Гарри Поттер и Хранитель магии

      Воспоминание кончилось, и Драко с Гарри оказались в довольно просторной комнате с высокими потолками. Люциус, бледный и непривычно взволнованный, ходил взад-вперед, выжидая, Абрахас спокойно листал какую-то книгу, прислонившись плечом к колонне. Наконец вышел человек и по-немецки позволил им войти. Сначала охранники долго обыскивали Люциуса, заставили раздеться до пояса, позволив надеть потом только рубашку, сняли с него все артефакты, включая кольцо наследника, даже выдернули ленту из волос. Малфой глядел на них насмешливо, те явно нервничали, и Гарри их понимал: когда Люциусу расплели волосы, он стал неотличим от Гриндевальда, только серые глаза выдавали другую кровь. — Неужели вы думаете, Геллерт стал бы использовать и подставлять свою семью, — пренебрежительно сказал Абрахас по-немецки; он не стал дожидаться, пока его разденут, как Люциуса, и снял камзол сам, расстегнул рубашку, демонстрируя татуировки: надписи на разных языках покрывали его полностью от шеи до пояса брюк, Гарри узнал только немецкий, арабский и кириллицу, на животе красовалось изображение яблоневого цветка, а над бедром — пенная волна. — Вы слишком невысокого мнения о его способностях, если считаете, что можно удержать его, если он действительно захочет вырваться. — Не сердитесь, — примирительно сказал один из австрийцев. — Вы беседуете с ним наедине, хоть это мы должны соблюсти. — Я не в претензии, — отозвался Абрахас. — Не будете ли столь любезны вернуть мне ленту для волос?       Он тряхнул головой, и волосы, перекрученные и перекинутые через плечо, укрыли его до пояса. — Здесь невозможна трансфигурация, а вашу мы отдать не можем, — с сожалением проговорил австриец. — Тогда можно мне взять это? — Абрахас указал взглядом на карандаш, и когда охрана, переглянувшись, дала согласие, скрутил волосы в узел и заколол карандашом. «Он обычно второй палочкой так закалывал», — заметил Драко, и Гарри понял, что теперь Малфой и сам будет усиленно отращивать волосы, чтобы иметь возможность делать также. Никто бы и не подумал так делать, на предмет дополнительных палочек проверяют рукава и карманы, но никак не волосы. Он вдруг вспомнил Эйвери из Визенгамота: у того толстая коса, лежащая на груди, вполне могла скрывать еще одну палочку.       Геллерт Гриндевальд был гораздо старше, чем на фотографии, чем Люциус сейчас, но теперь Гарри знал, как тот будет выглядеть в старости. Сухой, высокий старик, сохранивший в теле былую мощь; глаза его сверкали, губы немного раздвинулись в улыбке, обнажая целые и здоровые зубы, когда он увидел Люциуса. К улыбкам заключенных Гарри после Сириуса приглядывался особенно внимательно: что его, что Рабастана целители мучили с зубами довольно долго, и если Сириус, благодаря анимагической форме, сохранил больше половины, то Рабастану не смогли даже вырастить новые, в результате заменяли полностью. — Любимое дитя моей семьи, — гордо проговорил Геллерт, когда Малфои вошли; дикция у него была превосходная, вид здоровый. Раньше Люциус был толще, но если поставить рядом Геллерта из воспоминаний и Люциуса сейчас, они были бы как братья. — Здравствуй, Лукас. — Рад встрече, дедушка, — Люциус, вопреки словам, не стал изображать особенную радость, когда Геллерт его обнял. — Лукас Малфой, — с удовольствием сказал Гриндевальд, оглаживая его плечи. — Дорогой мой. Как же я давно не видел тебя! В последнюю нашу встречу я держал тебя на руках. Ты хотел спросить меня о чем-то? — Да, — Малфой сел напротив Гриндевальда и закинул ногу на ногу. — Так спрашивай, Ликсль, — Геллерт зеркально повторил его позу. — Мне нужны слабости Альбуса Дамблдора.       