Гарри Поттер и Хранитель магии

      Омут памяти Гарри видел и раньше у Дамблдора и в принципе знал метод работы. Извлеченное воспоминание делает собственную память о событии гораздо более блеклой, к тому же при легилименции невозможно прочесть те эпизоды, память о которых извлечена, хотя сам человек об этом помнит. Гарри думал о том, что когда станет взрослым, обязательно вынет некоторые воспоминания и уничтожит, чтобы никогда не тревожили его память; с другой стороны, все книги по ментальным искусствам предупреждали, что извлекать все болезненные и неприятные воспоминания не стоит — если память о них стирается окончательно, человек не будет понимать причин своего депрессивного состояния и тревожности, следовательно, не сможет справиться. Таким методом пользовались те, кто хотел скрыть компрометирующие воспоминания от случайной легилименции, например, перед интервью или допросом. Гарри был уверен, что каждый раз, выходя из дома, Люциус запирает всю свою пожирательскую деятельность в личный сейф, самоуничтожающийся со смертью владельца.       Омут памяти был огромный, не идущий ни в какое сравнение с тем, что хранился в школе в кабинете директора. Драко левитацией переставил его на пол и первым сел по-турецки рядом с ним. — Пойдешь со мной, — категорично сказал он. — Будешь объяснять, что к чему, — он приставил палочку к виску Гарри. — Сосредоточься на том эпизоде, если не хочешь показать мне что-то личное, — он нахально улыбнулся. Гарри в панике шарахнулся от него, но вдруг его взгляд остановился на поначалу не замеченной детали: — Драко, Омут… занят.       По зеркальной поверхности промелькнула словно серебряная змейка. Глаза у Драко загорелись, он уселся поудобнее, готовясь опустить лицо. — Нет! Ты помнишь, что было в прошлый раз?! Ты почти десять лет боялся! — воскликнул Гарри. — Мне уже давно не пять, — презрительно фыркнул Малфой. — Я тебя сдам, — беспомощно сказал Поттер и рванул к себе палочку Драко, потому что свою как назло оставил возле кровати. — Не сдашь, — оскалился Драко и, схватив Гарри за длинные волосы, резко опустил его головой в Омут.       Они очутились вместе в чернильно-черном пространстве, которое постепенно рассеивалось, превращаясь в Большой зал Хогвартса. «Теперь если отец узнает, он тебя первого и прибьет, — радостно сказал Драко, жадно оглядываясь; Гарри зажмурился: он понятия не имел, как выходить из Омута памяти, в прошлый раз воспоминание кончилось, и его выбросило. — Смотри, это ведь он!» Гарри повернулся в указанном направлении и увидел профессора Макгонагалл, гораздо моложе, чем знал ее сам, и рядом с ней толпу взволнованных первокурсников, ожидающих распределения. Среди них сразу бросался в глаза белокурый мальчик с волосами, доходящими до лопаток, в явно не школьной теплой черной мантии с изумрудной вышивкой по капюшону: никто не сомневался, что это будущий слизеринец, раз он из дома так приехал. Шкодливый взгляд и ехидная ухмылка не вязались с обликом нынешнего лорда Малфоя, но тем не менее сомнений не оставалось: это был одиннадцатилетний Люциус Малфой. — Малфой, Люциус!       Со звоном падает кубок из руки директора. Дамблдор смотрит на нового ученика с застывшим выражением ужаса на лице, но мгновенно приходит в себя. Люциус слышит вердикт — надо же, как долго думала Шляпа — и отправляется за стол Слизерина, где садится рядом с темно-рыжим парнем, у которого волосы заплетены в косу. Рабастан? Нет, тот младше… значит, это и есть Рудольфус, крестный отец Драко и ближайший друг лорда Малфоя. Гарри разглядывал бледное, почти белое породистое лицо Руди: тонкие губы, красные брови и ресницы, проваленные скулы. Рабастан на него похож, но гораздо более миловидный даже сейчас, в тридцать с лишним лет, чем его брат в двенадцать. Сразу чувствуется, что Рудольфус — потомственный темный маг и дитя боевиков; его мать из Прюэттов, тоже далеко не безобидный род. Но он смотрит на Люциуса, и улыбка преображает его лицо в детское; он похож на маленького ребенка, который неожиданно получил долгожданный подарок. Люциус совершенно не аристократически потягивается