался и говорил, что чем меньше он знает, тем меньше скажет на допросе. Волдеморт переманил Люциуса, пообещав ему месть, удивился, что тот гораздо более адекватный и самостоятельный, чем казалось по анекдотическим рассказам его отца, и Люциус поставил Абрахаса перед фактом, закатав рукав и продемонстрировав метку. Абрахас ничем не показал, что расстроен, продолжал при встречах любезничать с Волдемортом, к тому же Люциус благоразумно занимался финансами и не лез в драку — как он думал, пока однажды не увидел, как сын тренируется в пустой галерее.       Абрахас всего раз видел лорда Лестрейнджа и его старшего сына в бою, но манеру запомнил до мельчайших подробностей. Его сын, его чудесный нежный и нервный мальчик безупречно выдавал связки и повороты испанских боевиков, в серых глазах Люциуса полыхал бойцовский огонь — его учил Рудольфус, один из лучших, царский подарок старого лорда Лестрейнджа Волдеморту. Кто-то думал, что самая опасная соратница Темного лорда — Беллатрикс; те просто не видели ее мужа.       В рассказе Артура Уизли не было полутонов; он не знал об Абрахасе Малфое, который и дальше продолжил бы манипулировать Волдемортом и несдержанным Лестрейнджем, не сглупи его сын ради банальной мести; он не понимал тупиковости противостояния революционной политической партии и террористической организации, где все повязаны круговой порукой; только террористы были богаче своих противников в несколько раз, а глава партии настаивал на том, что она должна быть тайной. Артур, думая, что детям рано влезать в подробности грязной политики середины века, просто пересказал то, что и Гарри, и Гермиона читали во «Взлете и падении», и это не прибавило им доверия. — И все же, чем занимается Дамблдор? — спросил Гарри у Гермионы и Рона, когда они в один из вечеров сидели в комнате для сна, где жили парни. — И что делает Орден? — Да, сражений ведь нет… — протянул Рон, и они с Гермионой как-то странно переглянулись, словно у них от Гарри секрет. — Может, они что-то охраняют. Или ищут.       «Крестражи, — подумал Гарри. — Уильям знает про крестраж. Можно ли как-то понять, какие другие?» — В школу скоро, — тоскливо говорил Гарри. — Лучше бы я у Сириуса жить остался. Люпин бы подтянул меня по предметам для СОВ. Как эта жаба могла убить все хорошее, что только было в Хогвартсе?       Первой отвратительной новостью по прибытию стал декрет об образовании номер двадцать шесть, гласивший: «Преподавателям запрещается сообщать ученикам информацию, не относящуюся непосредственно к предмету, для обучения которому они наняты».       Сорвался и наорал Снейп, но не на Амбридж, а абстрактно в коридоре: — Я декан! Декан целого факультета, факультета, на котором учатся девочки и мальчики разного возраста, разных сословий, из разных семей. Ко мне с какими только вопросами не подходят! И что делать, если в середине года форма стала мала, и «помогите мне с домашним заданием», и «я хочу в команду», и «мама не написала письмо», и «хочу домой», и даже с беременностью бывает! Кто-то не говорит хорошо по-английски, кто-то привык, что его одевают слуги, есть те, кто отвечают только на определенные формулировки обращения! Слизерин — факультет представителей древних семей! Мне доверяют наследников и носителей крови, бастардов великих родов и тех, кто может стать целью кровной мести! Что значит «запрещается»? — И это Грэхем Монтегю уже выпустился, — с нескрываемым облегчением в голосе добавил Флитвик. — И Флинты, — влезла Макгонагалл и передернулась от воспоминаний. — Особенно старшая. — Хотя… будь здесь все трое и еще Аберкромби с вашего, Филиус, факультета, вероятно, этой беседы бы не случилось, — хмыкнула преподаватель по древним рунам, многозначительно посмотрев в сторону генерального инспектора. Деканы представили себе, что бы с Амбридж сотворили вышеуказанные студенты, и вздохнули: Макгонагалл с тревогой, мужчины — с тоской и ностальгией. — Можете смело отправлять с вопросами ко мне! — торжествующе сказала Амбридж. — Ну хорошо, начну с элементарного, — прищурился Снейп, а на следующий день весь первый и второй курс Слизерина осаждал генерального инспектора с жалобами на скуку по родителям, вопросами по уходу за волшебной палочкой, просьбами научить завязывать галстук и так далее. — Я и не знал, что Снейп такая мамка, — фыркнул Рон, наблюдая за тем, как Амбридж с кислым лицом в шестой раз объясняет какому-то первокурснику, как именно надо произносить заклинание, завязывающее галстук. Снейп смотрел на своих младшеньких с искренней любовью и нежностью, а те посылали ему коварные и злорадные усмешки. Стоит ли удивляться, что стол Слизерина ломился от сладостей, заказанных деканом лично на собственные деньги? Тот был рад поиздеваться и готов заплатить за удовольствие. Амбридж, скрипя зубами, внесла поправку в декрет, сделав исключение для деканов во внеурочное время. — Все же иногда я скучаю по Монтегю, — тихонько проговорил Флитвик. Снейп помедлил и обреченно кивнул.       