Гриндевальд оскалился и хлопнул ладонью по столу. — Сколько тебе, Ликсль? Пятнадцать? Прекрасный возраст. Как ты хочешь его убить? — Не убить, — Люциус чуть наклонил голову, глаза сверкнули: два акромантула нашли друг друга. Абрахас тяжко вздохнул и закатил глаза. — Уничтожить. Чтобы говорили: «ничтожен и жалок, как Альбус Дамблдор». — В победе над ничтожным врагом нет доблести, — заметил Геллерт. — Не слава, но власть, — отозвался Абрахас от стены; он так и не сел. Геллерт с усмешкой посмотрел на него и снова перевел пронзительный взгляд на внука. — Я не ты, — сказал Люциус. — Мне не нужно ратовать за людей, потому мне ни к чему подвиги. Кстати, потому Малфои не сидят в тюрьмах, — не удержался и усмехнулся; Геллерт весело посмотрел на него в ответ. — Я хочу знать, куда бить. У него нет привязанностей, нет близких, кроме брата, который его ненавидит, но ты хорошо знаешь его. — Есть у Альбуса Дамблдора слабость, — протянул Геллерт и с ложной скромностью посмотрел вниз, на свои руки, вскинул взгляд. — Абрахас, выйди, прошу тебя. Мне надо поговорить с моим наследником.       Малфой-старший кивнул и мгновенно исчез, не сказав и слова, и Люциус остался с Геллертом наедине. Драко увидел, как напряжен отец, все его тело как натянутая струна, он готов мгновенно защищаться — и он его понимал. Конечно, Геллерт родственник, к тому же явно доброжелательно относится к своему внуку, но он как раз не Дамблдор: он может убить кого угодно, если это понадобится. Абрахас доверял Гриндевальду полностью, раз оставил с ним сына, но не Люциус. — Его слабость — это я. Он даже убить меня не смог, хотя я на него и напал. Он никогда не убьет тебя, — уверенно сказал Геллерт, откидываясь на спинку кресла, прикрученного к полу. — Можешь делать что угодно, он тебя не убьет. Ты останешься жив; я ведь остался, хотя ему пришлось пойти против всего мира. И он будет давать тебе шансы победить, чтобы его триумф потом был абсолютным. Стань умнее меня, воспользуйся ими всеми, не бойся, не жди подвоха — он благороден. По-своему. Например, он никогда не уничтожает противника сам, только чужими руками; но не тебя, Ликсль. Он много говорил мне о тебе. — Он был здесь? — поразился Люциус. — Да, ведет душеспасительные беседы и ждет от меня покаяния, — отозвался Гриндевальд брезгливо. — Хочет воспитать из тебя лучшую версию меня и тем самым исправить то, что сделал. Ведь это Альбус рассказал мне о Дарах смерти, — он провел пальцем в воздухе и начертил огненный символ: треугольник, пересеченный прямой линией, внутри круг. — Ты знаешь эту сказку, Ликсль.       Люциус потянулся все еще забинтованной рукой к треугольнику и коснулся огненной линии кончиками пальцев. Геллерт снял с руки крупный перстень, закрывавший всю фалангу, и положил на стол; широкое кольцо, к которому прикреплен пересеченный вертикальной линией треугольник — как считалось всеми, символ банковской пирамиды Малфой, а на деле… тень на столе обрисовала тот же символ, что сейчас горел огнем между Гриндевальдом и Люциусом. — Что за сказка? — спросил Гарри, наклонившись к Драко. — Про трех братьев, которые перехитрили саму Смерть, — отозвался Драко. — И получили от нее дары: самую сильную палочку, камень, позволяющий вызвать мертвых, и мантию-невидимку. Не совсем сказка, они на самом деле существуют, но я уверен, никакой Смерти не было, просто они были искусными магами. От Певереллов пошли Лестрейнджи, Гонты, Поттеры, кстати, тоже. — Мантия-невидимка у меня есть, — протянул Гарри. — А Малфои? То есть, Малефлуа? У них есть сказочные предки? — Мы происходим от Туата Де Дананн, а конкретно от владыки моря, что властвует в стране вечной юности, — словно что-то совершенно незначительное сообщил Драко. — Потому глаза такие, и никто из моего рода не умрет от воды, даже