за столом, что категорически запрещено в его доме, Гарри влетало даже за то, что он вертится на месте; закинув голову назад, громко и заразительно смеется; Гарри замечает, что воротник у него оторван, и знает — такое случается, когда кто-то за рубашку поднимает тебя с земли. Уолли вечно рвет им с Драко рубашки, когда вытаскивает откуда-то. Кажется, Люциус начал веселиться еще в поезде, потому что у паренька, сейчас идущего за стол Хаффлпаффа, разбита губа и оторван лацкан мантии, а Малфой провожает его торжествующим взглядом. Гарри заметил за столом Гриффиндора Артура Уизли, дернулся к нему, и словно ответив на резкое движение, воспоминание замутилось, сгустились чернила и, сконцентрировавшись в линиях, превратились в директорский кабинет.       Драко вцепился в руку Гарри так, что тот едва не вскрикнул от боли, обернулся — он поначалу сосредоточился на фениксе, давнем знакомце; и схватил рванувшегося Драко, обнял, удерживая, инстинктивно поняв, что сейчас тот может сделать что угодно. Люциус Малфой сидел напротив директора, на вид ему было лет тринадцать, если не меньше. Встрепанные вьющиеся волосы, на лице след от подушки, рубашка застегнута на три пуговицы. Он был даже не в брюках, а каких-то белых шортах по колено с кружевом и вышитым вензелем на бедре, и босиком. Гарри обалдел от того, насколько Люциус был привлекательным, притягивающим взгляд. Казалось, таких совершенных детей не бывает, вот уж точно — как маленький ангел: огромные светлые глаза, капризные пухлые губы, легкий румянец, на щеках и подбородке ямочки. Куда подевался чертенок с первого сентября с оторванным воротником и шкодливым диким взглядом? Гарри не знал, но Абрахасу при каждом выходе в магловский мир в компании сына поступали предложения от режиссеров, которые мечтали снять Люциуса в каком-нибудь фильме о детях. Драко, если судить объективно и забыть, что для Гарри раньше красивыми казались люди ухоженные и стильно одетые, в одиннадцать лет был несимпатичным ребенком: мелкие черты лица, тонкие бесцветные волосы. К четырнадцати-пятнадцати он изменился: выделились острые блэковские скулы и типичные для Малфоев притягивающие взгляд и гипнотизирующие своей пустотой глаза, скрыв и затмив прочие черты: тонкие губы, прямой нос, как у Нарциссы. Но с отцом в его возрасте он сравниться не мог.       Люциус остановившимся взглядом смотрел в полупустую чашку, вид у него был подавленный. Дамблдор, еще даже не полностью седой, кажущийся не старше пятидесяти, хотя Гарри мог посчитать, что ему больше, но словно потускневший от возраста, наоборот, выглядел вполне довольным жизнью; Поттер удивился, насколько моложе тот выглядит с короткой бородой и в рубашке и клетчатом костюме вместо вырвиглазной мантии. Между ним и Люциусом стояло блюдо, обсыпанное изнутри сахарной пудрой, и Люциус рассеянно опускал в нее палец, облизывал и опускал снова. Гарри вообще не понимал, что к чему, пока Малфой не заорал в его руках, что за такое убивают.       Только тогда он заметил разложенную и смятую постель наверху, за открытой дверью в личные покои директора. Школьная мантия висела на спинке стула у кровати, и Гарри узнал изумрудную вышивку. Рубашка… это не шорты, это белье. Драко такое сейчас не заставить надеть, но он был уверен, что курса до четвертого Драко носил такие же панталоны. Его затошнило от одной мысли, что Люциус… нет, он же совсем ребенок здесь! Безумно красивый, это да, но ребенок! У него даже не прошла еще детская припухлость, отчего он казался еще младше, только рост и выдавал возраст.       Сидевший на стуле Люциус вдруг подтянул к себе коленки и уткнулся в них носом, завесившись водопадом волнистых волос. Драко взвыл снова, рванулся — и воспоминание снова смешалось, превращаясь в другое, новое. — Я убью его, — прохрипел Драко, продолжая вырываться. — Дед не смог, отец не смог, я убью его! — Не дергайся, — Гарри даже встряхнул его. — Или мы опять окажемся в другом воспоминании.       