Гарри Поттер и Хранитель магии

      Драко сказал, что невеста Рабастана похожа на Ли, но увидев ее, Гарри понял, что категорически с ним не согласен. Она похожа на Снейпа. Черные, непроницаемые глаза, нос с горбинкой, тонкие, изогнутые губы. Она не была красивой в общепринятом смысле этого слова, рядом с Нарциссой и подавно, но лицо ее выглядело благородным. Она смотрелась старше своих лет, даже старше Рабастана, который, видимо, в силу характера казался чуть ли не студентом, но в отличие от будущего супруга она явно была здоровой и физически, и душевно. Океанское спокойствие, плавные, красивые движения тела — итальянка производила впечатление властной и богатой женщины, твердо стоящей на ногах; и не подумаешь никогда, что она всю жизнь живет в страхе из-за кровной мести.       Гарри по-итальянски не знал ни слова и просто опешил, когда Драко, не решаясь минут пять, вдруг выдал целую тираду на смеси французского, который он знал хорошо, испанского, который он знал плохо, и итальянского, который он не знал совсем. Девушка, лицо которой до этого момента напоминало маску, оживилась, даже немного улыбнулась; Рабастан, жалко поглядывая на нее, подсел к Гарри. — Как по расчетам? — спросил Гарри тихонько. — Она тебе подходит? — Ага, — Лестрейндж сказал это как-то неуверенно. — Но не я расчеты делал, а Нарцисса. — А почему? Ты же лучший. — На себя никогда не получается, — вздохнул Рабастан. — У меня еще вы оба лежите, никак руки не дойдут. Драко столько критериев заломил, что я боюсь, его жена еще не родилась. — Критерии? — известие неприятно удивило Гарри. Он был уверен, что Драко и не думает о помолвке, как и он сам, запирает эти мысли под спуд и старается жить одним днем. Оказывается, вовсе нет. «Я не стану Рудольфусом», — сжав зубы, в миллионный раз сказал себе Гарри. Драко может думать что угодно, но он не будет продолжать отношения, когда заключит помолвку.       Ему стало физически плохо от одной мысли, но он знал, так будет правильно. Можно сдаться ему — и самому себе, ведь он хочет, чтобы их отношения продолжились, и оказаться вечно на вторых ролях после его семьи и жены, которую он выберет и будет играть ей, как любимой куклой, пока что-то от нее действительно не понадобится. Или стать лучшим другом — и занять первое место. Гарри не сомневался в том, что Драко предложит ему такой выбор, и знал, что его решение Малфоя крайне удивит.       Какая у них все-таки получится потрясающая история! Как жаль, что он не напишет продолжения. — Ага, — Рабастан поморщился. — У Малфоев кодекс как я не знаю… у меня мозги кипят, когда я продираюсь, хорошо еще, Нарцисса толкует, так еще и он со своими: «чтоб была младше меня, чтоб обязательно какой-то дар, чтобы не русая и не кудрявая…» У меня такое чувство, что он делает все для того, чтобы я вообще никого не нашел.       Сердце у Гарри взлетело так, что он даже выпрямился. Все тело мгновенно потеряло вес. Ему даже показалось, что в гостиной мрачного дома стало светлее, а невеста Рабастана показалась ему милой, сам Басти — чудесным, а Драко — и говорить нечего. Гарри любил его так, что задыхался от силы нахлынувшего чувства. Он вчера назвал Драко неблагодарной свиньей — вот кто неблагодарная свинья, он сам! Драко выкручивается перед отцом, который поставил его перед фактом, еще и не говорил ему ни слова. Действительно — итальянская забастовка: да, папа, как ты скажешь, папа, только выбор жены — ответственный шаг, потому вот длиннющий список взаимоисключающих критериев, пусть Басти ищет до седых волос. У Малфоев строгий кодекс, и так найти невесту непросто, а тут еще и требования Драко; зная его, Рабастану точно непросто. — Что тебе, Поттер? — зашипел Драко, когда Басти и его невеста наконец-то ушли, и отпихнул его в сторону. — По какой причине приступ щенячьей нежности? — Я тебя люблю, — счастливо проговорил Гарри и свалил его на диван, не обращая внимания на то, что Драко отбивается и ругается. — Ты даже не представляешь, насколько!       