Гарри Поттер и Хранитель магии

      Случай увидеться с целителем представился только через несколько недель. До этого Гарри пристально наблюдал за Малфоем, но вроде как тот даже стал получше — или чары научился накладывать незаметнее. На уроках Защиты, которые вели Снейп и Ли вместе, он не блистал, но и не было заметно, чтобы у него возникали проблемы с колдовством; палочку из рук он не выпускал. Гарри несколько успокоился, повеселел. А когда Драко снарядил его с последними доспехами на выходные к Сириусу, чуть не забыл о том, что собирался заглянуть к Сметвику в Мунго. — О, Гарри, — прорычал главный целитель, веселый и злой, как всегда. — Какими судьбами? Здоров, я надеюсь? — и сразу наложил диагностические, но не такие, какими пользовался Гарри, а более мощные, отчего Поттеру показалось, будто его на миг окунули в ледяную воду. — Хотел спросить, — Гарри широко улыбнулся в ответ. — Точнее, даже показать воспоминания, — он поставил сумку с доспехами на пол. — Дело в том, что я тренировал диагностические чары и заметил кое-что странное…       Сметвик поджал губы: — Я сейчас вот вообще не могу, — сказал он, полез в карман мантии и достал флакон. — Помести воспоминания сюда, а посмотрю, как только кончится этот аврал, — Сметвик тяжело вздохнул, глядя на то, как Гарри извлекает воспоминания; он специально постарался так, чтобы не было ясно, кого именно он проверял. — Скорее бы ты уже выучился и стал работать! Все тут безголовые, — он свирепо глянул на двух таскающихся за ним стажеров, и те поникли, но на Гарри исподлобья посмотрели злобно и завистливо.       Сириус встретил Гарри в наилучшем расположении духа. Он вместе с ним доставал доспехи и почти с гордостью демонстрировал нагрудник портрету матушки, которая хватала ртом воздух и держалась за сердце. Сириус, поначалу расстраивавшийся, что Гарри настолько не бунтарь, теперь пребывал в постоянном восторге: его крестник и племянник не только ограбили Хогвартс, но умудрились раздобыть доспехи самих Основателей и теперь прячут их в его доме! — Когда ты мне написал, я сначала даже не поверил, — признался Сириус, наконец свалившись вместе с Гарри на диван в гостиной и призвав себе вино. — Прятать контрабанду! Я-то думал, может, какой-то ковер-самолет, что-то из Америки… а потом Драко притаскивает эту сумку и достает из нее щит Салазара Слизерина! Я подумал, ну все, вот теперь меня и нагнало азкабанское безумие… — Ремусу не говори, — попросил Гарри. Сириус замялся. — Уже сказал? — Рем никому! — горячо заверил Блэк. — Да и вообще, Драко сказал, вы собираетесь их школе передать? — На выпускной, — согласился Гарри, думая про себя, что золото из Тайной комнаты сюда переносить не получится, раз Сириус такое трепло. — Как в мэноре? — Хорошо в мэноре, — серьезно сказал Сириус и чуть улыбнулся. — Цисс дрессирует Рабастана, помолвку и брак будут заключать тайно, чтобы не было никого, что может… спровоцировать. — Как тебе его невеста? — механически спросил Гарри, застыв от упоминания Нарциссы. Сириус принялся рассказывать, как ему от нее влетело, когда он только подшутил над Рабастаном, и как ее с двух сторон утихомиривали Нарцисса и Нотт; очень сильная колдунья, настоящая ведьма. Фамилию ее не открывают, но скорее всего Ружери, как и мадам Забини, потому что больно они похожи, конечно, мадам красотка, но что-то общее в них есть, к тому же именно Забини помогала Люциусу подыскивать кандидатуру. — Забини помогала Люциусу подбирать невесту Рабастану? — удивился Гарри. Конечно, он знал, что они общаются, было бы странно, если бы Малфой упустил из поля зрения человека с такой фамилией и умениями, даже Снейп скрепя сердце признавал, что с Ружери не сравниться даже ему, хотя он почти уверен, что может позволить себе роскошь вражды с ней и выжить. Но Рабастан — семейное дело, неужели Люциус допустит в него кого-то постороннего? Поттер не видел, чтобы Забини бывала в мэноре, о самом Гарри она не знала, даже в фотоальбомах ее лицо практически не встречалось, хотя Люциус старательно собирал всех, кто присутствовал в его жизни. Гарри знал, что даже его портретов предостаточно, хотя Малфой хранил все документы, фотографии, справки, вообще все свидетельства связи Малфоев и Поттера в своем кабинете. — И сейчас помогает. Да и не только в этом, — вздохнул Сириус. — Она вообще от Люциуса не отходит, хотя от должности в Министерстве отказалась.       