Гарри Поттер и Хранитель магии

      В следующие несколько дней история о том, как Фред с Джорджем вырвались на свободу, пересказывалась так часто, что Гарри стало ясно: она войдет в золотой фонд хогвартских преданий. Спустя неделю даже очевидцы этого события были почти убеждены, что своими глазами видели, как близнецы, оседлавшие метлы, сначала спикировали на Амбридж и забросали ее навозными бомбами, а уж потом вылетели из окна на волю. Сразу после отбытия близнецов было много разговоров о том, что их поступок достоин подражания. Гарри частенько слышал от учеников фразы вроде «Честно, иногда мне страсть как хочется вскочить на метлу да и махнуть отсюда подальше» или «Еще один такой урок, и я тоже исполню номер «прощание Уизли».       Вдохновленные примером Фреда и Джорджа, многие ученики вступили в борьбу за право занять освободившиеся места главных хулиганов Хогвартса. Несмотря на зачарованную дверь, кто-то умудрился подсунуть в новый кабинет Амбридж нюхлера с волосатым рыльцем — тот перевернул всю мебель в поисках блестящих предметов, а когда вошла Амбридж, прыгнул на нее и попытался сгрызть кольца с ее толстых пальцев. Все были уверены, что именно близнецы выжгли комнаты Амбридж, потому Драко преспокойно ходил на ее занятия, несмотря на неприязнь, та и не думала его подозревать. Про директора не было никаких сведений, Гарри прокрался как-то к его кабинету в мантии-невидимке, но горгулья сторожила новую дверь, и заглянуть туда Поттер не смог.       Когда директор появился на завтраке целый и невредимый, Драко, плюнув на конспирацию, вскочил из-за стола и выбежал из Большого зала. Что ж, директор наглядно продемонстрировал террористу, кем бы он ни был, что его планы провалились. Гарри дернулся было за Малфоем, но заставил себя досидеть и дослушать про профориентацию, которая будет проходить в течение следующих десяти дней. — Как он это сделал?! — орал Драко в Тайной комнате. — Ты видел, что у Амбридж! Все выжжено, как Адским огнем, какого черта он жив?! — Он создал щит своей палочкой, — ответил Гарри, сидя в черепе василиска. Он все еще ходил по стенке, и Гермиона то и дело порывалась отправить его в Больничное крыло. — Расскажи мне еще про нее. — Я же дал тебе книгу, — отозвался Драко. — Там все написано. — Там не сказано, на что она способна. Только то, что она самая сильная. — У нее нет пределов, — пожал плечами Драко. — Ей может колдовать даже сквиб. — Тогда как Дамблдор забрал ее у Геллерта Гриндевальда? — Гарри приподнялся. Судя по тому, что он видел в воспоминаниях Люциуса, Геллерт оставался неслабым колдуном и в заточении, Абрахас обмолвился, что только нежелание самого Гриндевальда покинуть Нурменгард запирает его в застенках. — Это же парадокс. Самая сильная палочка делает своего владельца настолько могущественным, что он никогда ее не выпустит из рук и становится непобедимым до естественной смерти. — Геллерт был полноценным сюзереном, — ответил Драко. — Чтобы ослабить его единомоментно, его вассалов отлавливали, а потом массово казнили — и я даже не сомневаюсь, кто подсказал, не зря же он интересовался старыми кодексами. Геллерт был привязан к ним и сам, конечно, если б у него было время, он пришел бы в себя, но он не успел: Дамблдор же знал, когда будет казнь, потому подкараулил и обезоружил его, буквально подойдя и забрав палочку. — И у самого Дамблдора потому и нет вассалов, чтобы никто не мог его ослабить таким образом… — протянул Гарри. — То есть с ним такой фокус не пройдет. — Нет. И в открытом бою его не победить, — Драко подцепил носком туфли валяющееся на полу полотенце, подкинул в воздух и поймал, потом брезгливо отбросил в сторону. Полотенце немедленно принялось вытирать выплеснувшуюся из бассейна воду, потом стыдливо уползло за колонну. — Теперь понимаешь, почему я пошел на тот риск? Нельзя было упускать возможность. — Странно, что он не понял, кто именно устроил взрыв, — Гарри закрыл глаза ладонью, чтобы свет не беспокоил. — Он думает, что