Из-за того, что Драко не мог успокоиться, несколько воспоминаний они пропустили. Наконец он устал; и Люциус влетел лицом в мозаичную стенку, развернулся, оцарапав щеку, скалясь и смеясь сквозь воду. Кровь растеклась по мокрой коже, мгновенно растворилась в каплях. Малфой облизнул губы и с трудом посмотрел сквозь струи на стоящего рядом человека. Лестрейндж, длинный, худой до безобразия, облепленный доходящими почти до пояса темными от воды волосами, похожими на змей Медузы Горгоны, вжал его в стену квиддичной душевой. Гарри отвернулся и уставился в другую сторону, но все равно как-то видел.       Люциус не был похож на Драко, вел себя гораздо более развратно, зная, как выглядеть красиво; Лестрейндж смотрел на него так, что у Гарри дух захватывало. Драко был намного скромнее и проще, в нем не было такой демонстративности и игры на несуществующую аудиторию; Люциус напомнил Гарри Грэхема, с его театрально наигранными эмоциями, выверенными жестами — ни капли искренности. Сейчас он казался гораздо менее лживым, или стал искреннее, или научился играть лучше. Драко был честным, со всей своей несдержанностью, грубостью, переменами настроения — он не мог бы улыбаться в лицо тем, кого ненавидит, не мог бы думать о том, как выглядит, когда его обнимают и целуют. Здесь же Гарри не был уверен, нравится ли Рудольфус Люциусу хоть немного, или он просто экспериментирует, слишком уж все художественно и нарочито. Люциус, схватив Лестрейнджа за подбородок, сжав пальцами его скулы, со стоном оторвался от его губ и запрокинул голову. Гарри мгновенно вспомнил, сколько раз они с Драко бились затылками о стены, сколько неловкостей было между ними, когда они тянулись друг к другу одновременно — Люциус одним движением откинул волосы назад, открывая шею, стену не задел, и когда Рудольфус прижался губами к его горлу, лицо у Малфоя стало сосредоточенным и несколько скучающим, как всегда, когда он считал в уме или строил расписание на неделю. Он нетерпеливо ждал, пока Лестрейндж наиграется. Но Руди поднял голову, и Люциус глянул на него мгновенно затуманившимися глазами, делая вид, что он в прострации, рассеянно прикоснулся рукой к шее, облизнул губы, прежде чем снова потянуться к Рудольфусу, слепо и доверчиво: понятно, что тот не мог сопротивляться. Гарри стало противно и жалко Лестрейнджа, он посмотрел на Драко, но по тому нельзя было сказать, что он чувствует. Почему-то Гарри показалось, что он знал или подозревал и ничуть не удивлен. Еще через несколько таких сцен они прошли, нарочно сминая чернильные стены и фигуры, но у Гарри отпечаталась в мозгу картина, как Люциус медленно слизывает кровь с шеи Рудольфуса, а потом впивается зубами в его плечо так, что рвет кожу — клыки у него трансформируются: это ведь частичная анимагия! Лестрейндж радостно смеется и растирает кровь по груди, а потом бесстрашно целует Люциуса в приоткрытый рот, собирая губами собственную кровь и не обращая внимания на острые зубы: Люциус, наверное, превращался в барса или пантеру, в кого-то хищного и опасного… Несколько раз Рудольфус, рыча от ярости, вытаскивал Люциуса из женской раздевалки — как он только пробирался? — и обещал ему все кары небесные, на что Малфой беспечно пожимал плечами, если Руди был в состоянии держать себя в руках, или корчился на полу в собственной крови, если Руди оказывался слишком зол. Заканчивалось все одинаково: Люциус обещал, что больше ни к кому не притронется, а Руди шипел сквозь зубы, что убьет любую, кто окажется в его постели. — В постели только законные супруги, — напоминал Люциус, закрывая глаза и позволяя Лестрейнджу залечить ссадину над бровью. — У моего супруга не может быть супруги, — Рудольфус усмехался, и Люциус скалился в ответ, но почему-то это не звучало как шутка, как бы оба ни старались в это верить.       