Еще бы не отказалась. Мадам из принципа ни дня в своей жизни не работала, предпочитая проводить время на приемах и в салонах, и занималась воспитанием Блейза. Несмотря на образ роковой женщины, она была той матерью, о какой мечтают подростки — больше подругой, чем родителем. Когда никто не видел, она плескалась с сыном в море, могла из-за угла облить его водой из палочки и со смехом убежать, меняла соль и сахар, чтобы посмеяться над ним за завтраком, обсуждала с ним все на свете. При этом она была колдуньей из старинного итальянского рода, неукоснительно соблюдала традиции. Как ни странно, изначально богатой она не была, у нее во владении был только маленький домик, который вместе с крышей и садом легко мог поместиться в мраморном зале Малфой-мэнора; именно там проводили пару недель своих первых каникул Драко и Блейз, и Драко удивлялся тому, насколько все маленькое и простое. Впрочем, после трех из семи своих браков мадам Забини вдвое увеличивала свое состояние, а после остальных — лишь на тридцать — тридцать пять процентов, из-за чего Малфой называл их «браками по любви», так что теперь она была самой богатой невестой Британии и, что самое главное, полностью принадлежала сама себе, потому что в данный момент находилась в очередном трауре.       Нарцисса застыла, когда увидела в римском зале мэноре сидящих рядом в нише мадам и своего мужа. Люциус, чего никогда не делал при посторонних, пересел из кресла на мягкую банкетку, оставив его на виду неподалеку; обычно он никому не позволял видеть, как поднимается на руках и с трудом переносит тело, да и вид у пустой коляски был отменно неэстетичный, так что даже если он аппарировал сразу на стул, кресло не показывал. Но в римском зале нельзя аппарировать, а инвалидное кресло поблескивало металлическими деталями, и мадам, хотя маги обычно шарахались, даже положила на сиденье веер и сложенные перчатки. Забини курила магловскую сигарету на длинном мундштуке и указывала Люциусу на что-то, водя тонким пальцем по строчкам документа или письма, Нарцисса не поняла, когда вошла и увидела, Люциус мгновенно сложил и опустил бумагу вниз. — Здравствуйте, дорогая, — прошелестела Забини, подняв черные глаза на Нарциссу, и мгновенно исчезла сигарета из ее пальцев: ну да, рядом ведь леди, которая, возможно, в положении. Люциус дернулся и вскинул взгляд, и на глубине его глаз Нарциссе почудилась… нет, не вина, скорее, растерянность. Он не ожидал ее увидеть и не был готов к ее приходу. А Нарцисса вдруг вспомнила, что только в Англии мадам Забини носит имя Элла: ее зовут Мэринелла, пришедшая из моря, а еще она верит в то, что люди суждены друг другу — так почему бы пришедшей из моря не связать свою жизнь с потомком морского владыки?       Нарцисса никогда не считала свою связь с Сириусом изменой, скорее, просто способом не сойти с ума и вернуть себе хоть какую-то видимость контроля над собственной жизнью, но ей никогда не казалась реалистичной мысль о том, что у Люциуса может появиться любовница, потому она всегда и смеялась на эту тему. Многие шутили, когда Люциус только женился, что тот боится своей жены, еще бы, из Блэков ведь, такая и любовницу заживо сжечь может, и гильдию убийц нанять. «Вы мою жену видели? — спрашивал в ответ Люциус. — Как, с кем я могу изменить ей после того, как в моей постели побывало воплощение совершенства?» Дело не в великой любви, просто Малфой слишком осторожен, чтобы давать кому-то в руки такой опасный инструмент, как собственное удовольствие. Она прекрасно понимала: никаких борделей — вдруг его там увидят и узнают? Никаких любовниц и любовников — вдруг дети на стороне или шантаж? Чувства слишком непрочны без клятв и договоров, которые оставят нарушителя их без средств к существованию, потому Малфой никогда не доводил дел до точки невозврата; его поведение с женщинами и некоторыми мужчинами было двусмысленным, потому что он всегда оставлял себе пути отхода.       