Гарри Поттер и Хранитель магии

      Драко пришел в Тайную комнату перед экзаменом по Защите, до этого он просиживал у Флитвика все время, и тот объяснял ему, что же теперь делать. Драко был зол и расстроен. Драко орал так, что, как казалось Гарри, вибрировали колонны. — Ты самый тупой из всех, кого я видел! Гойл по сравнению с тобой — просто мудрец! Уизли — и то умнее тебя! Ты что наделал, идиот?! — Прости, — сказал Гарри, не решаясь даже выглянуть из галереи. Весь зал был пронизан светящимися молниями — и это Патронус, а если бы, как у Люциуса, была Авада? Как он-то экзамены сдавал, никого не прикончив? — Я написал отцу, и он тебя убьет, — Драко откашлялся. — Ты слышал меня?! — Да, — виновато ответил Гарри, осторожно открывая учебник. Насколько он знал, скандалить Драко может долго и со вкусом. На его месте он бы тоже бесился; но чувство вины не отменяло завтрашний экзамен, потому Гарри принялся готовиться, вполуха слушая проклятья в свой адрес. — …И только посмей ко мне притронуться, — закончил почти получасовую тираду на повышенных тонах Драко и призвал себе бутылку с соком, плеснул в золотой кубок. — Это еще почему? — Гарри, сидевший на полу, возмущенно приподнялся и выглянул в проем. Вот так они точно не договаривались! Как же это получается, Драко уже его шантажирует и, как делают очень, очень плохие жены, наказывает таким образом? — Ты еще скажи, что у тебя голова болит! — Потому что я уже кинул декана через всю гостиную, когда он меня задел случайно. Он хоть летать умеет, а тебе я шею сломаю, — Драко ответил абсолютно серьезно. — Так всегда в переходном возрасте, если спровоцировать. Мама предупреждала, но обычно это проходит вообще незаметно, ну, пару дней заклинания немного сильнее обыкновенного, можно стихийный выброс выдать, но никто же не предполагал, что какой-то дебил запустит в меня Патронус. Кто бы мог подумать, что я окажусь светлым магом, — он вдруг фыркнул и посмотрел в сторону Гарри уже более доброжелательно. Тот выбрался и осторожно ступил в зал. — Что было у Люциуса? — спросил он, садясь на почтительном расстоянии от Драко в скелет. — Рудольфус наложил на него Круциатус, — ответил Драко. — Они тренировались, и папа пропустил. А потом разнес половину Большого зала, потому что выдал невербально Аваду и думал, что теперь ему все равно нечего терять. Его все экзаменаторы во главе с Дамблдором с трудом уложили, связали и объяснили, что он никого не убил, и никто его не посадит. — Я бы не смог, — пожал плечами Гарри. — Что не смог? — Круциатус на тебя наложить. Во-первых, это больно, а я не хочу, чтобы тебе было больно. Даже если так надо, — Драко, слушая его, откинулся на одну из толстых костей, наклонил голову, на губах у него играла самодовольная ухмылка. — А во-вторых, у тебя сердце не выдержит. Я еще не медик, но у тебя точно уже проблемы. Ты к Флитвику ходил? — Ага. Патронус — это же тоже чары, — Драко почесал кончик носа. — Он сказал, что это в целом неплохо. После этого у меня полностью стабилизируется магия, может, хоть выбросов не будет больше, достало уже новое окно вставлять каждую неделю. Хотя у папы все равно сохранились, но хоть пореже были: то, что мы видели в Омуте, называется «крик мандрагоры». — Хорошо, у тебя не такое, — покрутил головой Гарри. — А окно вставить не так уж и трудно, к тому же у тебя много лет практики. На Защите тебе высший балл поставят. Твоими щитами можно даже от Авады закрываться. — Радуйся, Амбридж теперь не только тебя в психи запишет, — фыркнул Драко и перевернулся. — Что делать будем, плаваем или учимся? — Плаваем, — торопливо сказал Гарри и принялся стягивать с себя мантию, хотел уже прыгнуть в купель, как увидел, что Драко направляется