его зацепило за компанию с Амбридж, никто не знал, что он в Хогвартсе, кроме меня, ну, и Макгонагалл, — Драко снова завелся, даже голос задрожал. — Почему он не умер? Все было бы так славно! Просто умер бы — и все! — Вероятно, я только предполагаю, но вероятно, даже если Гриндевальд и твой отец с ним не справились, у тебя, особенно пока ты в школе, тоже вряд ли получится, — ехидно сказал Гарри. — Я должен, — сквозь зубы проговорил Драко. — Или убить его сам, или достать его палочку для отца. Ты что, до сих пор думаешь, что какой-то домовик справился бы с отцом? С главой рода Малфой? Ты просто не видел его в дуэльном зале, он Уолли мог в рукопашную сделать. Рудольфус Лестрейндж открыл ему секреты боевиков, ты вообще понимаешь, какой это уровень мастерства и силы? — на имени Лестрейнджа Драко споткнулся, но упрямо продолжил; он старательно делал вид, что они с Гарри не видели никаких воспоминаний о нем. — Это Дамблдор, точно он. Во-первых, только он мог как-то сделать так, придумать, чтобы домовик мог напасть на своего хозяина: папа не идиот, чтобы освобождать этого припадочного, он ведь опасное существо, а магия домовиков не блокируется человеческой, если тебя заколдует домовик, то никакой Сметвик не спасет. Во-вторых, он оставил его в живых. Он просто поиздевался над ним специально! Сделал так же, как с Геллертом, чтобы унизить как можно сильнее: Геллерта запер в тюрьме, а отца лишил возможности ходить, то есть, запер в собственном теле. Он же не предвидел, что ты его найдешь, а я думаю, если бы он пробыл там дольше без помощи, даже Ип не смог бы помочь, и он бы вообще не двигался.       Гарри перевернулся на живот и укрылся пледом, чтобы Драко ни в коем случае не заметил, как резко ему стало хуже от его слов. Он почти забыл, сосредоточившись на том, что он теперь с ними, с Малфоями, на одной стороне, что они вместе преследуют одну цель, забыл, почему он здесь. Если бы только он мог… Если бы только он мог вернуться в тот самый первый день знакомства с Косой аллеей, когда он впервые встретил Драко! Он вспомнил свои мысли тогда — перед ним у мадам Малкин стоял маленький принц из сказки, которую давным-давно подарили Дадли, но тот ее так и не прочитал, а Гарри красивых новых книг в руки не давали, потому он мог видеть только на обложке белокурого мальчика в синей мантии и белом камзоле под ней. У мальчика была шпага и своя планета под ногами. Если бы он только знал, если бы он хоть на миг мог представить, что Малфой будет когда-нибудь его тайной, его любимым человеком… он бы не поверил. Он бы просто не смог поверить, настолько это кажется невозможным.       В очередной раз плюнув на правила вселенной, в которой Малфои не влюбляются в гриффиндорцев, Драко забрался к Гарри в череп, призвал себе подушку и лег рядом. Обняв его, Гарри почувствовал, как у него колотится сердце, и снова тоскливо подумал, что если он не научится держать себя в руках и успокаиваться, жизнь его будет короткой, короче, чем должна быть жизнь того человека, для которого Гарри усмирил бунт в своей душе против его циничности и подлости. — Успокойся, — Гарри прижал ладонь к его груди, словно защищая его сердце, не давая ему так бешено пульсировать. У Драко на висках и под глазами проступили вены красным и синим, губы, всегда суховатые, но целые, теперь были покрыты темными глубокими полосками, на нижней кожа была содрана пластами. — Я не могу, — ответил Малфой и снова невольно потянулся кончиками пальцев к губам, подцепил ногтями только-только подживший рубчик и сорвал его, слизнул кровь. Он даже не замечал того что делает. — Придется, — Гарри надавил сильнее, стараясь не обращать внимание, что при малейшем усилии в голове появляется странный шум. — У нас слишком большие планы. — Когда станешь целителем, вылечишь мне сердце, — Драко несколько раз глубоко вздохнул, морщась, и Гарри подумал, что у него оно действительно может болеть. — Продолжай заказывать, — фыркнул он, подавляя страх за него. — Сигареты