Драко осторожно переступил с ноги на ногу, но даже этого оказалось достаточно, чтобы воспоминание сменилось — огромная мраморная купель дома Блэков; Люциус соскользнул в горячую пену и схватился рукой за покатый бортик, исподлобья наблюдая за Рудольфусом, который расплетал свою косу, доходящую до пояса. Руди стоял по пояс в воде, и на животе его Гарри заметил татуировку, изображающую шипастые ветви какого-то растения, тянущего вверх отростки-руки, под сердцем шрам в виде готической буквы. Люциус шагнул к нему, обнял; почему-то он оказался намного ниже, словно Лестрейндж стоял на ступеньке. Рудольфус встряхнул головой, и медные пряди, достав до воды, мгновенно начали темнеть. Люциус словно решился и прикоснулся языком к татуировке, провел вверх по рисунку и запрокинул голову, заглядывая Лестрейнджу в лицо. — Ты еще маленький, — с трудом проговорил Руди, расцепляя его руки. — Я тебе не позволю. — Да что ты, — издевательски проговорил Люциус, поднялся на один уровень с Рудольфусом и положил мокрые руки ему на плечи. — Что ты мне не позволишь, моралист чертов? Дамблдора испугался? Руди, если я ему хоть слово скажу, он все исполнит, и, заметь, абсолютно бесплатно. — Причем тут Дамблдор, — Лестрейндж отвернулся. — Ты… тебе четырнадцать. — Вода кипит при ста градусах по Цельсию и имеет три агрегатных состояния, Вингардиум Левиоса поднимает неодушевленные предметы, первый закон трансфигурации гласит: «превратить можно что угодно во все, что угодно», кроме пяти исключений Гампа. Второй закон трансфигурации и закон сохранения энергии — это одно и то же. Видишь? Я назвал куда больше элементарных истин, чем озвученный тобой несомненно интереснейший факт, что мне четырнадцать! — Я не трону тебя, пока тебе хотя бы шестнадцать не исполнится, а лучше семнадцать, — сказал Руди. — Ты потом передумаешь, откажешься, скажешь, что не соображал в силу возраста — все я про тебя знаю… а я не смогу без тебя. — Ты и так не можешь, — спокойно ответил Люциус. — Поздно, Руди, ты уже мой. Тебя ничего от меня не спасет. Ну что, что меня удержит? Ты? Твое слово? — он рассмеялся нервно и страшно. — Азкабан только если, да и то вряд ли, — он притянул Лестрейнджа к себе, поймал его губы; вопреки своим решительным словам, тот даже не сделал попытки отстраниться, только вцепился в Люциуса так, что у того на белой коже проступили красные следы от его хватки. Люциус вместе с ним шагнул в воду глубже, и она оказалась Рудольфусу по грудь, Малфой утонул по плечи. Они сплелись так тесно, что между ними не осталось пространства, Люциус скользнул рукой вниз — и в этот момент с грохотом распахнулась дверь. Малфой, мгновенно побледнев, отпрянул от Рудольфуса и налетел спиной на бортик. Кто-то из Блэков, Гарри так и не понял, Сигнус это или Орион, наклонился и схватил Люциуса за ухо, даже приподнял, Малфой попытался вывернуться, но Блэк велел ему даже не прикасаться этими руками, потому что неизвестно, где только что эти руки были. Руди чуть не утопился от стыда. Блэк вытащил Люциуса из воды и швырнул ему полотенце, а потом напустился на Лестрейнджа, напомнив, кто здесь старше, у кого должны быть мозги, и если какому-то малолетнему провокатору все сходит с рук, то ему через две недели исполнится шестнадцать, один год до совершеннолетия! Провокатор уже пришел в себя, сделал себе из полотенца юбку и за спиной Блэка всеми силами демонстрировал свое безразличие к происходящему и презрение. — Абрахас запрет тебя в подвале и будет абсолютно прав! — рявкнул Блэк, повернувшись к Люциусу. — Кем ты стал? Думаешь, не ясно, кто из вас главный? — Папа не поверит чьей-то гнусной клевете на своего любимого сына, — отозвался Люциус с поганой улыбочкой. — Какой Лестрейндж, всем известно, что Малфои любят только свою семью. Я умею убеждать всех, вне зависимости от пола, возраста и степени родства. Особенно… папочку, — Малфой накрутил прядь волос на палец и многозначительно посмотрел на Блэка. — Даже не думай, что я тебе поверю, — отозвался Блэк с невыразимым презрением. — Уж Абрахаса ты не подставишь. А знаешь почему? Не потому что он твой отец. Просто ты никогда не сможешь заинтересовать его, Люциус. И Руди вырастет и увидит, что за твоим лицом ни единой собственной мысли, ни одной черты характера. Ты кукла, пустышка, в тебе нет ничего, что заслуживало бы внимания хоть сколько-то значимых людей.       