к противоположной. — Эй, ты чего? Это же не электричество, чтобы ты меня своими молниями шарахнул. — Лучше не экспери…       Гарри плюхнулся в воду, обдав Драко водой. Малфой выплюнул воду в сторону и медленно погрузился по горло, схватившись за стенку. Глаза его снова побелели и засверкали, как тогда, в коридоре. Гарри наблюдал за ним завороженно, потом храбро подплыл ближе. — Что тебе, Поттер? — О, я снова Поттер? Ну ладно. — А как тебе надо? — Тупая грязнокровка тоже было ничего. — И не подумаю извиняться. Ты сам виноват. — Я и не жду, — Гарри нырнул и всплыл совсем близко от Малфоя, положил его руку себе на плечо и сам схватился за край бассейна.       Драко медленно отпустил камень и обнял Гарри за плечи. Вода засветилась светом Патронуса, и Гарри чувствовал покалывание по всему телу; Малфой запрокинул голову и уставился в сводчатый потолок, его длинные волосы поплыли по воде ореолом. Гарри зашипел, едва касаясь губами капель на плече Драко, и весь свет в подземелье погас, кроме молний, окружавших их. — Это пройдет через пару недель? — тихо спросил Гарри, утыкаясь ему в шею. — Четыре максимум, — кожа под губами Гарри завибрировала от сказанных слов, и у него мурашки побежали. — Ты знаешь, — Гарри сглотнул. — Я… я всю жизнь это буду помнить. Тебя и эти молнии. И что из-за тебя у меня получился телесный патронус. Я думал о тебе.       Драко медленно опустил голову и заглянул Гарри в глаза. — Неужели, — холодновато произнес он, подумав некоторое время. — Проще всего создать Патронус, думая о самом счастливом воспоминании. У тебя это я? — Да, — Гарри кивнул, не понимая, почему он вдруг переменил настроение, появилось гнетущее чувство надвигающихся неприятностей. — Можешь мне кое-что пообещать? — спросил Драко все тем же холодноватым чужим тоном, который был так сейчас неуместен. — Смотря что, — осторожно ответил Гарри. — Что всегда, когда ты будешь создавать Патронус, ты будешь думать обо мне, — его руки вдруг скользнули Гарри в волосы, принялись мягко массировать. Голос стал ласковым, Гарри едва не заснул от мгновенного уюта. Он помедлил с ответом, пытаясь заставить себя думать, невзирая на то, что Драко поцеловал его в уголок рта и прижался еще сильнее, своим теплом убивая способность мыслить связно. Это словно сказал не Драко, нет; так привязывать к себе мог Люциус, шепча на ухо и так принадлежащему ему Рудольфусу. Они расстанутся, у них будут свои семьи, и Драко, как Люциус, будет трястись над своей женой, преданно заглядывать ей в лицо и гордо говорить, что никогда никто не вызывал в нем столь сильных чувств. — Нет, — сказал Гарри и увидел улыбку. Драко счастливо улыбался, потому что он знал, Гарри знал, и оба они знали, что оба знают: Гарри отныне навечно будет связывать Патронус с Драко Малфоем.       На устном экзамене по Защите от Темных искусств Гарри снова попал с Малфоем. Профессора, все, кроме Амбридж, были готовы. Ли, к которой Драко сел за стол, повела плечами, уронила мантию на пол, обнаруживая кожаный доспех, похожий на люциусовский, но женский, с металлическими пластинами; Гарри, разбиравшийся в геральдике, с удивлением увидел на одной из них узнаваемый черненый герб Принцев. Отделился от стены Снейп с палочкой наготове, его Гарри вообще поначалу не заметил, прикрылись щитами другие экзаменаторы, закрыв и студентов, сидящих перед ними. — Покажете класс, мистер Малфой? — улыбнулась Ян, выходя из-за стола. — Ваше дело щиты. Я надеюсь, вы устали? — Немного, — отозвался Драко, который каждое утро перед экзаменом бегал вокруг замка, чтобы умирать перед профессорами и не искрить. Гарри внимательно приглядывался к однокурсникам: еще у нескольких заклинания были явно сильнее их обычного