яда, если он будет растворен в любом напитке. Моя кровь поэтому и священна. — Подожди… это от сидов? Малфои — потомки сидов? А страна вечной юности — это царство мертвых?! — Господи, Поттер, это же сказки, — закатил глаза Драко. — Или ты веришь, что твой предок со Смертью на мосту трепался? — Но от воды ты не умираешь. И от яда, растворенного в воде, тоже. — Вот только проверять не надо! — воскликнул Малфой и добавил тихо. — Нет, не умираю. — Палочка у Дамблдора, — прищурился Гарри. — А камень? — Им Гонты владели и Лестрейнджи, в зависимости от того, кто на ком женился, — ответил Малфой. — Можно спросить у Басти. — Ты как? — осторожно спросил Гарри. — Ну… Лестрейндж… — В каком смысле? — холодно сказал Драко, глянув на него. — Развлечения моего отца до брака с моей матерью меня не касаются. Любят Малфои только свою семью, Поттер.       «Это печальная глава в нашей истории», — констатировал про себя Гарри, отводя глаза и вспоминая слова Ремуса. Гарри — не его семья. Но на обиду и печаль нет времени, пострадает, когда все кончится.       И словно в ответ на его мысли воспоминания сложились в переговорную камеру Азкабана. Люциус Малфой, обездвиженный, закутанный в черные меха, сидел перед Рудольфусом на жесткой кушетке, поспешно трансфигурированной из скамейки. Рудольфус выглядел совершенно безумным, хотя и не буйным, но куда более опасным, чем Рабастан в первое время после своего возвращения. Гарри застыл, кровь от ужаса превратилась в желе: Драко сказал, что его не касается то, что Люциус делал до брака с Нарциссой, но здесь Малфой уже не ходит, Гарри помнил эту черную накидку — это третий их курс. Люциус между глубокими поцелуями вытаскивал из Рудольфуса нужные ему ответы, и когда тот сказал последнее «позволяю», что было необходимо Малфою для принятия вассальных клятв от Рабастана, Люциус словно отключился от происходящего, позволяя Лестрейнджу что угодно — он был не здесь. Драко был так уверен, что все между Люциусом и Рудольфусом кончилось, что Гарри от его ошибки вдруг ощутил странное удовлетворение, как будто это дало ему надежду на будущее для него и Драко, но вдруг он понял, в чем весь ужас: Люциус ничего не чувствовал, и это было так очевидно, что даже не эротично. Гарри, поначалу глянувший на Драко злорадно, понял, что тот прав: Малфои любят только тех, кого следует.       И добиваются того, чего хотят, любыми способами, которые не претят им самим, а Люциус наглядно продемонстрировал, что мораль у него весьма своеобразная. Страшно оказаться на месте Рудольфуса, подумал Гарри и снова признал, насколько же прав был Рем насчет Малфоев: когда все подойдет к концу, он должен оборвать все ниточки, стать Драко другом, никогда не надеяться на большее, чтобы не отдавать потом собственного брата в услужение за четверть часа плохой игры в любовь. И все-таки, откуда Ремус столько знает?       Они вынырнули из Омута и посмотрели друг на друга. — Дикки, — севшим голосом позвал Драко, не сводя с Гарри глаз. — Верни Омут на место. Отцу ни слова, — домовик исчез, а Малфой наконец выдохнул и сгорбился. — Дамблдор… наверняка дед не знал… всего. — Что будешь делать? — спросил Гарри, зная, что Драко не отступится. Драко посмотрел на него так, что он невольно отшатнулся и подумал, что так смотрит сама Смерть. Ну да, Малфои — потомки мертвых, не тех, кто со Смертью беседовал на мосту, а настоящих мертвых. Туат Де Дананн — это сиды, нелюди; поборники чистоты крови даже не являются людьми, отчего же ждать от них человеческой морали и чувств? Люциус точно верит в старые сказки… Нет. Гарри тряхнул головой, прогоняя мысли: не надо оправдывать для себя Малфоев их якобы нечеловеческой природой. Тот же Драко не верит, считая истории о своей семье мифами, а благословение воды — разве это более странно, чем теория о четырех высочайших? Для него, воспитанного в мире маглов, возможно, но не для Малфоев.       