Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри не совсем понимал, что дальше Люциус планирует делать: вот станет он министром магии, выборы в июле, а дальше что? Дамблдор по-прежнему остается директором Хогвартса, и не во власти министра просто так снимать и назначать на эту должность. Какой у него план? — Признать Дамблдора невменяемым? — гадал Гарри, валяясь на солнце без рубашки на заднем дворе правого крыла Малфой-мэнора и поглядывая на Малфоя сквозь потемневшие стекла очков. Драко смеялся и мотал головой. — Вызвать на дуэль? Что? Вытащить Рудольфуса? У него не получится… Геллерта?! Тоже нет. Возродить род Гриндевальдов? Так и так ведь он это делает. Ну что? — Ну скажи мне, Поттер, что ты помнишь из первого своего похода на Косую аллею? — Драко развалился в гамаке, думая, как бы объяснить: Люциус хочет кардинально изменить текущие устои магического мира, вернуть к правилам и законам процветания. Маги должны принадлежать своему миру с детства, потому надо отслеживать и приводить детей-волшебников гораздо раньше, чем в одиннадцать. Этим самым он уничтожит все идеи Дамблдора о взаимодействии маглов и магов, ведь у них совсем не останется точек соприкосновения; у Малфоев не будет конкурентов в магловском бизнесе, а количество нарушений Статута сведется к погрешности; благодаря этому разовьется уже магический бизнес и торговля с континентом, и тут опять у Малфоев не будет соперников, ведь помимо капитала, у них еще и опыт; старые семьи найдут свою нишу, в конце концов, у них на континенте родственники, маглорожденные и оставшиеся полукровки получат стеклянный потолок в карьерных возможностях, как и положено, для преодоления которого им придется принимать образ жизни магического общества. Здесь речь не идет о расе, если таковыми называть магов и маглов, только о культуре: этому можно научиться. Многообразное общество Дамблдора канет в Лету, о нем будут вспоминать с содроганием грядущие поколения, а самого его будут вспоминать как ренегата, который вел Британию в пропасть. Это и есть «уничтожить». О нем будут вспоминать не как о победителе Гриндевальда, что Люциуса бесило, а как об идиоте, что мечтал переодеть магов в бродяг и заставить их отказаться от величия, присущего им по рождению. — Давай, сказка, волшебство, чудо… — Ты, — закончил за него Гарри; Драко потянул его к себе, поцеловал и отпустил, ожидая, что он скажет дальше. — Ты первый со мной заговорил… ну, сам. Просто так. Почему, кстати? Я выглядел как магл, причем не самого лучшего качества. — Не знаю, — Драко вдруг улыбнулся. — Вообще-то я до тебя детей почти не видел. Ну, Тео и Винса с Грегом на зимнем приеме раз в год, с Панс мы переписывались, мама считала, что я должен общаться с девочками. А так только взрослые и родители с Уолли и Северусом. А потом все взрослые умерли. — Умерли? — поднял брови Гарри, отмечая про себя, что старшие Малфои для Драко в ряды условно взрослых не попадали. Как и Уолл и декан Слизерина. — Так вот почему ты фестралов видишь. — Ага… дедушка от драконьей оспы, но я был свидетелем последних минут его жизни и понимал, что он умирает, потому и вижу, бабушка и дедушка Блэк… у них магический брак для спасения рода был, потому дед умер от сердечного приступа, а бабушка, соответственно, вместе с ним. Самого момента смерти не видел, — опять едва заметный реверанс на тот взрыв в кабинете Дамблдора. Все же чувствует вину. — Для спасения рода? — переспросил Гарри, решив не акцентировать на этом внимания.       