придумай, теперь сердце вылечи… И вообще-то целителем я не буду, это только промежуточное образование. Я стану артефактором. — Вот и сделаешь артефакт какой-нибудь. Я сомневаюсь, что доверю свою жизнь кому-то, кроме тебя, — Драко чуть улыбнулся. — Почему? — Потому что ты точно заинтересован в том, чтобы я выжил, — Малфой закинул руки за голову. — Опять используешь меня? — хмыкнул Гарри, хотя на самом деле ему польстили слова Драко. — А если я бездарность? Вдруг Снейп прав? — Я бы предпочел, чтобы ты употреблял слово «доверять», а не «использовать», — спокойно возразил Драко, но застывший взгляд неприятно напомнил Гарри Люциуса и сцену с Лестрейнджем, когда лицо Люциуса менялось до неузнаваемости в зависимости от того, видел его Руди или нет. Гарри было страшно подумать, что когда он закрывает глаза или наклоняется к шее Драко, тот тоже начинает со скукой смотреть в потолок. Рудольфус ведь так и не узнал, не понял, что был нужен Люциусу для каких-то его собственных целей; Гарри не понимал, что любовь Люциуса никогда не может быть без прочих интересов. Также его обманывала внешняя непохожесть черт Люциуса и Драко, ему казалось, что сын получился гораздо более искренним, чем отец, ведь в нем блэковский огонь, невозможно быть одновременно настолько несдержанным и насквозь лживым — Люциус ведь даже правду использовал так, словно это была ложь. Если бы можно было спросить Люциуса и получить от него честный ответ, Гарри узнал бы, что Люциус действительно любил Руди и, зная о взаимности, естественно, пользовался тем, что тот не отказывал ему практически ни в чем. Люциус использовал это в школе, когда ленился и не хотел учиться — просто просил конспекты Лестрейнджа, который был старше на год, или подходил и честно заявлял, что ничего не понимает, не хочет, не может, сделай за меня. После начала пятого курса, когда они оба пришли к решению разойтись, Малфой сознательно перестал обращаться к Рудольфусу с мелкими просьбами, не потому, что тот мог отказать, а наоборот, потому что тот согласился бы на что угодно, не требуя ничего взамен. Любовью с его стороны было то, что Люциус не пользовался им часто и по мелочи, только когда ему действительно требовалось участие Руди. Драко Малфой, хотя сам не признавал этого, а когда говорил, про себя думал, что таким образом манипулирует, просто привязывает к себе Гарри еще сильнее, любил Гарри. Но Поттер просто не мог понять и признать, что Драко, как и его отец, не способен на бескорыстные чувства. Даже если он и любил сам, он не мог не пользоваться безотказностью того, кто испытывал к нему чувства. Драко не сомневался в своей власти над Гарри, хотя признавал, что перегнул палку, когда отправил Поттера в кабинет Дамблдора, который собирался взорвать. Он признавал ошибку, но не верил в то, что это может как-то повлиять на отношение Гарри к нему самому.       Гарри велся. Слишком большая эмоциональная пропасть была между ним и Драко, чтобы он мог понять природу его чувств, он приписывал ему собственные ощущения и потому, как ни старался напоминать себе о его характере, каждый раз удивлялся. То, что для Драко было незначительной деталью, как, например, использование дружеских или других чувств для достижения какой-то своей личной цели, шокировало его. Но он любил, и для него любовь была абсолютным принятием; особенно если учесть, что он помнил всегда — это временно. Придет час, и он будет сожалеть о каждом упущенном моменте.       Драко ответил на поцелуй, непривычно наклонив голову в другую сторону. Рон и Гермиона как-то спорили, хитро поглядывая на покрасневшего до корней волос Гарри, прилично Гарри целуется или нет. Рон уверял, что нет, потому что у него первые отношения, а это всегда ужас ужасный. — Сказал тот, кто никогда не целовался, — отрезала Гермиона и, прищурившись, добавила. — Явно. — И с чего это ты взяла? — запальчиво спросил Рон. — С того, что весь замок знал бы, если б тебе удалось, — Гермиона вздернула подбородок. — И нет ничего постыдного в том, что не умеешь. Партнер может многому научить, — она тряхнула головой, закрывая волосами уши, но Гарри заметил, что они у нее просто горят. — Надеюсь, что Виктор был тактичен, — поддразнил он. — Весьма, — ничуть не смутившись, ответила Гермиона. — Так что я уверена, Рон, что у Гарри с поцелуями все в порядке.       