Люциус продолжал улыбаться, нагло глядя на Блэка, но когда тот вышел, осел на пол и практически завыл от ужаса. Руди наконец-то выбрался из купели, надел на мокрое тело штаны и сел рядом с ним прямо на залитый водой пол. «Отец мне не поверит, — белыми губами выговорил Люциус, поднимая голову. — Он поймет, узнает, и тогда…» «Сигнус поверил тебе, он не скажет, и не удивлюсь, если перестанет разговаривать с твоим отцом, — перебил Рудольфус. — Я люблю тебя, мерзавец. Люблю. Всегда буду любить. Никакая ты не кукла, — он тяжело задышал и вдруг ударил Люциуса по лицу. — А это тебе за то, что я из-за твоих слов представил тебя с Абрахасом». Люциус покорно кивнул и вытер лицо рукой. Руди вышел, грохнув тяжелой дверью, и эпизод кончился.       Гарри и Драко очутились в следующем воспоминании. Люциус сидел на столе на парадной мантии, красивый, как видение, но Гарри на какой-то ужасный момент показалось, что это Нарцисса, а не он сам. Люциус в одежде выглядел старше и был похож на девушку еще сильнее, чем прежде. Он словно еще вытянулся, щеки провалились, подбородок стал острее — он стал как Гриндевальд с той фотографии, и, видимо, понимая свое сходство, выпрямлял волосы, чтобы хоть как-то отличаться. Гарри заметил на Рудольфусе, который опирался на парту по обе стороны от Люциуса, знакомый защитный комплект «спасение души». Как заметил? Рубашка на Рудольфусе была расстегнута почти до брюк. — Смотри, как я умею, — Люциус направил на себя палочку, повел плечами, и все полсотни пуговиц, что были на его вычурной, почти викторианской рубашке, одновременно расстегнулись. Лестрейндж рванул ее с него до локтей, связав Люциусу ей руки, но тот даже не вырывался, только подставился, сжал его пояс коленями. Гарри демонстративно отвернулся и уставился на Драко, тот попытался завеситься волосами, но те были слишком коротки, и Гарри видел почти багровый румянец на его щеке. — Если он мне хоть слово скажет про тебя, мне есть что ему ответить, — тихо сказал Драко, не поворачиваясь, и в этот момент в воспоминании распахнулась дверь. Лестрейндж дернулся, в панике глянул на Люциуса и словно только сейчас заметил свою руку у него в штанах. Малфой закрыл лицо ладонями и согнулся вперед, попытался дотянуться до откатившейся палочки.       Дамблдор посторонился, пропуская выбегающего Руди, потом закрыл за ним дверь и со вздохом повернулся к Люциусу. — Что? — огрызнулся тот, принимаясь застегиваться. Мелкие пуговицы никак не поддавались, но Малфой упорно одевался вручную. Ремень он уже застегнул. Дамблдор с минуту смотрел на его мучения, потом махнул палочкой, и одежда на Малфое мгновенно пришла в порядок. Люциус бессильно уронил руки и стал ждать. — Если ты думаешь, что я буду тебя ругать, то ты ошибаешься, — Дамблдор сел на стол напротив. — Люциус, посмотри на меня. Если ты сейчас сорвешься на Руди, ты только сделаешь больно ему и себе. — Я его напоил, — отозвался Малфой с вызовом. — Он бы не решился сам. — Я надеюсь, он не сделал тебе больно, — спокойно сказал директор. — Мы не успели, — Люциус наклонил голову. — Вы… ты вовремя предотвратил его исключение из школы. И мое. Реверанс сделаю на выходе. — Я не собираюсь исключать его и тебя, — сказал Дамблдор. — Как мне объяснять, я исключаю из школы за то, что двое человек полюбили друг друга? — Ничего, объяснения не понадобятся, одной констатации с твоей стороны будет достаточно, ты ведь директор, — Малфой поднял взгляд. — Отец отправит меня на континент, Руди сунут в Америку. В лучшем случае. — Твой отец сделает так, если узнает? — спросил директор. — Тогда давай подумаем, что нам делать.       Они некоторое время сидели в тишине, Люциус дышал явно по какой-то технике, успокаиваясь, потом выпрямился, пригладил волосы, поправил воротник и принялся снимать пылинки с брюк. Гарри заметил, что у него длинные острые ногти, почти когти, и кольцо наследника на пальце, сейчас его носит Драко. — Ну так что мы придумали? — спросил Малфой нарочито беспечным голосом. — Я ничего не стану говорить Абрахасу о том, что я увидел, — проговорил директор. — Как и лорду Лестрейнджу, поскольку, если мне правильно известно о его… характере, он вполне может удовлетвориться младшим сыном в качестве наследника рода и убить старшего. — Что