Драко утомленно закатил глаза, но подробно объяснил, что брак, заключенный для спасения рода, помогает избавиться от многих семейных проклятий, когда они совсем уж доканывают род. У Блэков это было фамильное безумие; девочки, рожденные в семье Блэк, должны были войти в другие рода и, родив сыновей, дать младшим фамилию Блэк и, возможно, отдать на воспитание своим родителям. Рудольфус был не против, но Беллатрикс так и не забеременела, Андромеду полностью поразили в правах, она и ее потомки не могут наследовать роду Блэк ни при каких обстоятельствах, даже если она разведется с Тонксом и понесет ребенка да хоть от Лестрейнджа, ее тело считается оскверненным с точки зрения автора кодекса рода Блэк, а Нарцисса, которая вышла замуж за Люциуса, оказалась сама перед обязательствами рода своего супруга, который должен возродить род Гриндевальд. Обязательства Люциуса, как супруга в полном магическом браке, имеют гораздо больший вес, чем ее, и он своей волей может взять ее долг на себя и передать своим потомкам, в данном случае самому Драко, который должен будет дать одному из своих детей, все равно, мальчику или девочке, хотя лучше мальчику, фамилию Блэк. Если он передаст фамилию и род девочке, та должна будет родить минимум трех детей сама, причем двое должны быть мальчиками: это условия возрождения рода Блэк женщиной по кодексу, в то время если Блэком станет сын, он обязан всего лишь дать жизнь двоим Блэкам, все равно какого пола. — А разве Нарцисса не могла просто родить двоих раньше? — спросил Гарри, пытаясь не разобраться, а хотя бы запомнить, чтобы все обдумать потом. — Она же старше, чем моя мама, и замуж вышла до нее. А потом заняться родом Гриндевальд. — Может, как тетя Белла? Не получалось? — пожал плечами Драко, но задумался.       Обычно, когда существует обязательство родить минимум двух наследников, во время свадебной церемонии проводят особый ритуал, из-за которого нередко даже внешность детей соответствует тому роду, которому ребенок должен наследовать. Он Малфой, но похож на Блэков. Конечно, так могло бы случиться, Люциус родился от близких родственников, похожих как две капли воды, а вышел похожим на Геллерта Гриндевальда, но отец явно не из тех, кто пренебрегает ритуалами. Драко несколько дней ходил как в воду опущенный, раздумывая, а потом, ползая с палочкой и украденным у Гарри стеклом, что используют артефакторы, по фамильному древу, все же нашел вымороченную магией тонкую нить, ведущую от Люциуса и Нарциссы к Габриэлю Малфою, который прожил всего одиннадцать дней.       Гарри проснулся от вопля, от которого, кажется, содрогнулся весь мэнор, по крайней мере, когда он выскочил в коридор, он увидел и Рабастана, который держал вырывающегося Драко на весу, и Сириуса, который закрыл весь коридор Пологом тишины. — Пусти меня, Басти! — Драко рвался так, что Рабастан едва стоял на ногах, но не разжимал хватки. — Они мне никогда не говорили! Я не знал ничего! Они должны были мне сказать! — Какого дьявола?! — Сириус подошел к Драко и внезапно пребольно схватил его за ухо. Драко, которого мог ударить только Уолли, у него была привилегия приводить в себя наследника во время истерик, так опешил от боли, что даже орать и вырываться перестал. — Они мне лгали всю жизнь! — громко, но уже по-человечески проговорил Малфой. Рабастан поправил сбившуюся пижамную кофту и поднял с пола пояс от халата, который потерял в пылу борьбы. — У них был еще ребенок, Сириус! Другой, до меня! Они… — И какого черта ты поперся? Поверь мне, они в курсе! — Они мне не говорили! — Потому что знали, какой ты псих! — рявкнул Блэк. Драко отшатнулся от него, машинально схватившись за Рабастана, дернул его за одежду, и у Гарри даже сердце защемило: он просит за него заступиться, потому