Драко несколько мгновений молча смотрел на него, потом сдался, притянул к себе и задрал рубашку на его спине, надавил пальцами рядом с позвоночником над поясницей, отчего у Гарри появилось странное томящее чувство, чем-то похожее на ноющую боль. Он даже не понял сначала, что Драко ему говорит, прервав долгий поцелуй. — А? — Я сказал, что нам нужно в банк, — почти по слогам проговорил Малфой.       Гарри слез с него и сел рядом. Драко своим подходом: «сначала дела, потом развлечения» его просто убивал. Ему самому нравилась спонтанность, внезапная нежность, но Драко, если это не совпадало с его внутренним расписанием, все жестко пресекал, предпочитая приходить спать вместе, что уже нервировало Гарри, который чувствовал, что надо что-то делать, как-то развивать отношения, но не знал как и боялся. К тому же его не покидало чувство, что у Драко есть свой собственный сценарий, о котором он молчит, но ждет от него конкретных действий.       С виду Малфоя все устраивало. Он подставлялся под руки Гарри, целовал его так, что у него шли темные круги перед глазами, даже начал спать без кофты, но сам никогда не стремился его приласкать, не выходил за рамки обычных поглаживаний по плечам и спине. Он давался, причем с радостью и готовностью, но никакой инициативы не проявлял. Как он сам проверял, что Гарри ему простит в отношении его выходок и принципов, так Гарри прощупывал границы дозволенного на физическом уровне. Драко не позволял на себя смотреть, поэтому или в комнате должна царить кромешная тьма, или Гарри приходилось умирать от жары в толстом одеяле, простыня признавалась Драко недостаточной. Зато его можно было трогать. Можно стянуть с него ненавистную Гарри пижаму, прижать и одной рукой гладить и себя, и его. Драко дышал так, что Гарри мог кончить, только сосредоточившись на этом звуке, а еще зажмуривался, и по щекам у него текли слезы. Гарри видел, потому что очки-артефакт позволяли рассмотреть и в темноте, но не давал понять, иначе распрощался бы с очками навсегда, и надеялся, что так нормально, что ему нравится. В спальне Гриффиндора только и обсуждали, что секс, но Гарри подозревал, что большинство побед его однокурсников — выдумка, иначе становилось совсем уж грустно. Про Рона он знал наверняка, но если они с Роном вдвоем остались девственниками на всем курсе, это уже какой-то кошмар. Даже Невилл — и тот с загадочным видом говорит о какой-то девушке с Хаффлпаффа, правда, под ее описание ни одна не подходит, а Гарри даже соврать нечего. Магловский журнал Дина, который Гарри пролистал в надежде на хоть какой-то совет, который можно будет применить к его ситуации, ничем не помог. Дин авторитетно утверждал, что «секс — это когда внутрь», а все остальное не считается и вообще ничего не значит, но Гарри с ним не соглашался.       Это у Дина не считается, а сам он занимается любовью, потому что иначе это не назвать. Он так чувствует. Когда Драко вцепляется ему своими когтями в плечи и пытается выровнять дыхание и сказать какую-нибудь банальность на грани пошлости, а голос у него дрожит и срывается, это любовь. Он так решил. Наутро Драко всегда делает вид, что ничего не поменялось с прошлого года. Он одет, язвителен, а поваляться и пообниматься в постели после завтрака — это единственное, что отличает его и Гарри от обычных дружески настроенных друг к другу людей, которым приходится проживать под одной крышей. Гарри принимал правила игры, удивляясь незнакомой стеснительности; впрочем, почему незнакомой. Малфой только с виду кажется самоуверенным и незакомплексованным, шутит про свою неотразимость и шарм, но на деле Драко старался не раздеваться, с трудом переживал прикосновения к обнаженной коже — теперь-то нет, теперь он сам любит, когда Гарри его гладит, но раньше ведь он едва не шарахался. Гарри думает про себя, что никогда не расскажет в спальне Гриффиндора о том, что переживает вместе с ним, и вовсе не потому, что кто-то поймет, что это парень или тем более, что это Малфой, вовсе нет. Он мог бы соврать и приукрасить, сказать, что это вообще магла, живущая по соседству с тетиным домом, но дело не в этом. Драко Малфой, его короткие вздохи и слезы, следы от ногтей у Гарри на плечах и руках, круги под глазами от полубессонных ночей — у Гарри еще не заметно, а Драко словно после тяжелой болезни каждое утро, домовик скоро в обморок падать будет — все это и является составляющими того, что Гарри считает любовью, кирпичиками, из которых вырос незыблемый замок, в котором Гарри может переждать любую бурю. Это нельзя описывать глупыми человеческими словами, которые просто не могут содержать тот смысл, который Гарри вкладывает во все, в каждую деталь, в каждую секунду, проведенную вместе с ним.       