Воспоминания о василиске были забыты, как и змея, которую всеми возможными способами убивал Уолден, и ничто ее не брало, пока Рабастан, психанув, не наколдовал Адский огонь. Теперь задний двор жилого крыла мэнора представлял собой выжженную пустошь, Люциус чуть не плакал, повторяя, что можно было и локализовать пламя и не уродовать его дом, но дело было сделано, и четвертый сосуд души Темного лорда был уничтожен. Рабастан обязался все отмыть и очистить, а потом еще и посадить заново дурацкие елки, которые вообще не подходят. Гарри, когда увидел черное пустое пятно и копающегося в золе Лестрейнджа с лопатой, испытал необъяснимое облегчение: там был казнен Добби, а теперь не осталось и воспоминания об этом.       Драко и Гарри, не разговаривая больше о том, что увидели в Омуте, переоделись и спустились вниз; Гарри думал, что не сможет и смотреть на Люциуса, но когда увидел его, почувствовал вдруг такую радость, что сам удивился. Малфой веселился: на радостях от успеха хрустел льдом из бокала, много шутил и смеялся, и Гарри, как и Драко, просто не могли не заразиться его счастьем. Нарцисса расчесывала пальцами его волосы, и он жмурился от удовольствия. Рабастан косился на них с непонятным выражением лица — Гарри давно его замечал, раньше был уверен, что он ревнует Нарциссу, все же они были помолвлены, но теперь не знал, что и думать. Впрочем, Рабастан — не Рудольфус, он может и вовсе не знать. Нарцисса села рядом с мужем на стул, и он мгновенно положил ей на колено ладонь: если бы не любил, не пытался бы все время ее коснуться, подумал Гарри. Сердце успокаивалось, когда он смотрел на них. — Осталось всего три крестража, — потирая руки, сказал Уолден. — Люциус, отпусти свою жену, на тебя сейчас Гарри с кулаками бросится. — Переживет, — фыркнул Драко, садясь рядом с Гарри так, чтобы прижаться к его боку. Гарри закатил глаза, отвернулся и стал демонстративно смотреть на Рабастана. — Басти, объясни им, — попросил он, сильнее отводя ногу в сторону и чувствуя коленом цепочки под тонкими брюками Драко. — Я не собираюсь отбивать супругу у своего сюзерена, сколько можно об этом шутить? Пусть спит спокойно.       Нарцисса рассмеялась, Люциус хмыкнул: — Что это, ты обрел чувство юмора, Гарри? Неужели? Не прошло и трех лет. — Все равно его лучшей шуткой останется ответ Северусу, что не обязательно говорить ему «сэр», — добавил Драко, скрещивая руки на груди и незаметно ткнув пальцем Гарри в ребра. — Он чуть на месте не умер от бешенства, я даже испугался, что его удар хватит. — Я думаю, два крестража из оставшихся трех — это то, что осталось от Основателей, — подумав, сказал Люциус. — Диадема Ровены Рейвенкло, медальон Салазара Слизерина, чаша Хельги Хаффлпафф. Меч и шляпа Годрика чисты, потому что за столько лет кто-то бы точно заметил проклятие, остальное наследие Основателей утеряно, — он посмотрел на Гарри и Драко сурово. — В вашем магловском ювелирном случайно не завалялась чаша Хаффлпафф? — Мы спросим у нашего продавца, — с достоинством ответил Драко. — У него не будет, — насмешливо сказал Лестрейндж, глянув на него. — Чаша Хельги была передана Беллс Темным лордом лично в руки с наказанием хранить, беречь и так далее. Потому она в Гринготтсе. — Как бы ужасно ни звучало то, что я сейчас скажу, но лучше ты дашь Драко доступ и позволишь ему взять чашу и самому договориться с… ликвидатором, — Люциус подпер рукой щеку и с тоской взглянул на сына. — Завтра отправишься в Гринготтс. — А медальон? — спросил Лестрейндж. — Он может быть у Руди в личном сейфе, но мне тогда надо попасть в дом. — Мы спросим у нашего продавца, — повторил Гарри, и они с Драко, переглянувшись, кивнули друг другу: где еще быть медальону, как не в Тайной комнате Салазара? Наверняка в кабинете. Драко там один сидит, а где есть книги, там Малфой забывает обо всем, ничего не замечает, может мимо стула сесть. — А где-нибудь есть изображения того, как он выглядит?       