уровня, но так никто не фонтанировал. Рон вечером после первого экзамена даже пожалел Малфоя, вспомнив, что и Билл, и Чарли проходили через период созревания и стабилизации магии болезненно и феерично: Билл умудрился вступить в контакт с артефактом, который разбирали на дополнительных занятиях по чарам, а Чарли упал с метлы и среагировал на лечение. Но ни один не попал на период экзаменов. — Почему мне никто не говорил? — спросил Гарри, и Рон ответил, что по расчетам у него должно быть ближе к дню рождения, тогда бы и рассказали. Да и вообще, это ведь проходит чаще всего незаметно и безболезненно, многие даже не замечают.       Малфой к экзамену подошел как к показательному выступлению, Гарри даже не исключал, что после того, как он рассказал отцу, Люциус шепнул Ли пару слов. Конечно, коррупция не приветствуется, но как опять же говорят Малфои, не для того досточтимые предки кропотливо создавали репутацию, усиливали влияние и распространяли связи по всему миру, чтобы потом наследник рода не знал, что его спросят на экзаменах. Ли проклинала все сложнее, заклятия становились все страшнее, особенно Гарри запомнился Кнут Гриндевальда, обрушившийся на щит Драко и растекшийся по полусфере, за которой спрятался Малфой, дымным пятном. Драко просиял и снял щит. — Превосходно, — сказала Ли и, поймав осуждающий взгляд Тофти, добавила. — Это не оценка, мистер Малфой. Вы свою узнаете позже.       Драко, немного запыхавшись, кивнул и вышел, обмахиваясь листом бумаги. Гарри, провожая его взглядом, успел заметить ошарашенное лицо Амбридж. Люциус учился вместе с ней, вполне вероятно, что она была свидетелем того, как экзаменаторы пытались обезвредить его. Ее щитом никто не прикрыл, когда Малфой устроил демонстрацию, а она знала, что такое Малфой, который себя не контролирует.       Долорес Морган часто оказывалась рядом с Люциусом Малфоем не только из-за рядом стоящих в списке фамилий. Он всегда был ей интересен. В отличие от других чистокровных снобов, Люциус был совершенно отбитым и неуправляемым, следовательно, уязвимым. Было совершенно просто подстеречь его как-то в коридоре и благородно предупредить о приближении Филча: Люциус уставился на немного полноватую однокурсницу, прикидывая, будет ли она посимпатичнее в дальнейшем, а значит, есть ли смысл ей помочь в ответ и закинуть удочку на будущее, потом мысленно махнул рукой и затащил ее вслед за собой в нишу, велев не дышать, пока не пройдет мимо старый сквиб. Филч не заметил их, и Люциус наконец отпустил Долорес. — У тебя губы разбиты, — заметила Морган. То, что у Малфоя дергается глаз, она решила не озвучивать. Заживляющие заклинания давались ей хорошо, иначе как бы она пошла в Хогвартс с исписанными белыми шрамами руками: «Я должна уважать старших», «Я должна слушаться маму», «Я не должна лгать». Несмотря на то, что ее мать выбрала в отцы своему ребенку магла, даже не маглорожденного, методы воспитания у нее сохранились из семьи Амбридж. — Что ты делаешь здесь после отбоя? — мурлыкнул Люциус, облизнув целые теперь губы. — А ты? — отбила Долорес. — Я наблюдаю, — отозвался Малфой. — Твоя очередь. — А я знаю, за кем, — сказала Морган. — Неужели она тебе нравится? — Она? — переспросил Люциус. — Ничего ты не знаешь, — голос у него стал разочарованный, словно он действительно расстроился, что она его не раскусила. — Именно «она», — кивнула Морган. — Твой отец сказал, что ты можешь жениться на Прюэтт, а она пошла на свидание с Уизли, вот ты за ней и следишь. — Я не идиот за Прюэтт следить, — фыркнул Люциус и добавил. — Проще над Уизли… пошутить.       