Он не отдаст их никому, никого в свой замок не пустит. Не расскажет, что позволило бы приятелям, все высмеивающим, опошлить и растоптать все, что у него есть его собственного. Практически священный образ Драко с его любовью к коронам и неуместным пошлым фразам, которые пошли бы Люциусу, с его лицом только так и разговаривать, был бы мгновенно разбит комментариями тех, кто не желает зла, не хочет обидеть Гарри, конечно же, но кто не испытывал подобного чувства никогда и потому не понимает, что для Гарри это почти религия. У него никогда не было столь сильных чувств. Даже когда он с ума сходил, стоя над телом Люциуса, или на кладбище перед Темным лордом, его страх не был столь силен, как чувство любви.       Гарри понимал разумом, что рано или поздно выстроенный им замок разрушится от времени. Опустев, он станет никому не нужен. Как правильно сказал Ремус, заканчивая историю, надо будет оборвать все полностью. Но Гарри отказывался верить собственному разуму и жил так, словно их история будет бесконечной, и в конце ее не будет расставания даже из-за самой Смерти. Это в сказках «пока смерть не разлучит».       Их не разлучит. Не может.       Перед походом в банк Гарри уже привычно перевоплотился в Рабастана и почти не спотыкался, несмотря на разницу в росте и силе. Когда они выходили в магический Лондон, приходилось конспирироваться, но Драко на сей раз не менял собственную внешность: незачем. Почему бы дяде и племяннику не прогуляться по магическому кварталу? Драко предстоит спуститься на уровень ликвидаторов проклятий снова и договориться о новом заказе. — Пойдешь со мной, — сказал Малфой, когда они подошли к проходу в магический квартал. — Но только попробуй поздороваться с Уизли! — Зачем я тебе, я подожду, — закатил глаза Гарри. Зрение у Рабастана что надо, он через всю улицу видел узор на занавесках в доме напротив. — Хочу посмотреть, действительно ли Прюэтты и Лестрейнджи так похожи, — отрезал Драко. — Не тупи, Рабастану лучше не появляться без сопровождения, он же признан неадекватным.       Гарри точно не ожидал, что в Гринготтсе есть такие помещения, как кабинет разрушителя проклятий. Уильям словно сидел в пещере над древним алтарем, а вокруг него громоздились полки, заставленные разнообразными артефактами. Гарри порадовался, что Лестрейндж невменяемый, к тому же редко появлялся на людях, потому никто не знает, как он должен себя вести, и потому заинтересованно озирался. — Вам как всегда? — спросил Уильям. — Я вижу, покупки в мире маглов у вас все удачнее. — Малфоям в принципе сопутствует удача, — отозвался Драко. — Я заметил, — Уильям осмотрел медальон и привычно опустил его в раствор, блокирующий магию. — Хочу сказать вам, что банк Гринготтс заинтересован в вашей коллекции. Теперь, когда вы собрали реликвии Основателей, одним из покупателей обязательно выступит Хогвартс. — Знаете, если мне внезапно захочется внести свое имя в историю, я одарю школу, — Драко глянул на Гарри и дернул его за рукав, когда тот завороженно шагнул к одному из стеллажей. — Возможно, я так и поступлю. Позднее. Мне не хотелось бы пока что открывать факт обладания коллекцией.       