Уильям Уизли получил внутреннее банковское письмо и с удивлением развернул — это была личная благодарность от Драко, который остался весьма доволен проделанной работой и потому выражал желание снова встретиться. Внизу шла приписка от гоблина, руководившего всеми ликвидаторами проклятий, который любезно уведомлял Уильяма, что уже дал согласие от его имени.       Малфой, как и в прошлый раз, пришел в сопровождении одного из сотрудников банка и, подойдя к столу, поставил перед Биллом золотую чашу. — Вы опять делали покупки в мире маглов, мистер Малфой? — спросил Уильям, привычно надевая очки. Он не сомневался, что перед ним очередной крестраж, но все равно хотел проверить. — И на сей раз это… чаша Хельги Хаффлпафф. Мистер Малфой, банк Гринготтс дорого заплатит вам за адрес того магазина. — Я не ради денег, — с придыханием ответил Драко. — А из любви к искусству! — Скажите, вы еще планируете делать покупки? — отлевитировав чашу в специальную емкость с зельем, блокирующим магию, спросил Уизли. — А то я думал об отпуске. — Я бы повременил с отпуском на вашем месте, — сказал Драко, глядя ему в глаза. — Я вас понял, — кивнул Уильям и снова вернулся за стол. — Деньги поступят на ваш счет после выполнения моего заказа, — Драко посмотрел на свои руки. — Не были бы вы столь любезны, чтобы в дальнейшем составлять письма корректно? Извещение о прошлом результате работы по ошибке пришло моему отцу, что обеспечило мне несколько неприятных минут. Нужно писать или инициалы, или титул, а «мистер Малфой» останется для очного общения. — Прошу прощения, — Уильям сказал это совершенно серьезно. — По завершению работы чашу положить в вашу ячейку? — И сделайте копию чаши и диадемы, — добавил Малфой. — Это не ко мне. Договоритесь наверху. — Ну как? — Гарри ждал Драко наверху, изнывая от нетерпения. Теперь у него не было дел, а сидеть и ждать казалось просто невыносимо. — Как должно быть, — пожал плечами Драко. — Поттер, нам надо в Лютный. — Ты рехнулся, — даже не спросил, а констатировал Гарри. — Зачем тебе? Хочешь яд — попроси у Снейпа. Хочешь запрещенный артефакт — скажи Басти. У них обоих ассортимент гораздо больше, чем в Лютном. Кстати, кто объект? Жаба или Дамблдор? — Жаба, — со вздохом ответил Драко. — Мне перед директором нужна тренировка.       В Тайной комнате закипела работа. Драко не подпускал его даже близко, шипел, что не его ума дело, чем он занимается, учи лучше немецкий, Поттер, тебе для поступления надо. Гарри благодарил небеса за то, что Рон и Гермиона старосты, потому у них мало времени, и его отсутствие не так заметно, как могло бы быть. К тому же друзья считали — и правильно считали — что он на свиданиях, потому проявляли деликатность, только Рон порой спрашивал, как это — с парнем. — Не знаю, — Гарри сначала стеснялся, потом ему даже стало смешно. — Честно говоря, я же не могу сравнить. — А вы… — Что мы? — Целуетесь? — краснея сразу всем лицом, выпалил Рон. — Иногда, — Гарри повел плечом. — А вообще что делаете? Просто как это — свидание, и с парнем. Девчонки обычно сами говорят, надо только отвечать. — Мы на метлах гоняем, — признался Гарри. Они с Драко, когда тот прекращал подготовку к диверсионной деятельности, выпускали все свои снитчи, кроме того самого тренировочного, которого Драко отдал своей команде, и потом ловили их на