Так для Долорес Морган открылся сложнейший мир взаимоотношений старых семей. Она-то думала, что главные позиции занимают Малфои из-за денег, Блэки из-за денег и талантов, Селвины и Трэверсы, потому что у них от одной семьи по пять лордов Визенгамота, Розье за способность провести практически любой ритуал… Люциус чуть не умер от смеха, выслушивая, как она описывает картину мира, а потом начертил ей сложнейшую паутину, менторски тыкая пальцем в кружки, куда были вписаны фамилии. Малфой для удобства представлял магическое сообщество как человеческое тело. Лестрейнджи и Прюэтты — две породнившиеся семьи и формируют позвоночник всей британской аристократии. По двое сыновей у каждого из лордов, а у Прюэтта еще и дочь с благословенной кровью. Малфой и Эйвери — два полушария мозга: именно они решают, куда пойдет все тело, и хорошо бы сохранять между ними гармонию. Блэки — сердце. Долорес до сих пор помнила, как вглядывалась в сияющие линии в воздухе, а Люциус — ему только дай поговорить — со все большим воодушевлением рассказывал ей о необыкновенном мире, о благословениях и проклятиях древних семей. Все его знакомые и так все знали и не хотели слушать, потому Люциус и обрадовался и даже глаза закрыл на то, что у Долорес магловская фамилия. Именно он подсказал ей, как вернуть фамилию Амбридж за неделю до первого выпускного экзамена, никто и не вспомнит, не свяжет ее с той самой Морган, а Амбридж — звучная и известная семья, пусть и не благородная. Люциус не афишировал своего с ней личного общения, при случае мог высмеять, впрочем, она не была в обиде: Люциус со всеми вел себя одинаково по-скотски, и только один Рудольфус Лестрейндж, увидев зареванное лицо очередного второкурсника, понимал, что у Малфоя было плохое настроение, и со вздохом шел проводить воспитательную беседу, которая обычно заканчивалась тем, что на вопли прибегал декан, залечивал раны, разводил Малфоя и Лестрейнджа в разные стороны, утешал маленьких. Долорес во время ссор Малфоя и Лестрейнджа старалась не шевелиться, даже не дышать, но и не сбегала, как прочие: разъяренные наследники великих родов казались ей странно прекрасными, их ненависть и злоба были для нее как наркотик. Она не понимала, как они могут бездарно растрачивать свои жизни, в которых и так есть то, к чему она может только стремиться, на какие-то глупости. У них власть, у них сила, у Малфоя гигантское состояние, Лестрейндж — потомственный боевик и наследник некромантов, внушающий ужас одним своим именем, а они катаются по ковру в гостиной Слизерина, рыча от злости, пока Рудольфусу не надоест, и Люциусу снова не достанется от него.       На экзамене, когда Люциус внезапно выдал непростительное прямо в экзаменатора, а та едва успела увернуться, Долорес Морган как раз сидела рядом с Малфоем. Миг — и в него полетели сразу несколько заклятий от всех светил ученого мира, но Малфой повел вокруг себя палочкой, закрутив спираль, и по кругу разгорелось синее пламя. «Гриндевальд!» — крикнул Тофти, создавая еще один круг, но не успел замкнуть: синее пламя взметнулось, сформировав причудливо изогнувшего шею огромного змея, который оскалился в сторону Тофти и ринулся на него. Распахнулась дверь, влетел в Большой зал, где шел экзамен, Дамблдор; пламя Люциуса полыхнуло еще ярче, он оскалился, наблюдая за директором. Тот, выслушав от Тофти несколько фраз, вдруг развел руками синий огонь, создав просвет, в который Долорес увидела Малфоя таким, каким не могла рассмотреть в ревущем пламени.       