Уизли понятливо кивнул и протянул Драко бумаги на подпись. — Скажите мне, есть ли у банка Гринготтс какие-то свидетельства о Дарах смерти? — невзначай сказал Драко, подписываясь. — Раз уж я закончил с Основателями, настало время начинать новую коллекцию. — Это легенда, мистер Малфой. — Всегда любил сказки, — холодно ответил Драко. — Я не идиот. Конечно же я говорю о документах, записях и рисунках. Если банк Гринготтс обладает чем-то подобным, я хотел бы на них взглянуть. И мой дядя тоже. — Вам лучше обратиться к кому-то из гоблинов, — отозвался Уильям. — А вы что думаете, как специалист? — невинно поинтересовался Драко. — Мой романтичный дядя склонен верить, будто Дары смерти — это на самом деле предметы, которыми Смерть одарила трех братьев. Я же думаю иначе: три одаренных волшебника создали такой невероятной мощи артефакты, что другие маги из зависти стали говорить о дарах самой Смерти, потому что не могли признать, что есть мастера, обладающие такими возможностями. — Интересная гипотеза, — заметил Уильям. — К тому же согласовывается с теорией ремесел.       Гарри едва удержался, чтобы не задать вопрос, но вовремя спохватился: оборотное зелье не изменяет голос, хорош бы он сейчас был: Уильям узнал бы его мгновенно. — Теория ремесел? — переспросил Драко таким тоном, что Гарри мгновенно понял: он знает, но спрашивает специально для него. — Волшебники раньше не владели направленной магией, только дикой, — ответил Уизли. — Только артефакторы, целители и воины владели палочками и заклинаниями. — И братья Певерелл были ими, — подхватил Малфой. — То есть артефактор создал мантию, воин — палочку, а целитель — камень. — Зачем целителю воскрешающий камень? — спросил Гарри, когда они вышли из банка. — И как воин мог создать палочку?       Драко закатил глаза: — Когда ты в облике Басти, который знает все легенды волшебного мира, твои вопросы звучат еще тупее, чем обычно, — сказал он. — Согласно теории ремесел, тот волшебный мир, в котором мы живем, появился благодаря развитию трех отраслей колдовского искусства. Палочка — это в первую очередь и по задумке оружие. Помнишь дурмстранговцев? У них посохи. У палочки такой же принцип, естественно, первыми их сделали воины. Волшебники, создавшие оружие, первые им и воспользовались, то есть раньше воинами становились мастера-оружейники — это первое ремесло. Артефакторы стали следующими, кто взяли палочки: они были строителями. Благодаря им появились великие замки — Хогвартс, подземный дворец Лестрейнджей, скалистый замок… — Зачем им нужна была мантия-невидимка? — спросил Гарри, отпивая оборотное зелье и передергиваясь от вкуса. Зелье было по цвету похоже на нефть, а на вкус — Гарри не мог отделаться от мысли — отдавало коньяком. — Многие хотели бы заполучить себе личного артефактора, — Драко положил локти на стол; они сидели в небольшом ресторане недалеко от банка: не хотелось возвращаться на Гриммо, потому что Гарри там запрется с артефактами Блэков, а Драко от скуки опять начнет генеральную уборку и окончательно сведет Критчера в могилу. — Вот построит кто-то замок, а потом окажется на поводке у своего же заказчика. — А целители и воскрешающий камень? — спросил Гарри. Драко посмотрел на него с жалостью: — Ты действительно не понимаешь? Господи, ты выглядишь настолько как нормальный, что я все время забываю… — он тяжко вздохнул. — Итак, Поттер. Что такое целительство? — Лечение, — пожал плечами Гарри. Драко закрыл лицо рукой, несколько секунд просидел так, потом медленно опустил ладонь. — Целительство — это договор со смертью, — терпеливо проговорил он. — И именно поэтому мой отец тебя переспрашивал, точно ли ты хочешь им стать. Ты отдаешь свои силу и магию в обмен на время, которое даруется твоему пациенту. Неужели ты думал, что целительство — это просто подбор зелий? Да любой алхимик сделает это в тысячу раз лучше и быстрее тебя. Целительство — это способность понять, в чем суть недуга, и помочь человеку самому пройти через него, научить его справляться. Ты все еще не понимаешь? — Договор со смертью, — проговорил Гарри, понимая. — Это ведь некромантия? — Именно, Поттер, — кивнул Драко. — Волшебный мир, который мы знаем, создан оружейниками, строителями и некромантами: это и есть теория ремесел. Строители заключили дикую магию в заклинания: например, банальная Левиоса — это вербализованная левитация. Их заклятия направлены на предметы. Трансфигурация вся — творение строителей. Оружейники подчинили стихии: Инсендио, Агуаменти, все высшие чары, не ориентированные