что Сириус на него кричит. Драко пытался казаться совершенно самостоятельным и взрослым, пока не случалось чего-то из ряда вон выходящего. Повысить голос на наследника — вполне выходит. — Нет, Рабастан! — Сириус не дал Лестрейнджу вступить. — Дай я объясню, если все вокруг него ритуальные танцы пляшут и никто ему слова не скажет! Ты всех достал, Драко Малфой! Думаешь, Нарциссе было легко пережить смерть ребенка? Ей было восемнадцать лет, года не прошло, как она замуж вышла, а у нее на руках умер совершенно здоровый ребенок, и все милые родственники сразу стали советовать Люциусу жениться на Гринграсс. При Нарциссе, — Драко растерянно мигал. — А Люциус вынес два этажа Мунго, когда узнал. Потом появился ты, и они оба как рехнулись, потому что вообще тебя не воспитывали. Истерик, — презрительно добавил Блэк, поморщившись. — Знаешь что? Я не самый лучший сын рода Блэк, но я рад, что не ты возрождаешь его. Пусть у рода Малфой голова болит, что у них такой наследник как ты! — Сириус! — окликнул уже Гарри. — Хватит. — Нет, не хватит! — в голосе Сириуса прорезались такие же истеричные нотки, как и у племянника. — И теперь ты готов устроить сцену, видите ли, тебе не сказали! Ты даже не подумал о том, что она не может говорить об этом! У нее до сих пор рана на сердце, но где ж тебе это понять, ты ведь никого, кроме себя, вообще не замечаешь! Понял он, что, оказывается, младший сын, шестнадцать лет не замечал, а тут вдруг глаза открылись. Мне жаль Нарциссу, оказывается, ее выживший сын ее терпеть не может, если все время хочет причинить ей боль.       А потом закончил так, что у Гарри дыханье сперло от его жестокости: — Надеюсь, другой ребенок будет любить ее больше.       Драко застыл, белый как стена. Гарри подошел ближе и приобнял его за плечи, развернул к себе. Рабастан, не отпуская его руку, мрачно глянул на Сириуса. — Что?! — взвился тот. — Да меня достало! Как ни появлюсь, вечно эти вопли по любому поводу! Слышать уже не могу! Ладно, Люциус, он отмороженный, ему плевать на все истерики, но Нарциссе эти его концерты ни к чему. — Она беременна, да? — спросил Драко. — И ты знаешь об этом. — Нет разницы, — отозвался Сириус уже спокойнее, прочистил горло. — Ты знал про Габриэля? — повернулся к Рабастану Драко и сам себе ответил. — Ну конечно знал. Почему мне не говорили? — У тебя еще вопросы? — сказал Сириус насмешливо. — После сегодняшнего сольного выступления? С тобой вообще никто лишний раз заговаривать не хочет, кроме этого мазохиста, — он глянул на Лестрейнджа, — и твоего отца, потому что он сам психопат и истеричка, вы находите общий язык без проблем. — Потому что так решила Нарцисса, — ответил Лестрейндж, толкнув Блэка в бок. — Она велела никому не заговаривать о Габриэле, он даже похоронен не как сын Люциуса, а с прадедом Абрахаса в том коридоре катакомб, куда никто почти никогда не заходит. И пегаса убили, и бриллиант разбили… — Бриллиант? — не понял Гарри. — Подарок Абрахаса за рождение наследника, — пояснил Лестрейндж. — А отец Эйвери подарил пегаса. Лорд Эйвери и лорд Малфой чуть не подрались возле постели Нарциссы за то, кто станет крестным отцом. — Идем ко мне, — Гарри решил, что на этом хватит, увел Драко в свою комнату, закрыл дверь и только потом спросил. — Что на тебя нашло вообще? — Помнишь, я говорил тебе? — странным голосом отозвался Драко. — Что я ненавижу его. Того, кто родится. Потому что я Малфой, единственный наследник, а этот… который родится, отберет у меня половину? — Брат, Драко, — сказал Гарри и отложил палочку на специальную подставку у кровати. — Это называется брат. — Он бы меня так же ненавидел, — сказал