Он был напуган до безумия собственной силой, собственными действиями. Он не знал, что делать. Дамблдор начал мягко упрашивать, едва ли не уговаривать опустить палочку, убрать огонь и объяснить ему ситуацию, но Люциус упорно мотал головой и не сводил кончик палочки с директора. Ворвался Рудольфус, бросился было к Малфою, но его мгновенно сбил с ног Тофти; других учеников отбросила к стене и накрыла своим щитом Гризельда Марчбэнкс. «Я знаю, что ты не хотел, Люциус… — услышала Долорес голос Дамблдора. — Объясни мне, я попробую…» «Не буду я с тобой разговаривать!» — крикнул Люциус в ответ. «Возраст… — подсказал Тофти директору. — Спроси про воздействие высочайших». «Люциус, на тебя в последние несколько дней было оказано воздействие высочайших? — спокойно спросил Дамблдор, приближаясь к синему огню настолько, что тот оставил черные следы на его мантии. Малфой дикими глазами следил за его приближением. — Люциус, ты никого не убил, — продолжил Дамблдор. — Опусти палочку, убери огонь». Малфой заколебался, палочка дрогнула, а в следующий миг произошло сразу несколько вещей, и все Долорес предвидела: Дамблдор сделал пасс, и пламя обрушилось на каменный пол и исчезло, оставив черные следы; Марчбэнкс и Тофти с двух сторон бросили в Люциуса парализующее и Инкарцеро. Парализующее его не взяло; «Какой потенциал!» — восхищенно сказал Тофти, подходя ближе. «Молодой человек, вы превратили скучную рутину в неистовое веселье», — добавила Гризельда, поднимая Малфоя левитацией и усадив на стул.       Теперь, услышав о Драко и его вспышках, Долорес Амбридж поняла, что не сможет отказаться еще раз увидеть это буйство мощи — хотя бы в последний раз. Почему она не подумала, что иметь во врагах такого человека, как Люциус, экзистенционально опасно? Почему решила, будто отсутствие возможности ходить делает его слабым? Люциус последовательно уничтожал ее и того, на кого она сделала ставку. Она недавно была у него: как заместитель министра, она договаривалась о встрече действующего и наиболее вероятного кандидата. Она с презрением думала о нем, когда увидела его впервые на инвалидной коляске, поддерживала шутки Фаджа о нем — Фадж считал, что дружба позволяет ему зубоскалить, Люциус терпел и выжидал, как крокодил ждет, пока добыча устанет дразнить и замрет на месте. Бросок, безжалостная хватка, бессмысленное сопротивление — Люциус Малфой вызывает на дебаты. И все же перед гибелью, а иначе как гибелью избрание Малфоя не назвать, Долорес хотела еще раз увидеть магию.       Гарри по билету попался боггарт, простейшее задание, главное в нем для Гарри — это скорость, но он не успел развоплотить его до того, как он превратился в неподвижного Люциуса. Но на полу не лежало изломанное тело лорда, на сей раз призрак не стал им, а приобрел облик совершенно другого человека.       Рудольфус Лестрейндж из воспоминаний Люциуса сидел на стуле, таком, какие они с Драко принесли в Тайную комнату, на нем была гриффиндорская мантия, Гарри даже узнал свою с перешитыми застежками. Вот он, главный его ужас: — Может быть, я — твое будущее, Гарри? — спросил Лестрейндж, прямо глядя на него. — Ведь ты знаешь, как и я, каково это. Когда согласишься с чем угодно и пойдешь на что угодно, только бы он был рядом, станешь для него защитником, врагом, любовником, братом, слугой, даже рабом… — Иди к черту, — по-немецки проговорил Гарри, развеивая боггарта, искоса глянул на экзаменаторов — те невозмутимо строчили в бланках. — Прекрасно, мистер Поттер, — сказал Тофти и поднял глаза. — Великолепно! Что ж, полагаю, это все, Поттер… если только… — он чуть подался вперед. — Я слышал от своего близкого друга господина Нотта, что вы можете вызвать Патронуса… Не угодно ли продемонстрировать? Конечно, за дополнительные баллы…       Да, та демонстрация была поистине феерической. Гарри поднял палочку, вспомнил, как Драко, сидя возле диванчика в Тайной комнате, лениво поглаживал его по волосам, сонно прижмуриваясь.       