Но на Нотта косилась с подозрением, думая, что Гарри может и ревновать: Нотт ведь с Малфоем общается весьма тесно, а Рон еще на третьем курсе возмущался, что слизеринские шуточки его рано или поздно сведут его в гроб. Нотт мог спокойно, здороваясь с Драко или Блейзом в Большом зале, наклониться, быстро поцеловать в губы и пойти дальше. Притом он еще и постоянно проводил время в компании Панси и Дафны, что тоже не добавляло Гермионе спокойствия. Она легко приняла то, что Гарри нравятся парни, но то, что слизеринцы, ее просто убивало.       Рону было еще хуже: он считал Гарри своим лучшим другом, не хотел его обидеть, потому тщательно следил за всеми своими шутками, из-за чего порой звучал нарочито и глупо. Гермиона по-прежнему подшучивала над Малфоем и его возможной ориентацией, а он весь замирал — вдруг Гарри воспримет на свой счет? Но тот только смеялся. Сам Рон не мог понять ту грань, где кончается шутка и начинается оскорбление, сильно переживал и нередко останавливал Гермиону. — Рон, я не в претензии, — тогда говорил Гарри успокаивающе, а Гермиона смотрела на Уизли с умилением.       Малфой поначалу целоваться не умел, и это Гарри приводило в полный восторг. Или те, с кем он пробовал раньше, вообще не обладали чувством собственного достоинства, потому что, только отстранившись, тот немедленно начинал досуха вытирать рот, что Гарри сначала бесило, потом смешило, потом он перестал. Драко привыкал к нему постепенно, но теперь Гарри даже мог погладить его по щеке, что раньше было невозможно представить — он не переносил прикосновений к лицу, даже к губам — и то проще, а раньше он немедленно отстранялся, настроение портилось, и он начинал скандалить. Даже Нарцисса не могла поцеловать его в щеку или в лоб, потому что Драко бесился из-за этого невероятно. А Гарри теперь было позволено.       В Тайной комнате не было места стыду. Они узнавали друг друга, не думая, что могут выглядеть глупо, не сговаривась, играли в то, что обоим было близко: Гарри, надев часть доспехов, которые мог приладить и которые ему не мешали, в сокровищнице прижимал Драко к стене, с восторгом глядя на корону на его голове и слыша звон тяжелых браслетов на его запястьях. Если бы он хоть на миг задумался, как это глупо и странно, зачем они это делают, весь восторг ушел бы мгновенно и безвозвратно, но Гарри, даже вспоминая, думал только о том, насколько он красивый и ласковый, как приятно его обнимать.       Он представлял себе, что будет дальше, когда они наконец-то окажутся в постели по-настоящему, а не как Драко обычно: одевшись в настолько закрытую и плотную пижаму, что в ней можно в люди выходить. В мэноре он еще и халат не снимал, словно боялся, что кто-то коснется его кожи. Гарри не хотел давить, да и страшно было: а потом что? А вдруг не понравится? Он сделает что-то не так? Да и как, и что? Ничего стоящего в доступных книгах Гарри найти не мог, в библиотеке Малфоев он еще не разобрался, а просить Люциуса: «А дайте мне какой-нибудь трактат, учебное пособие, чтобы я переспал с вашим сыном, и все получилось!» и получить беспалочковую Аваду в лоб он категорически не хотел. К тому же как это — переспать? Это ведь надо сначала предложить, еще неизвестно, как Драко на это отреагирует. Гарри не хотел терять то, что у него было; еще одна черта его характера, непрекращающаяся радость от чего-то хорошего и стремление к тому, чтобы это хорошее сохранить всеми способами, проявлялась в этом страхе рискнуть. То, что однажды Гарри приснилось, было результатом эпизода, когда он случайно увидел Оливера Вуда и его девушку, это случилось еще на втором курсе, но тогда он просто испугался