Драко. — Габриэль. Потому что я бы у него все отнял. А я вообще не Малфой на самом деле, а Блэк. — Тебе что, денег мало? — вздохнул Гарри, укрываясь. — Абелард еще не родился, а ты уже переживаешь, — он закрыл глаза, но почувствовал пристальный взгляд и со страдающем вздохом постарался проснуться. — Что? — Ты вассал, — сказал Драко. — Да я смотрю, ты сегодня прямо истину глаголишь, — разозлился Гарри. — Сначала хотел сказать родителям, что у них, оказывается, был ребенок, теперь мне, я вассал, да что ты говоришь. Что дальше? Отправь сову Гермионе, вдруг она забыла, что ты считаешь ее грязнокровкой! — Ты меня любишь. — Драко, это не смешно ни разу. Если ты сейчас не заткнешься и не дашь мне выспаться, я убью тебя со всей своей любовью. Ты и так меня среди ночи разбудил, а мне завтра перед Снейпом оправдываться за универсальное противоядие. — Скажи.       Гарри с тоской посмотрел на него в темноте, потом решил, что раз уж все равно ему не дают спать, можно не терять времени. — Раздевайся, — сказал он и сел в одеяле. — Что? — голос Драко сорвался на фальцет от неожиданности. — Ты меня достаешь и не даешь спать, потому что тебе хочется, ну так делай, что и я хочу, совместим приятное с полезным, — Гарри пожал плечами. — Раздевайся.       Малфой медленно расстегнул пуговицы и снял пижамную рубашку. Привычной тяжелой сбруи на нем не было, только цепочки, знакомые по третьему курсу. Гарри обнял его и повалил между подушками, так что он не мог вырваться, лег сверху. Малфой устроился поудобнее, подложил руку под голову. — Ну? — Люблю, — Гарри, сразу почувствовав себя лучше, нашел его губы. — Люблю тебя. — А если я скажу, что не освобожу тебя от вассалитета? — спокойно спросил Малфой, словно знал, что Гарри не может перестать думать об этом. — Даже когда отец сделает меня главой рода. Все еще любишь меня, Поттер? — Зачем ты говоришь мне это? — спросил Гарри, хотя прекрасно понимал: Сириус обидел его, выбил почву из-под ног словами о том, что следующий сын будет лучше него, и теперь Драко надо срочно самоутвердиться всеми возможными способами. Самый простой — продемонстрировать свою власть. Ремус был прав, когда говорил, что Малфои причиняют боль всем вокруг них. — Потому что я тебя не отпущу, — проговорил Драко, проводя пальцем по его щеке и губам. — Ты мне нужен. — Ты женишься через год. — И что? — Драко повел плечом. — Разве для тебя это играет роль? — Да, — Гарри обнял его так, что рукам стало больно от его цепочек. Драко заерзал, уперся руками ему в плечи, пытаясь оттолкнуть, но Гарри не мог его отпустить. — Это играет роль. Я… я хочу семью. У меня никогда не было семьи, и когда она появится, я буду в ней. Поэтому… я не буду пока жениться. А ты, это для тебя…? — Ты все равно будешь рядом, Поттер, — Драко согнул ногу в колене, и у Гарри бедра скользнули вниз по его шелковым брюкам. Он сглотнул, застыл, боясь вздохнуть, его бросило в жар. Драко под ним вытянул руки и потянулся изо всех сил, словно случайно прижавшись к Гарри еще сильнее, выгнув спину. — Потому что я так прикажу. И ты женишься, когда надо, потому что так скажет мой отец. Разве ты ему возразишь? — Зачем ты так говоришь? — спросил Гарри шепотом. — За что, что я тебе сделал? — Просто, — Драко округлил глаза. — Хочется. Мне же надо знать, что для тебя «слишком». — Зачем? — повторил Гарри. — Чтобы не пересечь черту случайно, — сказал Малфой. — Так что, Поттер? Что ты мне не простишь? — Все прощу, если попросишь, — честно проговорил Гарри и добавил, не вынес. — Но мне очень больно.       