Огромная птица развернула крылья и зависла в воздухе, подрагивая серебряными перьями. Гарри, раскрыв рот, смотрел на прекрасное лицо, венчающую голову корону, гигантские смертоносные когти. Был виден даже узор на перьях и катящаяся по щеке жемчужная слеза. Гарри шагнул к ней, протянул руку, обвел кончиками пальцев овал лица, чувствуя упругую энергию, из которой состоял его патронус. — Что это? — визгливо и громко спросила Амбридж. — Что это за животное? — Это же Гамаюн, — проговорила Ли, слабо улыбаясь Гарри. — Невероятно, магическое существо стало твоим патронусом!       Почему невероятно, подумал Гарри. У Нарциссы восьминогий конь, тоже магическое существо, у Сириуса Грим. Неизвестно, что у Люциуса, Драко как-то обмолвился, что он вообще не может создать патронус. Неужели у него нет счастливых воспоминаний? Да быть не может, Люциус, несмотря на всю свою внешнюю холодность, оптимист из тех, которых все ненавидят, потому что он в наихудшей ситуации увидит только плюсы и возможности и будет сиять и всех раздражать, а что самое худшее, все его планы успешны, из-за чего окружающие готовы его голыми руками задушить. Но Малфой не использует заклятия, относящиеся к светлой магии, вообще; Гарри вдруг пришло на ум, что он настолько отрицает все, что хоть как-то может быть связано с Дамблдором, что даже отказался от определенного рода магии. — Гамаюн? — неправильно повторила Амбридж. — Это птица водится в России и Индии, — сказал Гарри, не отрывая взгляда от сияющих глаз своего защитника. — Ее появление предвещает низвержение государственных деятелей, — он и его патронус одновременно повернулись к Амбридж, и Поттер не удержался от усмешки. Гамаюн обернулась серебристой дымкой, а профессор Тофти восторженно зааплодировал своими жилистыми, узловатыми ручками. — Прекрасно! — сказал он. — Очень хорошо, Поттер, можете идти!       У дверей, проходя мимо Амбридж, Гарри встретился с ней взглядом. С такой ненавистью на него даже Волдеморт не смотрел, но Гарри понимал, что видит в ее глазах, помимо лютой злобы: первобытный, животный страх за собственную жизнь. Этим летом Долорес Амбридж потеряет все.       Люциус Малфой вызвал Фаджа на дебаты. Гарри узнал об этом от злорадно ухмыляющегося Драко, который поглядывал на Амбридж так, что это заметили все, включая экзаменаторов. Марчбэнкс, тоже глянув на нее, протянула своему коллеге газету и громко сказала: — Этот юноша, Люциус, пожалуй, слишком прагматичен для того, чтобы стать министром, избранным сердцем, но вполне подойдет для того, чтобы быть избранным умом.       На праздничном собрании ОД, больше напоминавшем фуршет, на последней встрече в этом семестре — экзамен же сдан, которая ознаменовала конец учебного года, обсуждали политику; Гарри, который понимал, что его еще все лето ждут разговоры о выборах и министерстве, старался говорить о чем угодно, только не о дебатах и не том, какой Фадж идиот. Рон был мрачен. Гарри наконец переборол себя и подошел к нему. — Да неужели тебя так волнует политика, — проговорил он. — Или ты боишься, что лорд Малфой первым делом бросится увольнять твоего отца? Поверь мне, эта вражда — какое-то их общее ребячество, может, они в Хогвартсе что не поделили. Они взрослые люди, не думаешь же ты, что они это продолжат. — Раньше продолжали, — встряла Гермиона, и Поттер снова заметил эти странные взгляды, которыми обменялись Грейнджер и Уизли. — Раньше лорд Малфой был безработным, — отозвался Гарри, старательно не замечая их переглядок. — Может, теперь у него будет меньше свободного времени, — и он перестанет читать чужие письма на радость Сириусу. — Почему ты не скажешь? — вдруг спросил Уизли горько, прямо глядя на Гермиону. — Гарри имеет право знать! — Что знать? — осторожно спросил Гарри, гадая, что на сей раз