Мадам Забини, овдовевшая шесть раз, один сумел уйти живым, но умер спустя год, и итальянка все равно добросовестно носила по нему траур и скорбела у гроба, женщина без возраста и репутации, что ей абсолютно не мешало, всегда была Люциусу подругой — так она себя называла. Из всех магов она одна не обратила никакого внимания на то, что Малфой не может ходить, а когда тот невесело пошутил, что зато не устает теперь к вечеру, наклонилась и довольно громко произнесла, что она всегда считала позу, где мужчина снизу, самой лучшей, и позавидовала Нарциссе. Еще она считала немецкий акцент Люциуса сексуальным и говорила, что понимает всех женщин, за него проголосовавших.       Сириус видел, в каком смятении теперь Нарцисса. Она была в ужасе от того, что делал с ней Люциус, но тем не менее терять его она не хотела: она страстно желала его возвращения. Она думала, что все наладится, и она забудет о том, что было между ней и Сириусом, как забыла то, что осталось у скал над бушующим морем, когда родился Драко. Она винила Люциуса во всем, называя его монстром, стремящимся походить на Гриндевальда, но когда видела рядом с ним затянутую в черное итальянку, в ней вырастало жгучее чувство потери.       Ее настроение улавливал и Сириус и не знал, что и думать. С одной стороны, теоретически Люциус мог теперь отпустить ее, разойтись полюбовно, Нарцисса могла бы купить у него свободу в обмен на все свое состояние, ведь сам он развод не предложит, чтобы не потерять богатство Сигнуса, но с другой… Нарцисса тогда придет к нему, да? В дом Блэков на Гриммо… конечно, куда же ей еще идти. И… останется навсегда, будет жить здесь? То есть, да, он ее любил, всегда хотел, чтобы они были вместе, но когда появилась хоть малейшая перспектива того, что это воплотится в жизнь, Сириус стал ловить себя на том, что не уверен. Он привык быть один, да и являться любовником — это вовсе не то, что быть мужем. Нарцисса привыкла к роскоши, статусу, огромному дому; даже если случится чудо, Люциус просто отпустит ее, он не сможет быть для нее даже равным, не то что тем всемогущим покорным джином, что исполняет все прихоти своей леди по щелчку пальцев, каким всегда до этого проклятого пророчества был Малфой. Вряд ли Нарцисса будет как Молли Уизли, которой рай с милым был и в шалаше, и в Норе, и где угодно.       Хотя нет. Он ее любит и любил всю жизнь, если так случится, он позовет ее в свой дом и будет делать все, чтобы она не печалилась.       Но он, не признаваясь себе, все равно надеялся, что Люциус не солгал, и мадам Забини — просто та, кто всегда помогает ему, исходя из их общих интересов. — Кстати, ты не нашел себе девушку? — спросил Сириус бесцеремонно; Гарри подавился вином и брызнул на ковер. — А то Рабастан скоро примется за расчеты… если Драко даст, конечно. — Кому даст Драко? — все еще кашляя, переспросил Гарри; Сириус наконец догадался и ударил его по спине. — Да он его достал со своими пожеланиями, на него уже даже Люциус прикрикнул, а он: «Я не метлу выбираю, а спутницу жизни, и не собираюсь жениться на ком попало!» Такими темпами он дождется, пока у самого Рабастана дочка вырастет, и тогда, может быть, на ней и женится, Басти этот вариант уже предложил.       У Гарри стало тепло на душе от того, что Драко продолжает тянуть и упираться, потому, вернувшись от Сириуса, он сначала даже не обратил внимания на то, что творится в гостиной Гриффиндора. А там было на что посмотреть.       Дело в том, что после матча со Слизерином, в котором Драко не участвовал по настоянию декана, а Гриффиндор победил с разгромным счетом, Рон начал встречаться с Лавандой. Джинни терзалась чувством вины перед Гермионой, поскольку именно она подначивала все время Рона, говоря ему, что у всех отношения, один он до сих пор, как двенадцатилетний, и когда представился случай, Рон как в омут с головой нырнул в любовь. Гермиона злилась, Гарри старался лавировать между ними обоими по возможности, но теперь все трое оказались в гостиной Гриффиндора, и от бури, тщательно избегаемой все это время, на сей раз скрыться не удалось.       