скорость. Старые метлы и множество колонн превращали баловство в настоящий спорт, Гарри снова похудел до состояния на период, когда Критчер не пытался утешить его едой. Драко сказал, что запатентует новую игру: крытый стадион с колоннами и всяческими препятствиями, где надо будет собирать снитчи — отличный вариант для индивидуальных соревнований. Гарри спросил, кто будет в это играть, на что получил ответ, что квиддич — это дорого, опасно для здоровья и масштабно, а такие игры можно проводить даже в пространстве с невидимым расширением, продавать как игру для подростков и создать безопасные условия. Те, кто не хочет играть в команде, смогут выступать сами за себя, а личная слава всегда престижнее баллов для факультета. — Идеальное свидание! — рассмеялся Рон. — И все-таки, это же Нотт, да? — С чего ты взял, — нарочито лживым голосом сказал Гарри, мысленно прося прощения у Нотта. Драко, когда он рассказал ему эту версию, на миг оторвался от своих пробирок, долго посмотрел на Гарри и ничего не ответил, но на следующий день Гарри обнаружил на уроке Защиты в своем кармане чужую запонку, вынул, удивленно рассматривая, потом догадался, что это может быть Малфоя, хотел быстро спрятать, но у него уже вынули ее из пальцев. — Это моя, Гарри, — мягко сказал Нотт, не обращая внимания на оханье Рона и писк Лаванды, и спокойно вернулся на свое место. Гарри сел, достал зачарованный пергамент, написал на нем «Подлец и провокатор» и, не дожидаясь ответа, спрятал. Драко отчетливо хмыкнул, но Гарри заметил, что он под партой передает Теодору магловские сигареты, которые были в Хогвартсе неофициальной валютой и поднимали авторитет маглорожденных и полукровок. Курили почти все старшие курсы, но чистокровные купить сами не могли, потому обменивали, были даже установленные ценники: работа по чарам за пятый курс стоила минимум пять сигарет, за эссе по алхимии на «выше ожидаемого» могли потребовать целую пачку. Рон и Гермиона посмотрели на Гарри взглядами из разряда «мы так и знали», но успокоились и больше не следили за тем, на кого Гарри смотрит, потому он вздохнул с облегчением. Нотт знает про них с Драко? Нет, наверное, даже не спрашивал: Тео из тех, кто спокойно относится к чужим тайнам. Если Драко попросил, да еще и оплатить готов, Нотт сделает без лишних расспросов; когда Драко захочет, сам расскажет.       Драко химичил две недели, Гарри уже гадал, уж не бомбу ли он там собирает, но в один момент все пропало: и здоровенный котел в центре зала, и множество колбочек. Гарри спустился на метле к скелету, в черепе которого Малфой жег магическим огнем смятую газету, сел рядом. — Что случилось? — Отец написал, — тускло сказал Драко и продемонстрировал письмо. Гарри взял пергамент, применил то самое подсвечивающее заклинание.       Люциус выговаривал сыну за непоследовательное, провокативное и безрассудное поведение, разносил в пух и прах все идеи о мести Амбридж и требовал от своего наследника хоть сколько-то достойное поведение. Ему плевать (Гарри подумал, что эта фраза должна стать девизом Малфоев, не жалкие «не слава, но власть» или «чистота — залог здоровья» или как там у них. «Мне плевать». Что отец, что сын постоянно ее повторяют, наверное, первые слова каждого Малфоя — это не «мама» и «папа», и не «Авада Кедавра», как думают некоторые, а «мне плевать») на все его детские обиды и жалкое ребячество. Если он сказал сидеть тихо и не привлекать к себе внимание, значит, так и должно быть. Гарри облегченно вздохнул, свернул письмо и протянул его Драко обратно. — Уверен, твой отец ее уволит, как только станет министром, — сказал он, вытягивая ноги и подзывая себе плед. — А через месяц ты увидишь, как она побирается в Лютном. — Да… — эхом отозвался Драко. — Сильно расстроился? — тихо спросил Гарри, и так зная. На Драко лица не было: он мог делать что угодно, но прямое указание отца никогда не посмел бы нарушить. Гарри и сам не раз грозился отправить письмо Люциусу, чтобы тот предостерег наследника от необдуманных действий. — Я не писал Люциусу, — на всякий случай добавил он. — Один из ингредиентов пришел в мэнор, — вздохнул Драко. — Отец и сам все понял.       