ты хочешь за это? — быстро спросил Люциус, закидывая ногу на ногу и наклоняя голову. Он перекинул волосы на одну сторону, освобождая шею, и Гарри с отвращением, граничащим с возбуждением, подумал, что Малфой откровенно провоцирует. Или наоборот, показывает засосы, которые оставил Руди: пусть Дамблдор знает, что он принадлежит другому человеку, и не согласится… ни на что. — Чтобы ты хоть раз меня выслушал, не перебивая, — Люциус закатил глаза. — Любовь, Люциус, это прекрасное чувство, даже если его не поймут другие, но оно… я объясню тебе понятным тебе языком. Это чувство дорого стоит: привычная тебе жизнь, комфорт, отношения с отцом — это цена, которую придется заплатить, если ты хочешь продолжить. То, что происходит между тобой и мистером Лестрейнджем, есть начало пути двух великих магов, чьи стремления схожи, а чувства не будут омрачены непониманием. Пока ты в моей школе, у тебя есть время на раздумья; ты знаешь, что всегда можешь прийти ко мне с любым вопросом или просьбой…       Драко трясся так, что Гарри решил не отпускать его руку больше. Люциусу было что хранить втайне от всех. Как теперь быть, как вести себя, зная все? И все ли? Гарри узнал лестницу Малфой-мэнора, центральную, с широкими перилами, по которым любил съезжать Рабастан, пока Люциус не видит. Сейчас светлый камень был засыпан цветным стеклом, разбивались все стеклянные предметы, вылетали окна. Гарри и Драко невольно пригнулись, когда на них и сквозь них пролетели осколки стеклянного купола, который, оказывается, раньше был над лестницей на самом верху. Оказывается, прежде Малфой-мэнор был ярким, украшенным цветными витражами, которые были везде: окна, двери с витражными вставками, экраны, вазы, но теперь это все рушилось от истошного крика наследника, который лежал на ступенях в объятиях отца, который закрывал его собой, и все осколки летели в него, не попадая в Люциуса. Драко обмер, Гарри закрыл уши руками: даже в воспоминании, где заклинания не имели силы, крик Люциуса оглушил их; Драко заметил, что из уха Абрахаса течет кровь по шее, но он все равно продолжает держать сына, защищая.       Что-то с грохотом обвалилось в зале, и Люциус замолчал резко, как будто ему заткнули рот, уткнулся в локоть отца и замер. Абрахас трясущейся рукой вынул палочку, сначала проверил Люциуса, потом себя, морщась, пробормотал какое-то заклинание, несколько раз раскрыл рот, видимо, проверяя, на пробу назвал имя сына. — Люциус.       Люциус не ответил. Драко осторожно и медленно шагнул ближе, воспоминание замутилось, но не исчезло. — Не двигайся! — зашипел Гарри.       Люциус со стоном перевернулся и свалился на несколько ступенек ниже, прямо в стекла. Абрахас сдул осколки к самому низу лестницы и присел перед сыном, взял его руку и принялся вытаскивать кусочки витражей, потом заклинанием перевязал и взялся за другую. — Я не сержусь, — проговорил он, не поднимая глаз и продолжая заниматься ранами. — Точнее, не на тебя. Тебе было всего четырнадцать, общаешься ты исключительно с Руди, на факультете на твоем курсе только Блэк, к тому же с девушками возможны… последствия. Ты сказал, что Дамблдор обещал тебе не говорить мне… он и не сказал. Мне сказал Сигнус, как и о том, что ты пытался убедить его в нашей с тобой противоестественной связи, — Люциус в истинном ужасе уставился на отца, но тот добавил успокаивающе. — Хороший, действенный прием, но если ты еще раз попробуешь его применить, я буду сильно огорчен. Лорду Лестрейнджу Сигнус не говорил, как и я, никто из нас не хочет быть ответственным за то, что Руди забьют кнутом, впрочем, мы оба знаем, что вовсе не Руди несет ответственность. — Он старше, — жалко проговорил Люциус, перехватил многозначительный взгляд отца и отвернулся. — Люциус, это не твои чувства. Это даже не твоя история, — проговорил Абрахас. — Вспомни, что я сказал тебе в самом начале, до того, как ты решил разрушить наш дом.       Он призвал себе с другого этажа толстую записную книжку, распухшую от вложенных в нее листков, полистал, наконец нашел нужную и протянул Люциусу фотографию.       