Драко, поразив его, резко сел, едва не заехав ему по носу лбом, обнял, прижал к себе. В нем не осталось ни капли былой насмешки и холодного любопытства, он осыпал Гарри поцелуями, гладил его дрожащими руками и шептал «прости», заглядывал в глаза, а потом сам уложил Гарри, одуревшего от его неожиданной ласки, обнял сзади и ткнулся носом ему в шею. Гарри лежал в одеяле, чувствуя неимоверное счастье, готовый на все на свете за эти мгновения нежности. Драко поцеловал его в щеку, приподнявшись, и снова улегся, обняв покрепче. Гарри сам подсказал ему, что делать.       Драко не считал, что делает что-то неправильно. Просто это закон жизни: Малфои получают то, что хотят. Ему нужен был Поттер, причем такой, чтобы он мог доверять ему как себе, как отец доверяет Руди и Уолли. Поттер, слишком честный для того, чтобы просто быть счастливым, должен прощать ему все и всегда быть на его стороне. Пусть знает, что всегда, когда он идет против собственной совести и желаний, он будет вознагражден. Он Малфой, он умеет быть и любящим, и преданным. Главное, пока не пережать, не передавить; пусть Гарри привыкает к тому, чтобы никогда не оценивать поступки Драко с моральной точки зрения или со стороны своей личной выгоды. Он должен любить его, любить любого и после любых поступков и слов.       Драко поразила та власть, которую имел его отец над Рудольфусом: брак у обоих, тюрьма, увечье Люциуса, все это не имело значения для Руди — четверть часа, несколько поцелуев, Люциус с ним даже не спал, и древнейший род оказывается в вассалах у Малфоев по добровольному разрешению главы рода и старшего брата. Драко хотел так же. Мало того, чтобы вассал был послушным, надо, чтобы он сам желал покоряться — такую цель поставил для себя Драко, уговаривая самого себя верить в то, что чувствам не поддался.       Приближалась полночь. Премьер-министр Великобритании сидел у себя в кабинете в полном одиночестве и читал длинный меморандум. Строчки мелькали перед глазами, не задевая сознания. Премьер-министр ожидал звонка и одновременно пытался отделаться от неприятных воспоминаний о необычайно долгой и утомительной неделе; ни на что другое в голове у него просто не оставалось места. И тут он услышал, как кто-то негромко кашлянул у него за спиной. Премьер-министр застыл, нос к носу со своим испуганным отражением в темном стекле. Звук был ему знаком. Он уже слышал раньше этот кашель. Очень медленно он повернулся лицом к пустой комнате. — В чем дело? — спросил он, стараясь говорить с твердостью, которой на самом деле не ощущал.       На какое-то краткое мгновение премьер-министр позволил себе немыслимую надежду, что никто ему не ответит. Однако тут же послышался голос — бодрый, деловитый голос, который звучал так, словно зачитывал готовый текст по бумажке. Этот голос — как и ожидал премьер-министр с той минуты, когда раздался кашель, — принадлежал похожему на лягушку человечку в длинном серебристом парике, что был изображен на маленькой грязной картине маслом, висевшей в дальнем углу комнаты. — Премьер-министру маглов. Срочно необходимо встретиться. Будьте добры ответить немедленно. С уважением, министр магии, — человечек на картине вопросительно посмотрел на премьер-министра. — Э-э… — произнес премьер-министр. — Да. Конечно. Не подскажете, а какой повод? Ах да, выборы…       Он поспешно вернулся к столу, на ходу поправляя галстук. Едва он успел снова сесть в кресло и придать своему лицу по возможности непринужденное выражение, будто ему все нипочем, как в пустом мраморном камине вспыхнуло зеленое пламя. Стараясь ничем не выдавать удивления и тревоги, премьер-министр наблюдал, как в пламени возник силуэт человека в костюме, сидящего в инвалидной коляске.