на предметы. А целители-некроманты занимались магией духа, высочайшими заклятиями. Успокойся, — он заметил выражение его лица. — Сейчас настоящих некромантов по пальцам одной руки пересчитать не в Англии, а по всему миру, тот же Сметвик вообще светлый маг, но это не мешает ему быть целителем. Хотя, будь он темным, он бы, наверное, вообще равных не имел…       Гарри вспомнил, как они появились в мэноре, и Драко почти сразу выдал такую патронусную вспышку, что Рабастан от неожиданности накрыл всю комнату щитом, матовым, темным, который смог снять не сразу. «Он меня спровоцировал, — мгновенно наябедничал Драко, показывая на Поттера. — Причем за минуту до экзамена по чарам! Я чуть Большой зал не разнес!» — Ты разнес только стол профессора, — мрачно сказал Гарри, искоса поглядывая на Люциуса, который, приоткрыв рот, смотрел на единственного светлого мага за много поколений его семьи, потом повернулся к жене и почти обиженно сказал: — Это все ты! Это все твоя кровь Розье! Малфой с Патронусом, где это видано вообще?       Нарцисса улыбалась так, что Гарри и в голову тогда не пришло, что у нее с Люциусом могут быть какие-то проблемы: — Гораздо лучше, чем Авада Кедавра, как у некоторых, — она подошла к Драко и обняла его. — Я так горжусь тобой.       Вечером Люциус, несмотря на все свои тогда еще предвыборные хлопоты, нашел время для того, чтобы объяснить Гарри всю глубину его идиотизма. Запустить Патронус в человека прилюдно — Гарри, ты с ума сошел? У вас с Драко еще невест нет, чтобы пускать о себе такие слухи. Хорошо еще, у Гарри среди чистокровных репутация не самая лучшая, все спишут на незнание и невоспитанность, но он-то сам думал, что Гарри умнее. Ты меня разочаровал. Я не думал, что столь банальные истины надо будет обговаривать отдельно. Это правила, усваиваемые на уровне интуиции: как единственным поцелуем, который могут видеть посторонние, является поцелуй на свадьбе, так и Патронус в человека, обязательно мужа или жену, запускается тоже на свадьбе в ходе церемонии. Боже, Поттер, ты заставляешь меня и в своих педагогических способностях разочароваться!       Сириус перехватил Гарри сразу, как только домовик перенес его, еще красного от смущения, в зал из кабинета, и, отведя в сад, под Пологом тишины скомканно рассказал о моменте стабилизации магии. Обычно это происходит незадолго до или сразу после шестнадцатого дня рождения, потому и совершеннолетие раньше было в шестнадцать, но потом маглорожденных в правительстве стало слишком много, а в мире маглов совершеннолетие в восемнадцать, и решили остановиться на чем-то среднем. — Я уже знаю, — мрачно сказал Гарри. — Рон просветил. Но откуда я знал про то, что можно спровоцировать? — Об этом не говорят, — хмыкнул Сириус. — Мало кто в шестнадцать попадает под непростительное или Патронус, это практически не случается. Люциус тогда много шума наделал как раз потому, что почти никто не понимал, что с ним. — Грюм на нас испытывал Империус, — пожал плечами Гарри. — Весь пятый курс фонтанировать должен был.       Кстати, это его заинтересовало, почему пятый курс никак не выделялся в год Турнира? Ведь по сути дела у них все должно было быть настолько явно, что и Скиттер бы написала. Конечно, есть вариант, что аттракцион с непростительными — это было развлечение исключительно для него, для его курса, чтобы он научился сопротивляться заклятию Империус… но зачем? Может быть, Дамблдор считал, что кто-то может наложить на него это заклятие? Гарри вспомнил, с какой легкостью Драко заклял непростительным горгулью на входе в кабинет директора, потом на ум пришла сцена на кладбище. Люциус, войдя в его сознание, подсказал, что делать, даже что чувствовать, чтобы суметь воспользоваться Авадой и убить Лорда. Мог ли Малфой использовать Империус в тот момент? Если да, то Гарри этого даже не почувствовал, несмотря на все усилия Дамблдора по воспитанию сопротивляемости Империусу. — А если я темный маг, то целительство у меня будет получаться лучше? — спросил Гарри у Драко, вдруг замечая, что на его руках, то есть руках Лестрейнджа, несколько белых