всплывет. Малфой? Его увидели, заподозрили и теперь хотят открыть ему глаза на его истинную сущность? Нет, он перебрал в памяти все эпизоды — он ни разу не прокололся, Рон и Гермиона по-прежнему думают, что он встречается с Ноттом. Гермиона сделала страшные глаза и дернула Рона за рукав, но тот отмахнулся, повторив, что и так долго молчал, но Гарри должен знать! Он имеет право. — Дамблдор сказал нам, — признался Рон, когда они втроем отошли от прочих. — И велел тебе не говорить. Ну, чтобы ты… не переживал. — Не переживал о чем? — едва слышно проговорил Гарри. — С тобой работал легиллимент, — сказал Уизли, с сочувствием глядя на него. — Чтобы ты… не замечал нестыковок в своих воспоминаниях о последнем туре. И… Снейп признался, что ему сказали внушить тебе… — Что?       Гарри долго слушал Рона, потом Рона и Гермиону, потом только Гермиону и пораженно молчал, не понимая, почему Люциус не мог его предупредить заранее о легенде. Наверное, для правдоподобности, потому что изумление на его лице было искренним, как и возмущение, потому у Рона и Гермионы не было вопросов, знал он или нет. Оказывается, Снейп говорил в Ордене Феникса, что по приказу Люциуса, точнее, Темного лорда, он изменил Гарри сознание, пока тот был в больнице святого Мунго, и теперь тот действительно думает, что его спас Лестрейндж, развоплотив Барти Крауча на кладбище. Ритуал был совершен, но Лорд решил скрыть свое возрождение, чтобы никто не мобилизовывался и позднее не мог ему противостоять. Теперь Люциус идет в министры, чтобы, как кажется Снейпу, инициировать пересмотр дел заключенных в Азкабан, которые необходимы Волдеморту; они — костяк его власти, его вассалы, связанные с ним самой магией, но нет уверенности, потому что Малфой осторожничает и уговаривает повелителя повременить с Азкабаном хотя бы на пару лет, а пока он только улучшит условия содержания и попробует забросить удочку в Визенгамот. Конечно, Люциус пытался и напугать Лордом, и не додавить до решительных действий. — Почему вы мне не сказали? — спросил Гарри, дослушав весь этот бред. — Дамблдор сказал, — тихо проговорила Гермиона. — Что ты и так уже настрадался, и он не хочет взваливать на тебя еще и это. Ведь ужасно осознавать, что… изменили память. Покопались в ней, нашли нужное и исправили. И любое вмешательство может сделать только хуже. Потому Дамблдор и вмешался сразу, как только узнал про дементоров в Визенгамоте, они могли бы… ну… ты бы начал думать, что сходишь с ума, когда вспомнил бы то, что не сходится с искусственными воспоминаниями. — Я схожу с ума?! — взвился Гарри. — Дамблдор так сказал, — пожал плечами Рон. — Не что ты сходишь, а что от воздействия дементоров можешь сойти. — Вообще-то нельзя стирать память и как-то вмешиваться до момента стабилизации магии, это необратимо, — добавила Гермиона. — Сейчас ужасно прозвучит, но даже к лучшему, что это сделал Снейп, а не сам Тот-кого-нельзя-называть, а ведь он тоже менталист.       «Как и Люциус», подумал Гарри. Он знал, что ему ничего не меняли, но появилось неприятное чувство, как будто он подозревал, что Люциус может вмешаться в его воспоминания.       А еще его поразило то, что Дамблдор не только отнесся к нему бережно, но и не стал делать благое дело напоказ. Гарри отчаянно не понимал, что нужно Дамблдору. Когда он говорил с Люциусом о том, что из всех живущих ему дорог он сам, он говорил правду? Догадался и Гриндевальд? Альбус Дамблдор действительно настолько любит Геллерта, что никогда не станет уничтожать его внука? Гарри вспомнил тот момент, когда расхристанный Люциус слизывал сахарную пудру с пальцев, поглядывая на директора, а потом подтянул колени к груди и обнял себя, словно ему холодно. Жест был