Малфоя мгновенно вывернуло прямо на лестницу, причем чем-то красным, Драко наклонился над отлетевшей в сторону фотокарточкой. Гарри, стараясь двигаться как можно медленнее, приблизился к нему, заглянул через плечо. Он сразу узнал Гриндевальда, а стоящий рядом рыже-русый молодой человек, положивший ему голову на плечо и обнявший его за пояс… — Ты вызвал в Руди те чувства, которые, как тебе казалось, ты ощущаешь и сам, — сказал Абрахас, укачивая Люциуса, как маленького. — Ты был ребенком, которого не интересовало ничего, кроме шалостей и верховой езды, а потом ты попался в сети этого паука. Это сценарий жизни другого человека. Который в прошлом… проиграл. И решил поставить красивую историю заново. Ты играл роль Геллерта, Руди, как ты понял, самого Альбуса. — Зачем?! — Тому есть несколько причин. Первая — он кукловод. Ничто не привлекает его так, как завершенная, совершенная постановка. Актером он был неважным, потому решил стать кем-то большим. Ты, мой наследник, наследник древнего рода, носитель священной крови и потомок величайшего мага в истории, оказался лишь фигурой в посредственной партии, героем дешевого любовного романа — ему это принижение твоей роли и роли нашей семьи импонирует. Второе — банальная месть твоей матери за существование и ее матери за то, что смела даровать ей жизнь. Третье — у тебя не должно быть детей, как не должно было быть у Геллерта; по его мнению, так должны угаснуть те, кто называет себя Хранителями магии. Я виноват перед тобой, Люциус. Я не подумал, что так может получиться. Ты завтра же уедешь в Австрию, я куплю дом, и ты не вернешься до… — Нет, — перебил Люциус. — Я не игрушка! Я не чертова кукла, которой он будет вертеть, как хочет! Он думал, Малфои уйдут с земли своих предков, исчезнут, думал, что Гриндевальд никогда его не достанет. Я — Малфой! Я — Гриндевальд. Я спляшу на его могиле. — Люци… — Абрахас отпустил его, и отец и сын теперь в одинаковых позах сидели на лестнице в разгромленном мэноре. Люциус вытер губы забинтованной рукой, встряхнул волосами. — Я хочу заключить помолвку на Рождество, — сказал он совершенно спокойно и с достоинством, словно пришел к отцу в кабинет, чтобы обсудить свои перспективы, а не разгромил весь мэнор. — Это должен быть британский древний род, желательно, чтобы она была немного младше, не хочу жениться сразу после школы. Наверное, лучше всего Блэки, не Беллс, а Андромеда и… как там ее, младшая. Она ничего не знает и не должна. Ошибки он хочет исправить, старый козел. Что мне надо сделать, чтобы попасть в Нурменгард? — Люциус, ты что? — поразился Абрахас, прижимая ладонь к щеке. Дед Драко показался Гарри мягким, добрым человеком, который не походил ни на сына, ни на внука. Высокий и тонкий, какой-то хрупкий — это, впрочем, общее с Драко, Люциус, хотя и был в подростковом возрасте как скелет, казался гораздо крепче, пропорциональней; лицо у Абрахаса было одновременно наивным и сосредоточенным, и эти два выражения так быстро сменялись, что казалось невозможным понять, что именно он думает. Люциус выглядел опасным с первого же взгляда, по Драко было видно, что у него ужасный взрывной характер, Абрахас же был воплощением истинного слизеринца — нечитаемым и непредсказуемым. С трудом верилось, что этот человек может утром встретиться с представителями компаний для обсуждения поставок табака, вечером — с мафией, чтобы проверить контролируемую им нарколабораторию, а вечером под огневиски рассказывать лорду Волдеморту, до чего бесполезны никчемные маглы. — А что? Ты там был, не так ли? И не раз. — Люциус, Геллерт — отец моей супруги и… — Я его внук. — Но… — Я внук Геллерта Гриндевальда и наследник рода Малфой и Гриндевальд, будущий лорд Визенгамота и Хранитель магии, и если я чего-то хочу, я получаю это, — отчеканил Люциус со знакомым металлом в голосе. — Поэтому я не спрашиваю, есть ли способ попасть в Нурменгард, я хочу знать, что я должен сделать для этого? — Конечно, для нас всегда есть возможность, — суетливо закивал Абрахас. — Когда ты хочешь увидеться с ним? Надо достать незарегистрированный портал и связаться с одним… с парой нужных