полос на пальцах, словно следы от колец. Он узнал эти шрамы, у него был похожий: амулет Поттеров после атаки дементоров на квиддичном поле оставил у него на груди белую полосу, и он был почти уверен, что после того, как он попытался надеть крестраж на шею, там появилась вторая. — У тебя еще и мышление такое… ну помнишь, ты легко показываешь дементорам, что думаешь? Даже если у тебя с артефакторикой медицинской не сложится, всегда есть классическое целительство. Можешь отца… нет, лучше Басти попроси провести ритуал, чтобы узнать, к чему у тебя склонность. — Угу, — кивнул Гарри. Он сразу же подумал о том, что Рабастан проводит почти все ритуалы и расчеты, знал, что ему помогает Сириус, Люциус же почти не колдует, кроме как левитирует предметы, которые ему лень держать в руках, и аппарирует. Как он собирается побеждать Дамблдора, причем не просто побеждать, а уничтожать? Вряд ли он удовлетворится постом министра, ему нужна месть.       Месть, Дары смерти, ребенок пророчества… почему все так сложно? Гарри думал, что в этом году ему придется разбираться исключительно с учебой и Драко, то есть его неизбежной помолвкой, которую тот пока что успешно оттягивает. Вот в следующем году действительно начнутся проблемы: Гарри будет открывать поместье Поттеров, полностью входить в наследство и публично отказываться от вхождения в Визенгамот, что, как говорил Малфой, ему непременно предложат. Но в Визенгамот входят «могущественные, благородные и свободные», и если благородство можно было оправдать не кровью, а моральными качествами, то требование свободы все сразу ставило на свои места. Поттеры, всегда бывшие лордами Визенгамота, теряли свое вековое право с совершеннолетием Гарри. Гарри от одной мысли о семнадцатилетии становилось дурно, и он надеялся, что хотя бы год у него есть. Но вопросы росли как снежный ком. Гарри как раз закончил читать о Гриндевальде, а Драко рассказал ему, что тот пытался разыскать и собрать все три артефакта, три Дара смерти. Теперь, очевидно, эти Дары хочет собрать Люциус — и Драко молчит, но явно считает, что они будут переданы ребенку, который станет носить фамилию Гриндевальд, его наследнику по крови и магии.       Драко всегда жил с осознанием того, что род и семья стоят гораздо выше личности. Можно пойти на все ради семьи, никакое унижение, подлость, преступление не могут стать причиной для осуждения, если ты делал это ради своих родных. Люциус всегда был тем, кто за свою семью пойдет на что угодно, и мир Драко был основан на уверенности в этом. Они Малфои, потомки властелина морей, они как вода, проходят всюду, изменяются под любые обстоятельства, могут быть твердыми, как скала, с врагами, мягкими и ласковыми с теми, кто им дорог, могут исчезнуть, как туман, если их время еще не пришло. Они Малфои, и отец чуть ли не с рождения говорил Драко о том, что те, кто важны, кого позволено любить — это семья, затем идут вассалы, после них те, кто полезен — друзья. Остальных не существует, они лишь ступени или вверх, или вниз, и в зависимости от того, какого они качества. С кем поведешься, так тебе и надо. Интерьер, как и окружающие тебя люди, говорят о наличии у тебя вкуса. Люциус всегда жил по тем правилам, которые втолковывал сыну, потому Драко верил ему. Что же теперь? Нарцисса, леди Малфой, подвергается насилию — по-другому это и не назвать. Не физическому, конечно, во-первых, Люциус на него не способен, во-вторых, ему не позволит воспитание, но Малфоям не возражают, а он настолько ослеплен своей идеей получения абсолютной власти, что принуждает ее раз за разом проходить через смерть ребенка и новое зачатие, не позволяя даже прийти в себя. Люциус носится с родом Гриндевальд, писем из Нурменгарда у него больше, чем от кого-либо еще, хотя это Геллерт должен его умолять, а Люциус взвешивать все за и против: выгодно ли роду Малфой возрождать Гриндевальдов, или надо еще подумать? Да и сам Геллерт ничего не говорит о сроках, Люциус сам торопится, потому что ему не терпится обрести силу и отомстить. Драко и не замечал раньше подобной черты в своем отце — он всегда был