В принципе, Гарри был согласен с высказанными Гермионой претензиями не к самому Уизли, а к его избраннице. Рон вел себя прилично, уж гораздо увереннее, чем раньше, но Лаванда, не отлипавшая от него ни на шаг — это уже слишком. Во-первых, она визжала. Нет, Гарри ничего не имел против, в конце концов, не ему что-то говорить о воплях, когда Драко верещит как корень мандрагоры, если не в духе, но визг Лаванды был постоянным, менялось только предназначение: визг восторженный, визг раздраженный, визг стандартный, еще называемый обычной речью. У Гарри голова начинала раскалываться уже минут через пять ее присутствия в зоне слышимости. Во-вторых, она считала, что Рон должен проводить время только с ней, а все разговоры с друзьями — лишняя трата времени, которое он мог потратить на нее. Гарри снова вспоминал Драко, который, несмотря на все свое недовольство, даже не подумал удерживать его от визита в Нору. В-третьих, в ее одежде было слишком много розового, что навевало воспоминания об Амбридж, из-за чего Поттер снова менял цветовую палитру в очках и ходил в вечных сумерках. Лаванда, против которой никто бы ничего не имел, причиняла дискомфорт близким Рона, и мириться с этим не хотел никто из них. Гермиона возмущалась вполне справедливо, и Гарри видел, что Рон проигрывает: как говорил Люциус, глупо отстаивать заведомо проигрышную точку зрения, но Рон упорно отстаивал. В-четвертых, Лаванда во всех видела соперников. И в Гермионе, и, что Гарри взбесило, в самом Гарри. — Все знают, что на самом деле тебе нравятся парни, — сказала Лаванда, хватая Рона обеими руками и защищая грудью, словно Гарри мог прямо сейчас повалить его на пол и уволочь в свое логово, где звучит джаз и все должны носить кожаные трусы. Гарри украдкой огляделся: Симус и Дин ударили по рукам, видимо, делали ставки насчет его ориентации, но никто больше особо заметно не отреагировал, так, пара ухмылок. — Ты никогда в жизни не смотрел ни на одну из девочек! Все знают, что ты от девочек шарахаешься!       Судя по тому, как заалели уши Рона, распространителем информации стал именно он. У Гарри не было сил даже на злость. — Корова тупая, — фыркнула Джинни, дернула Гарри за руку и коротко поцеловала в губы. — Видела? Ну, Гарри, почему не шарахаешься? Я ж не парень, — она снова посмотрела на Лаванду. — Гарри никогда на тебя не смотрел, так это потому, что у него есть вкус. Если не лизаться у всех на виду, это вовсе не значит, что человеку никто не нравится. Это называется «цивилизованность», идиотка. Ронни, я разочарована еще сильнее, чем это вообще возможно. Раньше у тебя был шанс начать что-то стоящее, а теперь это, — она смерила Лаванду взглядом, — будут помнить все.       Гарри и Гермиона вытаращились на Джинни, которая и не подумала отпускать руку Поттера, а тот от неожиданности даже не вырвался. Лаванда замолчала от изумления, как и Рон, и тогда Гермиона припечатала ледяным тоном: — Лаванда, я обращаюсь к тебе, поскольку ты теперь секретарша. Если Бон-Бон захочет с нами поговорить, пусть делает это напрямую. Ты запомнила? Никаких «Рон хотел вам сказать» отныне, или ты… — Или что ты сделаешь? — взвизгнула Лаванда. — Или ты будешь ходить лысой, — нежным голосом закончила Гермиона. — Ах да. Моя личная жизнь тебя не касается, потому говорить мне, с кем я должна или не должна общаться, не стоит, — от ее тона даже у Гарри мурашки пошли. — Не забывай, что я, по твоим словам, кадрила Крама; он выпускник Дурмстранга и много чему меня научил. Кивни, если уяснила.       Гарри вытащил Джинни из гостиной и сердито поинтересовался, что это вообще было, на что та повела плечиком и мило сказала, что ей давно надо было порвать с Дином, заодно такой шанс уесть Лаванду, а еще никто не поверит Рону, если он и дальше будет трепать своим длинным языком. — Если хочешь, я напишу Нотту записку, что это было для всеобщего блага, — глаза ее смеялись. — Напиши, — краснея, сказал Гарри.       