и убежал, пока его не заметили, на третьем-четвертом он осознал и перед пятым понял, что у них с Драко может быть что-то похожее, но сказать… а вдруг это приведет к тому, что неминуемый разрыв, который сначала должен был быть в конце школы, потом, по решению Люциуса заключить помолвку, на шестом курсе, может случиться прямо сейчас? Гарри не хотел рисковать. Ему достаточно того, что Драко прижимается всем телом, гладит его по плечам и шее. И на дне сознания порой мелькала трусливая мысль, что если Люциус узнает, он всегда сможет оправдаться тем, что ничего не было. Нотт вон тоже целуется с кем хочет, да и вы сами, мистер Малфой… — Отец ответил, — вдруг совершенно светским тоном проговорил Драко, открывая глаза; секунду назад, придерживая Гарри за затылок, целовал его взасос, и вдруг вспомнил, что у него остались нерассказанные новости. Гарри несколько секунд тупо смотрел на него, потом вздохнул, осознал и уточнил: — Что написал? — говорить что-то о неуместности бессмысленно. Драко может сделать политический перерыв на пару минут, потом опять продолжить ласки, Гарри уже привык. — Что надо выиграть время, — Драко уложил голову на локоть и убрал Гарри ото рта прядь волос. — Уверить Дамблдора, что Темный лорд жив и здравствует и набирает силу. Так что он и Нотт и… Снейп, наверное, ну и Уолли… они все сейчас начнут принимать меры, а тебя могут вызвать к Дамблдору, чтобы он тебя предупредил об опасности.       Упоминание Дамблдора мгновенно навело Гарри на ту сцену с двенадцатилетним Люциусом, он почему-то представил себе Драко на его месте и возненавидел директора всеми фибрами души. Как хорошо, что Драко не пошел в отца! Мысль о том, что Дамблдор мог испытывать к Люциусу чувства, схожие с родительскими, ни Гарри, ни Драко в голову не приходили. — А поцелуй меня так еще раз, — несколько ошарашенно сказал Малфой, лежа под ним. Взгляд у него был восторженный и заинтересованный, словно он почувствовал что-то новое. Гарри, который сначала корил себя, что не удержался, так разозлился от собственных мыслей, удивился, но послушался, сжал руки Драко в своих, завел ему за голову. Малфой охнул, но глаза закрыл и подставился, выгнул спину и неожиданно обхватил Гарри ногами за пояс.       Гарри обрадовался так, что растерялся. Некстати вспомнились снова Люциус в пустом классе, Рудольфус с горящим, влюбленным взглядом, и все возбуждение мгновенно спало, Гарри словно холодной водой окатили.       Что ему нужно?       Драко не заметил его изменившегося настроения, точнее, принял его за робость и, приподняв голову, поцеловал сам так, что Гарри не смог отстраниться и снова вжал его в неровный скелет василиска. Он не мог сопротивляться ему, как не мог раньше Рудольфус. Гарри не знал, осознавал ли Лестрейндж все так, как он сам; с другой стороны, Люциус гораздо хитрее Драко, гораздо лучше продумывает свои многолетние сценарии — и потому делает ошибки фатальнее. Гарри было жаль Рудольфуса, который просто не мог сопротивляться, у него и шансов-то не было.       И у него, Гарри, тоже нет. — Стоять, — Гермиона огляделась по сторонам, затащила Гарри за портьеру в гостиной и больно ткнула палочкой в шею. — Что? — Мне провести с Теодором воспитательную беседу? — прищурившись, спросила Гермиона. — Линию проведи на шее, где воротник заканчивается, или уже к вечеру весь Хогвартс будет знать, что тебе перепало. — Мне не… — мучительно покраснел Гарри. — Спасибо. Не говори Рону. — Естественно, — фыркнула Гермиона и поддразнила. — Особенно если учесть, что «тебе не…».       Гарри вспомнил свою позорную, как он посчитал, несдержанность, хмыканье Драко, мгновенно убившее все настроение на миллион лет вперед, отполированное разочарованным: «Я тебе даже брюки еще не расстегнул». Потом помирились, даже поцеловались в бассейне, но момент был безнадежно упущен, и теперь Драко делал вид, что ничего не происходило. Все как прежде. Безупречная тактика Нарциссы Малфой.       Но нет уж, Гарри теперь не отступится.