злопамятным, но его месть обычно писалась как сложная симфония: как, например, его мысли о министерском кресле, которое он решил занять, еще будучи в Азкабане. Сейчас же все смешалось: Люциус стал импульсивен. Драко понимал, что на него так могло подействовать увечье: он осознал, что смертен, его век короток, и потому нельзя терять времени, но… Люциус не интересовался сыном, точнее, гораздо меньше прежнего, ни во что не ставил состояние жены. Он последовательно рушил все, что годами строил Альбус Дамблдор своими руками и через Фаджа, и стремился к исполнению пророчества, то есть к личной мести. Драко слышал, что Люциус с незнакомым злым и веселым смехом, так ему не свойственным, сказал Рабастану: «Я боюсь, он может умереть раньше и не увидеть глубины своего позора».       Драко хотел вернуть все как было. Стать вновь центром семьи, единственным сыном, не потому, что он один унаследует огромную, как сказал тот магл и как он сам говорил Гарри, империю Малфоев, а потому что тогда родители будут любить его. И друг друга. Нарцисса снова станет живой, как прежде, Люциус вспомнит, что он Малфой, а не Гриндевальд. Драко подсознательно винил себя — это он не стал тем самым сыном, который нужен Люциусу, потому и появляются всякие пророчества, которые обещают ему, что другой ребенок все исправит; он недостаточно хорош, и потому Нарцисса смотрит словно сквозь него — он напоминает ей о том, что из всех ее детей жив лишь один. Сириус сказал, что другой ребенок будет любить ее — он надеется. А на него уже никто не рассчитывает.       Эти мысли неясными тенями все время роились у Драко в голове, и единственным человеком, который принимал его истинным, не старающимся стать или хотя бы казаться лучше, оставался Гарри. Перед Драко вставал вопрос, что выбрать: его или то, чему учил его Люциус и сам потом от этого отказался: семья и род должны быть на первом месте, а личное счастье — это твое решение любить определенных людей, вещи и явления. Во главе всего для Люциуса теперь была месть, и Драко точно не знал, за что тот мстит: за растление, за Рудольфуса, за преждевременную смерть Абрахаса, который явно сдал после возвращения Люциуса из тюрьмы, за то, что обида на Дамблдора заставила Люциуса «совершить ошибку» и выбрать сторону. Иногда ему казалось, что отец привык ненавидеть Дамблдора так, что и сам не помнит, за что именно зол на него.       Они вышли из ресторана, и Малфой сказал, что ему надо в Лютный. «Зачем на сей раз? — закатил глаза Гарри. — Мало тебе было взрывов? Фред и Джордж до сих пор не знают, за что им все так благодарны». Драко фыркнул, что так и знал: Дамблдора не любят, как будто не понял, что Гарри говорил об Амбридж. Поттер продолжил допытываться, и Драко ответил, что нужно присмотреть что-то, что поможет перетащить доспехи основателей. Скорее всего, уменьшить их не удастся, потому надо воспользоваться сумками, в которых перевозят контрабанду. Там и заклятие невидимого расширения, и чары ненаходимости, да и сама сумка будет легкой, несмотря на вес. — Ничего, что сын министра закупается в Лютном? — хмыкнул Гарри. — Вероятно, лорд Лестрейндж решил перед свадьбой избавиться от проклятых предметов в своем страшном доме, — пожал плечами Драко, но накинул капюшон мантии, то же сделал и Гарри. В Лютном их обходили стороной: дорогие мантии здесь были редкостью, и мало кто осмеливался привязаться к тем, кто не скрывал своей роскоши: чаще всего это были потомки древних родов, практикующие запрещенные ритуалы, ингредиенты для которых продавались только в Лютном. Там же шел сбыт запрещенных артефактов, книг, здесь договаривались о встречах с иностранными колдунами. Впрочем, политика Люциуса обещала перемены, на улицах магической части Лондона зазвучала иностранная речь, потому скоро Лютный мог потерять как свою опасность, так и уникальность. Малфой собирался применять более мягкие европейские разрешения, но, как это принято на континенте, давить контрабанду. В Лютном можно было найти как по дурости запрещенные защитные амулеты на крови, так и куски человеческих тел для ритуалов. Лютный, раньше бывший кладезем запрещенки, грозился стать немного темномагическим скучным рынком, не сильно отличающимся от Косой аллеи, разве что антуражем.       