Второй неприятностью стало постоянное присутствие Амбридж на древних рунах. Гарри понять не мог, что ей там так медом намазано, пока однажды не услышал беседу преподавателя с Амбридж, и все стало на свои места: снова иностранцы.       Первое занятие в новом семестре началось празднично: все, зная привычки профессора, пришли немного раньше положенного времени, и Гарри, исполняя задуманное, протянул своей соседке по парте плоскую небольшую коробочку. — Что это? — спросила Панси, настороженно поглядев и не взяв ее сразу. — С Рождеством, — улыбнулся Гарри. — Ты так много мне пером указывала, что у тебя оно растрепалось на кончике, видишь? — он указал взглядом. — Так что это компенсация.       Панси раскрыла футляр и достала перьевую ручку, черную с золотом. — Вот здесь раскручивается, сюда заправляются чернила, — объяснил Гарри. — И чернильницу можно не носить с собой. — Очень мило, Поттер, — Панси провела линию по пергаменту и осталась довольна, спрятала свои перо и чернильницу. Поняв, что благодарности не дождется, Гарри решил удовлетвориться оценкой «мило» и повернулся к преподавателю. Та взмахнула палочкой, и перед каждым учеником легла деревянная дощечка размером с кирпич. У Гарри прямо руки зачесались — вот она, обещанная самостоятельная без оценок, перед ними копии надписей из знаменитой «Гробницы Колдуна», раскопанной всего шесть лет назад. «Гробница» представляла собой погребальный курган, не свойственный для этой местности, в нем сохранились узкие каменные ходы, ведущие туда, где должно лежать само тело, но его там не было: остался приготовленный саркофаг, но в нем было пусто, и как сказали ученые, он никогда не был закрыт. Каменные стены были сплошь исписаны готскими рунами, и профессор летом ездила туда и переписала несколько плит. Теперь она и несколько ее коллег по всей стране занимались переводами. Когда она рассказала об этом, ученики упросили ее принести хоть немного, она сжалилась, и теперь они вцепились каждый в свой кусочек текста. — Текст цельный, когда закончите перевод, измените исходный текст на ваш на своей дощечке, — проговорила преподаватель. — Потом мы сложим их в макет северного прохода, я заколдую их под камень, и вы сможете словно побывать в «Гробнице Колдуна» сами и прочесть. Интересное слово, которое, вероятно, может понадобиться вашим коллегам, пишем на доске, выходить к доске молча, без разрешения, чтобы не мешать разговорами. В классе тишина, нарушители… выключаются из проекта. Все ясно?       Никто не ответил, все знали, что приказ о молчании вступает в силу сразу после озвучивания. Преподаватель отличалась суровым нравом и железной дисциплиной на занятиях, но это с лихвой компенсировалось интересом к предмету и ее подачей материала. Ее дополнительные уроки не пропускали, не опаздывали, домашние задания делали с усердием, достойным алхимии. — Кхе-кхе!       Гарри на миг прикрыл глаза. — Я прошу прощения, может быть, вы потрудитесь объяснить мне, что это за странный вид работы? — спросила Амбридж, стоя в проходе между партами. Панси поморщилась и ниже наклонилась над дощечкой, пытаясь сосредоточиться. — Это внеочередная самостоятельная работа, — спокойно ответила профессор. — Дети успевают быстрее программы, поскольку были смотивированы возможностью сделать что-то новое, а не просто заучивать давно обкатанную программу. — Вы даете таким маленьким детям непроверенные материалы? — подивилась Амбридж. Гарри против воли прислушался, перестав переводить. — Невозможно непредвзято исследовать уже изученное, — сказала профессор. Она стояла перед Амбридж, возвышаясь над ней на голову. — Через два года эти дети станут совершеннолетними. В этом году у них профориентация. Возможно, кого-то заинтересует магическая археология или работа в академии наук. — Насколько мне известно, профессор, вы учились не в Хогвартсе, если я не ошибаюсь? — Вы ошибаетесь. Я училась в Хогвартсе с первого по пятый курс. — Но затем вы ушли. — Я была в традиционном ученичестве, — холодно отозвалась преподаватель. — Ваш учитель был иностранцем? — Да, он родом из Швейцарии. Это имеет значение?       Амбридж многозначительно написала что-то в блокноте и спросила, сколько лет она преподает, на ответ «семь» и добавление, что после первых двух лет был взят перерыв на три года для работы в Аргентине, покивала и задала последний вопрос: — Скажите, когда вы последний раз выезжали за пределы территории магической Британии? — Вы серьезно? — насмешливо спросила профессор. — Я не собираюсь отвечать вам на вопросы, не относящиеся непосредственно к предмету, для обучения которому я нанята, согласно декрету двадцать шесть.       Гарри с восхищением смотрел на нее во все глаза, и его восторг явно не остался незамеченным Амбридж. Генеральный инспектор удалилась, бросив на Гарри холодный взгляд пустых глаз, Панси вдруг бесцеремонно пихнула его локтем в бок, и он едва успел нагнуться над дощечкой, пока орлиный взор преподавателя не пал на него.       Гарри все сильнее ненавидел Министерство, Фаджа и Амбридж, но еще не знал, что начнется потом.