Гарри обнял его, и Драко, подняв голову, ткнулся губами ему в шею, скользнул выше, несильно укусил за щеку, потом откинул голову Гарри на плечо. — Куда дел все? — спросил Поттер. — Что все? — Все, что ты тут химичил. Алхимичил.       Драко фыркнул и ответил, что законсервировал базу и оставил в кабинете Салазара, потом перевернулся, повалив Гарри на спину, сложил руки на его груди и уперся подбородком в собственные ладони. — Что? — спросил Гарри, подтаскивая себе под голову скомканный плед, чтоб не уставала шея смотреть на него из такого положения. — Ты ведь меня любишь, — сказал Драко. Гарри прикрыл глаза, понимая, что сейчас начнется шантаж. — Это ничего не меняет, — сказал он. — В каком смысле? — Я не буду за тебя убивать ни Амбридж, ни Дамблдора, — на фамилии директора Драко на миг вонзил свои когти Гарри в кожу прямо сквозь рубашку. — Так я не говорил убивать тебе, — мирно сказал Малфой. — Я пока вполне удовлетворюсь старшей палочкой. Пусть она будет у отца, и тогда он сам сможет убить его. Это нужно ему. — С чего ты взял? — спросил Гарри, вплетая пальцы в сияющие волосы Драко. — Потому что он с ним сделал, — Драко поднял голову. — Ты сам видел, тогда, в кабинете. Ему там лет двенадцать! Если бы дед узнал, он бы его голыми руками задушил. — Я думаю… — Гарри мучительно подбирал слова. — Ничего такого не было, потому что тогда Люциус и эти воспоминания слил бы в Омут. Он ведь избавился от всего компрометирующего. — Он уничтожил, — уверенно сказал Драко. — И потому дедушка распустил вассалов, только бы он не попал в Азкабан надолго, дементоры бы вытащили из него эти воспоминания, и он сошел бы с ума. — Так твой дед знал или нет? — резонно спросил Гарри и не стал дожидаться ответа. — Но в любом случае мерзко, что Дамблдор так повторял судьбу свою и Гриндевальда только потому, что Люциус похож. — Мне все равно! Он в любом случае должен быть уничтожен, — Драко сжал зубы и добавил, вцепившись Гарри в руку. — Он и с тобой свои эксперименты проводил.       Гарри и сам так думал. С другими целями, все же Гарри не походил на, пожалуй, единственного, к кому был привязан директор, но особый сценарий с прописанной ролью был уготован и ему. Люциус взбунтовался на четвертом курсе, и то не сам, помог отец Нарциссы, который сказал Абрахасу; впрочем, все равно влияние Дамблдора на Малфоя сохранилось — Гарри вспоминал их разговор в кабинете и понимал, что у Дамблдора действительно всего одна слабость: Гриндевальд. Геллерт Гриндевальд и его любимец, единственный из всех родственников бывшего Темного лорда достойный, по его мнению, продолжить род — Люциус Малфой, Лукас, Ликсль, как ласково называет его Геллерт. — Волшебную палочку можно отнять только на дуэли, — сказал Гарри. — Я никогда не смогу его обезоружить, тем более сейчас. — Геллерт Гриндевальд украл палочку у Грегоровича, мастера волшебных палочек, и она стала его, — ответил Драко. — Как ты себе это представляешь? — бессильно проговорил Поттер. — Как у него украсть? Во-первых, Дамблдора постоянно нет в школе. — Когда будет. — Во-вторых, почему я? У тебя тоже есть мантия-невидимка. — Если тебя поймают в кабинете директора, Дамблдор ничего не сделает, вдруг ты посоветоваться пришел по поводу возрождения Темного лорда, — Малфой усмехнулся. — Ты же Избранный.