Гарри еще раз отпил оборотного и отметил, что зелья осталось на один прием. — Пошли тогда быстрее, — сказал Драко, взяв его под руку, и затащил в один из магазинов, вход в который Гарри даже сначала не разглядел.       Продавец быстро подобрал то, что устроило Драко, но, к сожалению, подходящая сумка была только одна. — По одному доспеху перенесем, — пожал плечами Гарри, когда они вышли на улицу. — А где хранить? — У Блэка, — отозвался Драко. — Только ты ему сам скажи, это же твой дядя. — Он и твой тоже! — Мой — это Рабастан. Проклятия, расчеты, свадьбы с итальянками. А твой отшельник как раз спрячет доспехи и точно не выдаст. Должна же от него быть какая-то польза. — Хватит говорить так о Сириусе, — оборвал Гарри и вдруг замер, схватив Малфоя за руку. Тот огляделся и оскалился в ухмылке.       В грязной витрине они увидели Долорес Амбридж. Поникшая, словно сдувшаяся, бывшая первый заместитель министра магии суетливо вытирала столик в магазине-кафе. Гарри знал о нем только потому, что Люпин там покупал зелье, когда Северус был слишком занят «заданиями Темного лорда», а проще говоря, ленился и отсыпался. В магазинчике продавали кровь для вампиров и ритуалов, зелье для оборотней, пивные напитки для гоблинов. — Давай зайдем! — глаза у Драко загорелись. — Не надо, — Гарри даже шагнул назад. Он так ненавидел Амбридж, много раз представлял себе, как ее увольняют, когда Люциус с мерзкой ухмылкой уведомил, что сменил помощников и замов, они с Драко нехорошо переглянулись, сразу же подумав о ней, но теперь ему было ее жаль. Она прислуживала теперь столь ненавидимым ей полукровкам, и это было справедливо, но Гарри не чувствовал удовлетворения, только гадливое сочувствие. — Да и что ты там купишь, кровь? — Может, мне надо для ритуала! — Сын министра покупает кровь в Лютном переулке. Читайте в следующем номере «Пророка», всегда ваша — Рита Скиттер, — негромко сказал Гарри. — Ты ужасно, ужасно скучный, — сказал Драко, глядя на него с несколько презрительной гримасой, но судя по тому, что не проигнорировал слова Гарри и остался на месте, проникся перспективами. К тому же теперь он, а не Гарри, доказывал Люциусу, что заслуживает его любви.       Амбридж заметила их сквозь стекло и застыла, уставившись на Драко. На лице у нее был написан истинный ужас, и Гарри подумал о том, что Люциус точно отомстил ей; у него знакомые — весь магический Лондон, устроить уволенной министерской сотруднице ад во всех органах, включая Мунго, он мог несколькими беседами с нужными людьми. Наверняка ее и на эту работу взяли с его же подачи: пусть прислуживает полукровкам, которые ее ненавидят и прекрасно помнят в лицо. Драко красивым, почти театральным жестом снял с головы капюшон и тряхнул волосами, нахально глядя в витрину. Гарри сначала удивился, что Амбридж не обращает внимания на него самого, но потом вспомнил, что сейчас выглядит как Рабастан; Амбридж, может, и видела его, но мельком. «Пойдем», — дождавшись, пока Драко назлорадствуется вдоволь, Гарри утянул его обратно на Косую аллею. Встреча оставила неожиданно неприятное впечатление.       Следующие несколько дней Гарри просидел в банке в облике Рабастана, старательно запоминая изображения на древних свитках, а дома, высунув кончик языка от напряжения, зарисовывал воскрешающий камень. На нем был выбит знак всех Даров смерти, а огранка, по мнению Малфоя, оценившего рисунок, была довольно сложной. — Смотри, какие тонкие грани здесь, на переходе, — сказал он. — Басти сказал, что его крестный носил кольцо с этим камнем, но потом оно у него пропало. У Гонтов ничего не осталось, да и Басти раз тысячу обшарил каждый дюйм их домика, могилы проверил. Камень у кого-то. Кто-то его забрал. — Сочувствую этому человеку, — Гарри невольно почесал грудь, которую обжег амулет при контакте с медальоном. Он даже не заметил, живя прекрасной размеренной жизнью в доме на Гриммо, как подобралась середина августа: время уезжать к друзьям.