человек. Геллерт давно хотел увидеть тебя, ведь он держал тебя на руках младенцем и только дал одно из имен… Только сначала ты вылечишься, — он указал на руки Люциуса. — И уберешь весь мэнор. Сам, без чьей-то помощи. Я не садист, и тебе будет позволено пользоваться палочкой, но никаких эльфов. — Что значит «Хранитель магии»? — спросил Гарри у Драко. Он уже не первый раз слышал это словосочетание: Рабастан в Мунго говорил что-то о них. — Маг, который берет на себя обязательства по сохранению традиций, первозданной магии и древних ремесел, — отозвался Драко. — Темный лорд хотел стать Хранителем, но под конец стал причиной уничтожения древних семей. — Хранитель продвигает запрет на браки с маглами? — уточнил Гарри. — Или уничтожает полукровок? — В идеале полукровок от маглов вообще не должно быть, — ответил Малфой, явно успокаиваясь от нейтрального разговора. — Отношения с ними — это ведь нарушение Статута секретности и угроза Завесе. Речь о том, чтобы магия не сводилась к маханию палочкой. Как бы объяснить… Хранителем магии был Салазар Слизерин, который запретил принимать в Хогвартс маглов, которые искали в замке убежище, потому что приоритет — дети волшебников. Потом Хранители боролись с инквизицией, скрывали магические школы, спасали детей магов из семей маглов. После того, как мой дед лишился вассалов и слег, в Британии не стало Хранителей, и тебя отдали маглам. — А твой отец? — сказал Гарри. — Он не унаследовал титул? — Он не считается Хранителем, но пытается им стать, — ответил Малфой. — Спасение твоего рода, рода Лестрейнджей, возрождение рода Гриндевальд — все это даст ему право называться хранителем. Потом я восстановлю род Блэк и помогу еще двум-трем семьям, тоже стану Хранителем. Малфои практически всегда становились ими. — А какой в этом смысл? — спросил Гарри. — В чем выгода? — Драко посмотрел на него осуждающе. — Вот даже не надо на меня так смотреть, я знаю, что вы ничего не делаете просто так. — Хранители магии входят в Великий ковен, — нехотя сказал Драко. — Наряду с некромантами, целителями уровня Сметвика, кстати, уверен, что он входит в ковен, прорицателями, но не такими, как Трелони или даже Басти, а… другого порядка. — Великий ковен? — переспросил Гарри. — Совет колдунов. Но не такой, как магическая конференция при ООН, а настоящий, совет тех, кто действительно принимает решения. С чем сравнить-то… как глава рода и министр магии. Министр говорит, что ты не можешь принести клятву по закону, потому что ты несовершеннолетний, а мой отец по древним законам делает тебя вассалом, и магия признает. Так какой закон выше, министерский или древний? И вот вторым и занимается Великий ковен.       Люциус в воспоминании огляделся, подобрал фотографию — его рука прошла сквозь руки Драко — и подал ее отцу, даже не взглянув. — Прости за витражи. Я знаю, они нравились маме. — Мне не нравились, — ответил Абрахас, тронув кончиками пальцев его подбородок, внимательно рассмотрел его губы, покрытые кровоточащими ранами. — Да и что поделать, когда мой сын изволит гневаться столь сильно, так много стекла в доме иметь просто противопоказано. Кажется, стоит сменить фарфор на золото, пока ты не научишься держать себя в руках. — Почему это у меня? — Люциус поморщился, потирая виски. — «Крик мандрагоры» — наследственное, но ни у кого из предков шесть поколений не встречалось. — Твоя мать — дочь моей сестры-близнеца, — спокойно объяснил Абрахас. — Я боялся, что ты унаследуешь фамильный подбородок в гораздо худшем варианте, а ты вообще пошел не в нашу породу.       Люциус вздохнул, придвинулся поближе к отцу и снова улегся к нему на колени. Абрахас принялся гладить его по голове. — Все пройдет, Люциус, все пройдет, свет мой. Все сценарии и планы рассыплются, фигуры будут сметены с доски ветром истории, вечна только магия. Магия превыше всего. Будущее рода, будущее мира; сиюминутные желания ничтожны, и этот старый паук не сможет сдержать тебя, никогда, Люциус. Он ставит человека во главу, но мы — древние семьи, особенно мы, те, кто в родстве с великими, знаем, что нет ничего превыше магии…