Джинни несколько мгновений смотрела на него, потом фыркнула: «Никогда бы не подумала, что Теодор — ревнивец и истерик», но написала и вручила Гарри. — На, герой-любовник. — Джинни! — Ну, а что? Ведешь себя как… а говорят, Нотту невесту подыскивают. — Кто говорит? — для проформы спросил Гарри, изобразив возмущенное изумление. — Никто. Шутка, — Джинни внимательно всмотрелась в его лицо, но больше ничего не сказала.       Малфой повалился на пледы, воя от хохота; Гарри стоял и смотрел на то, как он катается по ковру, потом ему надоело, и он сел. Драко рыдал, утирал слезы, успокаивался и снова покатывался со смеху. В его хохоте можно было различить что-то похожее на «записка», «Уизли» и «ты бы еще декану объяснительную дал». — Ох, Поттер, каждый раз, когда я думаю, что где-то что-то делаю неправильно, появляешься ты, и я понимаю… — Гарри затаил дыхание. — …что по сравнению с тобой у меня все отлично. Я хотя бы не требую расписок в отсутствии чувств с тех, с кем целуюсь.       Ну да, чего он ожидал. — А что, много с кем? — Гарри постарался, чтобы вопрос прозвучал иронично, но голос подвел, и от его обиды у Драко даже брови дернулись. — Ну… я требовал с тебя расписок? — спросил он, развалившись на пледах. — Нет, — ответил Гарри. — Ну вот, — скучающе сказал Драко, помолчал и наконец спросил. — Останешься сегодня?       Гарри, много времени проводивший с Живоглотом Гермионы, поймал себя на мысли, что с Драко Малфоем ведет себя как с котом: гладит, не злится, когда тот огрызается и царапается, потому что что-то ударило ему в голову, и просто радуется, когда тот приходит и требует, а не просит ласки. Драко валяется рядом, ничуть не мешая, тихо и мирно, если его не потревожить, а если начать гладить его по ребрам и спине, переворачивается, подставляя живот и горло. Иногда у него неконтролируемое желание высказаться, и тогда проще выслушать, чем объяснять, что до конца страницы три строчки, и Гарри хотел бы дочитать, но в целом с ним вполне комфортно. Ночью в Тайной комнате они всегда спали мало; зачем тратить драгоценное время, если есть сокровищница, можно плавать или летать за снитчами или лежать в скелете, обнявшись так крепко, что никакая сила в мире не может заставить их оторваться друг от друга.       Малфой в Тайной комнате завел себе гардероб, потому по его одежде можно было сразу понять, что за планы у них на вечер, но Гарри точно не был готов к тому, что Малфой стянет через голову кофту, в которой обычно гонял на метлах, и окажется в белой рубашке. Это сбило с толку. Малфой тряхнул волосами и развалился у Гарри на коленях, и только сейчас он понял, что это, по мнению Драко, означает одеться красиво. — Это для меня? — тихо спросил Гарри, трогая твердо заглаженный воротник. Малфой не ответил, но красные пятна на щеках и шее были еще более красноречивы, чем слова. У Гарри сердце защемило, и он торопливо наклонился, поцеловал его в губы, потом раскрыл его рот, углубляя поцелуй. Драко сначала отвечал, потом уперся ему в плечи: — У меня голова кружится, — сказал он и сел напротив, смерил Гарри взглядом и передвинулся ближе, оказавшись с ним лицом к лицу.       Гарри вдруг понял по одному его взгляду, что сегодня какой-то особенный день, точнее, ночь. Малфой задумал что-то, может, очередную проверку «граней», на что можно с ним пойти, где для Гарри начинается «слишком».       «Слишком» начинается сразу, когда Драко наклоняется, прогнув спину, и, закрыв глаза, утыкается губами Гарри в шею и замирает, а потом медленно-медленно тянет его на себя, не отрывая губ от его кожи. Гарри застыл в неудобной позе над ним, почти на четвереньках, но слишком сильно нагнувшись, а Малфой, вынув непонятно откуда свою палочку — он вроде вообще оставил ее на столе в комнате на другом конце галереи — мгновенно распустил на Гарри все застежки заклинанием, в результате с него упали даже подаренные Гермионой часы.       