жалким, и Поттера снова захлестнула волна ненависти. Люциусу не повезло родиться копией своего знаменитого деда, потому он и стал объектом… назовем это так, пристального внимания директора; но теперь у Дамблдора рука не поднимется на него, что бы он ни сделал. Кажется, найми он убийц, Альбус только бы сказал: «Мальчик мой, так дела не делаются», и провел воспитательную беседу. Даже Геллерту Дамблдор выбил условия, о которых мечтают многие свободные маги…       Гарри запутался. Он не знал, как к кому относиться, ведь, как выяснилось, никто не брезгует манипуляцией. И как бы Абрахас и Люциус не шипели, что Дамблдор — манипулятор, Люциус вовсе не гнушался использовать того же Фаджа, дразня его иллюзией дружбы, и, что казалось Гарри просто ужасным, всем сердцем любящего его Рудольфуса. Он ведь просто вынул из него позволение для Рабастана стать вассалом, точно зная, что Руди не может ему сопротивляться. Никогда не мог. — Ты знал про легенду, которую Снейп втирал Ордену? — мрачно спросил Гарри, когда Драко вышел из двери, ведущей на нижние ярусы Гринготтса, где работали разрушители проклятий. — Обижаешь, — Драко улыбнулся ему. Он перевоплотился с помощью оборотного в Нарциссу, когда они направились в банк, прошел через Гибель воров, побеседовал с Уиллом в своем облике, надеясь, что тот не заметил, что он в платье, и вернулся, снова стал Нарциссой; Гарри пришлось стать Рабастаном, и теперь он, взирая на все с высоты роста Лестрейнджа, чувствовал себя неуютно. — Я ее придумывал.       Вообще-то подсказал всего пару деталей, но Поттеру незачем знать. Он взял Гарри под руку. В теле Нарциссы ему было почти так же удобно, как в собственном, они одного роста и телосложения, хотя Нарцисса слабее физически и гораздо легче, он спокойно вышагивал на ее каблуках. Гарри в теле Рабастана спотыкался, за что Драко, жеманно улыбаясь, как никогда не делала Нарцисса, бил его перчаткой. Чаша Хельги Хаффлпафф заняла свое место рядом с диадемой Ровены в ячейке Драко Малфоя, Люциус скрепя сердце позволил ему владеть собственным счетом, не связанным с пирамидой Малфоев — легендарным ансамблем по-особому расположенных сейфов, попасть снаружи можно было только в один, а дальше лишь переходить из одного в другой. Все знали, что у Люциуса кольцо со схематичным треугольником, которое, по его словам, он заказал себе сам и гордился, говоря, что никто из Малфоев не был столь богат, как он, и не любил деньги столь сильно. Альбус Дамблдор молчал о том, что на самом деле означает кольцо с проведенной линией: если снять его и положить на свет, то тень образовывает символ Даров смерти. — Ты спросил, есть ли у Басти воскрешающий камень? — спросил Гарри, когда они шли от ворот мэнора к самому дому. Драко снял туфли, уменьшил их и сунул во внутренний карман накидки. Гарри глянул на него и фыркнул. Сам он шел в одежде Рабастана, великоватой, но хоть мужской, и отчаянно не понимал, как можно целый день по собственной воле ходить в кожаных штанах в июне, а рубашка ему почти нравилась. Драко в платье, подобном тем, в которых ходила леди Малфой, заткнув слишком длинный подол за пояс, выглядел абсолютно довольным жизнью. — Спросил, — отозвался Драко. — Он был у Гонтов, потом его носил крестный Басти в кольце, но с его смертью кольцо пропало. Вместе с камнем. Басти искал в доме, но не нашел. — Крестный Рабастана — Темный лорд, — уточнил Гарри. — Ага, — кивнул Драко. — Камень может быть крестражем, но папа говорит, что это вряд ли. Скорее, само кольцо. И хорошо, один из Даров смерти я Уизли точно бы в руки не дал.       Он вздохнул и добавил, что все равно никто точно не знает, каков последний крестраж, а самое поганое, что и он может быть у Дамблдора.