У Гарри появилось тянущее чувство, что вот. Драко решился. Малфой сдернул с него рубашку и помог высвободиться из рукавов, взялся за его брюки и вдруг глянул в глаза, серьезно и как-то печально. Гарри вывернулся из штанов и одним движением снял брюки с Драко, оглянулся в поисках одеяла. — Нет, — сказал Драко и махнул палочкой; все огоньки в комнате погасли, но открытая дверь и свет в галерее позволяли Гарри его видеть даже без очков, которые Драко с него снял сам, и этот жест показался Гарри еще более волнительным, чем когда он стянул с него штаны. Гарри спихнул ногой их одежду на пол и взялся за пуговицы на рубашке Драко, но тот снова повторил: — Нет.       Ладно. Гарри оглядел его, словно светящегося в полутьме волосами, глазами и проклятой рубашкой, застегнутой на все пуговицы и охватывающей горло, и вдруг понял, что несмотря на нее, Драко раздет гораздо сильнее, чем обычно: на нем ни чар, ни защиты, даже нет кольца наследника, только то, что он нашел в тайнике Салазара. Которое он ему отдал, это же его наследство.       Драко вцепился в него и уронил на себя, прильнул всем телом; Гарри с силой провел пальцами по его спине, по шелковой ткани, сосредотачиваясь на том, что теперь не цепляется за цепочки и чувствует тепло тела сквозь эту ткань. Малфой зажмуривается и целует его так, что начинают болеть губы, а когда Гарри отстраняется, не выдержав больше без воздуха, он всегда задерживал дыхание, переворачивается лицом в подушку, молчит и сопит, а потом засовывает руку под складку обивки, в которую они с Гарри чаще всего складывали на ночь волшебные палочки, чтобы не ронять их на пол и не искать судорожно наутро, и вкладывает Гарри в ладонь какой-то тюбик. Кажется, пока он скандалил в гостиной, Драко готовил сегодняшний вечер. Потому и ждал его не в скелете, как обычно, потому и свет, и рубашка. Гарри даже рот раскрыл, чтобы что-то сказать, но не нашел слов; и ему снова страшно, ужасно, ужасно страшно. — Ска… скажи мне, если будет… не так, — наконец выдавил он и поцеловал Драко в волосы. — Я не знаю, как не так, — сварливо отозвался Драко и глубже уткнулся в подушки. — Если больно будет, — Гарри трясущейся рукой открутил крышку и немедленно уронил, она звонко ударила где-то на полу, и Драко раздраженно громко выдохнул, обернулся через плечо. — Я сейчас… я… — Я хочу, — проговорил Драко, на миг поймав его взгляд, и снова отвернулся. — Поттер, ты не сделаешь ничего, чего бы я сам не хотел.       Голос был скучающий, как обычно, когда Гарри тупил, а у Драко не было сил ему на это указать. Гарри постарался отрешиться от всего, как обычно, когда они дурачились в сокровищнице с латами и короной. Кто угодно счел бы высшей формой идиотизма их игры, это выглядело со стороны наверняка смешно и странно, но их обоих устраивало, поэтому Гарри не переживал и не смущался. Так должно быть и сейчас, сказал он себе, гладя Драко по спине под рубашкой. Смазка была холодной и пахла так, что перебила даже малфоевские духи; от первого прикосновения пальцев Драко дернулся от неожиданности и впился в подушку так, что сломал ноготь. — Я еще ничего не сделал, — напомнил Гарри. — Я, знаешь ли, и сам заметил, — тихо и ядовито ответил Драко и повторил явно через силу. — Я хочу. Тебя, Поттер.       Гарри мысленно возблагодарил Симуса Финнегана и его чистокровную мать, которая вбила в сына правило, что секс без хотя бы помолвки с девушкой из чистокровной семьи старой закалки может обернуться нехилым проклятием. Многие семьи тайно практиковали ритуалы, связанные с первой брачной ночью, посему приходилось выкручиваться и постигать мудрость и искусство альтернативных способов. Гарри журнальный разворот чуть ли не наизусть выучил, но там были советы, как помочь расслабиться девушке, а Малфой, несмотря на свою любовь к украшениям и сходство с матерью, ею не являлся. Впрочем, судя по всему, Драко тоже просвещался, раз подготовил смазку.       Подумав и порадовавшись, что в комнате все же темно, Гарри потянулся за палочкой и взял ее незаметно, переложил в правую руку, и плевать, что пальцы в геле настолько, что палочка скользит. Драко вздрогнул снова и сдавленно ахнул. Конечно, это было дурацкой затеей и полнейшим неуважением: медицинское заклинание, избавлявшее от мышечных спазмов, но Гарри было совершенно все равно — на дуэль его не вызовут, там надо проговаривать причину, а так Драко точно не будет больно. Опять же, подобный ход был очередной идеей из гриффиндорской спальни, высказанной в ответ на авторитетное заявление, что если девушка зажмется, ничего не получится.       Диван в их импровизированной гостиной мягкий и узкий, колени проваливаются, и у Гарри в самый ответственный момент соскользнула нога, и он упал на Малфоя, вжимая его в диван, и застыл от ощущения жаркой тесноты. Драко под ним молчит и дрожит и пальцами вцепляется в подушку и, кажется, вообще не дышит. Гарри уперся руками в проклятый диван и осторожно приподнялся, посмотрел вниз. Он в нем, внутри. Он поддержал Драко под живот и осторожно двинулся назад, совсем ненамного, опять замер. — Драко… — Что тебе? — абсолютно обычным своим тоном спросил Малфой, не вылезая из подушки. — Ничего, — тихо ответил Гарри, отпуская его и выпрямляясь, положил руки ему на поясницу, толкнулся. Драко зашипел и вцепился ему в запястье, заведя руку за спину. — Больно? — Мед… леннее, — сквозь зубы сказал Драко и уперся локтями в обивку дивана, опустив голову. Гарри погладил его по спине, осторожно покачиваясь вместе с ним и то проникая чуть глубже, то снова отпуская. Малфой сглотнул, приподнялся уже увереннее, поняв, что больше не больно, оглянулся через плечо. Глаза у него были шальные от собственной решительности. Гарри прижал его к себе, чувствуя, насколько он худой, снова погладил по животу, медленно спускаясь ниже, оставляя на коже едва заметные влажные следы. «Я не буду тебя просить!» — несколько визгливо сказал Драко и впился своими когтями Поттеру в предплечье другой руки. Действие заклинания прошло, но теперь он пытался расслабиться сам, сосредоточившись исключительно на собственном дыхании: вдох-выдох, вдох-выдох, сейчас все кончится. Что только люди находят в этом идиотском занятии… «И не надо, — Гарри поцеловал его между лопатками, лаская рукой. — Не надо меня ни о чем просить. Я тебя люблю, Драко. Я люблю…»       Вот что. Малфой распахнул глаза в темноту, ахнул и процарапал Гарри руку до крови. Его всего затрясло больше от напряжения, чем от удовольствия, но сейчас голова должна проясниться, как всегда бывает после оргазма… Его повело еще сильнее. Тело дернулось, он инстинктивно попытался уйти от проникновения и ласки, желая сохранить разум и контроль над собой, но его не пустили, обняли, он снова оказался слабее и ушел куда-то в тесную тьму, которая навалилась на него со всех сторон сразу, лишив возможности двигаться. Ему так показалось, хотя на самом деле Гарри просто прижал его к дивану, но это обездвиженное положение, чувство невозможности сопротивления и ощущение, что он просто не мог ничего сделать сам, это с ним сделали, не он, не его решение и не его ответственность, усилили оргазм до такой степени, что он на миг потерял сознание. Гарри, хватая воздух ртом, отпустил его и встал, Драко лежал на диване без движения. Сухой рукой Гарри перебрал его тяжелые волосы и поцеловал в шею, потом распрямился, отошел на шаг. — Тергео, идиот, — плачущим тоном проговорил Малфой, словно заметив, что Гарри потянулся за полотенцем, чтобы вытереться им. Гарри, радуясь, что освоил невербальные заклинания, очистил себя от смазки, надел штаны и догадался накинуть на Малфоя плед и выйти, громко топая. Оглянулся — Драко сразу же завозился под пледом, теперь ему нужно время, чтобы прийти в себя. Гарри, не накладывая на себя никаких чар, рухнул в холодную воду, доплыл до самого дна и лег на него, глядя вверх. Далекие светильники в темном зале сквозь толщу воды казались далекими звездами.       Он не знал, сколько пролежал так, глядя на них и свою руку: из глубоких царапин медленно поднимались расплывчатые ниточки крови. Малфой замаячил на фоне этих звезд и в следующий миг прорезал воду идеальным прыжком головой вниз, мгновенно опустился до самой мозаики, изображавшей диковинных морских змеев, оттолкнулся от нее, глянув Гарри в лицо, и всплыл, за ним и Поттер. Глаза у Драко были настороженные, и Гарри понимал прекрасно, что одно неверное слово, даже звук — и Тайная комната обрушится на него и похоронит под обломками своих колонн.       Поэтому он ничего не сказал. Просто подплыл ближе и обнял Драко, поцеловал в щеку, даже не в губы — не решился, так его любил в этот момент: его всего, его воспаленные глаза, искусанные губы, строптивый и мерзкий характер, решимость, с которой он отдался ему; Гарри был уверен, что Драко никогда не позволит ему быть сверху, но нет же, позволил. И не убил на месте, когда он сделал ему больно. Малфой обнял его за плечи и замер на несколько мгновений, прижавшись щекой к его щеке и закрыв глаза в момент высшего покоя, когда, кажется, даже время замедлило свой бег. Но время полного блаженного единения истекло, и он отстранился, закинул руки на бортик, разжав объятия. — Что ты будешь вспоминать, когда будешь создавать Патронус? — спросил он, облизывая болезненную трещину на нижней губе. — То, что случилось сегодня? — Нет, — покачал головой Гарри, разглядывая его лицо. Он словно стал видеть его четче, несмотря на отсутствие очков. Драко научился держать лицо, вдруг понял он. Отрешенное нечитаемое выражение Абрахаса в момент, когда он ожидает ответа на вопрос, хотя Гарри уже возразил, и раньше бы на этом лице отразились недоумение, возмущение, ожидание — что угодно, но теперь Драко просто смотрел, разомкнув губы и чуть приоткрыв рот, и он продолжил. — Как… как ты шипел, что любишь меня. И тогда, на матче, когда я тебя поцеловал.       Драко отмер, закрыл рот, несколько раз мигнул. Лицо не поменяло своего выражения, но зато все выразил тон. — Тебе не понравилось? — спросил он скептически. — Понравилось, — горячо возразил Гарри. — Очень! Но я тогда не знал, что ты мне ответишь, и это… как бы сказать… было мгновенное счастье. А тут оно… я не могу вспоминать что-то одно, а если я буду сидеть и вспоминать все, я никогда патронус не создам.       Драко от неожиданности сполз в воду, едва не захлебнулся от смеха и повис у Гарри на плечах, обняв его. — Поттер, когда-нибудь я сдохну, и ты должен знать, с вероятностью в девяносто девять процентов, я просто вспомнил какой-то из твоих пассажей и умер от смеха! По-оттер… — он долго и крепко поцеловал его в губы, поморщился, вытер его подбородок от капель, призвал себе полотенце, вытер свое лицо и снова прильнул к его губам. — Черт, мне с твоих волос капает.       Гарри торопливо откинул их назад и вцепился пальцами в край плиты, чтобы теснее прижать Драко к стенке бассейна всем телом. Малфой закрыл глаза и разомкнул губы, снова отдавая Гарри в руки инициативу.       Они выбрались из воды только когда совсем замерзли, зубы Драко отбивали дробь. Гарри машинально наложил на него согревающие и приманил полотенце, бросил в его сторону. — Даже не думай, — отрезал Малфой и пребольно вытянул его влажным полотенцем по спине. — Что? — не понял Гарри. — Еще дверь мне начни открывать, идиот! — Сам идиот, — огрызнулся Гарри. — Это твое полотенце, я случайно призвал! Но если тебе угодно, я могу отлевитировать его обратно.       Левитировать ничего не пришлось. Драко поворчал еще для острастки, но замотался в полотенца, просидел в них, пока не высох сам и не высохли они, оделся в пижаму, сверху в свитер и халат и в таком виде с сигаретой в зубах с блаженным видом рухнул на сокровища. — Салазар Слизерин второй раз умер в мучениях, — сказал Гарри, заглянув в комнату. — Узрев недостойного своего последователя. Имя покоя не дает? — Не буди спящего дракона, Поттер, — отозвался Драко, удобнее устраиваясь в горах монет. — Надо разобрать это все, — он зачерпнул горсть и принялся осыпать себя золотом, косясь на Гарри. — Успеем, — отмахнулся Гарри и лег рядом, пристроил голову Драко на живот. — У нас еще… почти два года.