Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри следующие несколько недель не чувствовал притяжения земли. Он словно каждый день выпивал Феликс Фелициас, и Вселенная угодливо одаривала его удачей: матч — отлично сыграл, контрольная у Макгонагалл — высший балл, отработка у Снейпа — отменена по причине присутствия Ли, которая о чем-то хочет поговорить с коллегой, поэтому «Убирайтесь отсюда, Поттер!» — Как думаешь, Ли уже одержала победу? — тихо хмыкнул Гарри, наблюдая в Большом зале за тем, как Ян, что-то спрашивая у Снейпа, кладет руку ему на локоть. — Над здравым смыслом, — отозвался Рон и демонстративно содрогнулся. Макгонагалл смотрела на Снейпа и Ли с таким видом, словно это она их познакомила. У нее душа радовалась, когда она смотрела на преображение мрачного Северуса, пусть она и считала, что Ян действует несколько нарочито, но, видимо, с ним по-другому нельзя. Декан Гриффиндора ощущала и свою вину за происшествие, связанное с Люпином и Визжащей хижиной, ведь и она молчала, покрывала своих львят; и ладно бы они испытывали муки совести! Нет, один Ремус, который и виноват-то не был, полгода таскался за Снейпом и смотрел на него несчастными глазами, не решаясь заговорить и попросить прощения. Минерва полагала, что именно в тот момент у Северуса окончательно съехала крыша, он так перепугался, что связался с Эйвери, только бы не оставаться одному, а тот радостно потащил его к Пожирателям. Макгонагалл не была посвящена в тайны Ордена Феникса, потому делала свои выводы.       Теперь же появилась эта китаянка из Дурмстранга, резкая, непримиримая и совершенно не воспринимающая отказов. Северус поначалу, кажется, от нее прятался, потом привык; вот и сейчас сидит и почти не дергается, отвечает нормально, судя по тому, что доносится с того места, где они сидят, даже шутит — слов не разобрать, но и по тону понять можно. Что ж не женится? Ясно ведь, Ян его просто не отпустит, да и сам он вроде как проникся. По крайней мере, Минерва не раз видела, как второй преподаватель по Защите с утра не спускается из башни Райвенкло, как должна бы, а поднимается из подземелий. Макгонагалл смутно припоминала, что Альбус говорил о какой-то клятве Северуса, связанной с Гарри, кажется, он должен приглядывать за ним до конца Хогвартса, но чем брак мог помешать Северусу присматривать за Поттером, декан Гриффиндора понять не могла. «Не лезь в это, — вдруг услышала она усталый голос Северуса. — Ян, это касается только меня». «Ну да, — несколько презрительно отозвалась та. — Рано или поздно до тебя дойдет, что этот бред, который ты называешь аргументом, не работает!» «Ты все равно ничего не можешь сделать, — Северус начал злиться. — Те, кто умерли, не берут своих слов назад и не возвращают клятв». «О-ой, совсем забыла, — Ли хмыкнула так презрительно, что обидно стало даже Макгонагалл, хотя к ней это никак не относилось. — Волшебства же, видимо, не существует, про некромантов мы не слышали… Это ж сказки, да?! К тому же у тебя не клятва, клятва показывала бы цепь, а у тебя только одна». «Это хуже клятвы, — сказал Снейп. — И я не собираюсь тебе больше ничего говорить». «Ты не скажешь — Нотт скажет, — беспечно ответила Ян. — Или Лили Эванс, — одновременно вздрогнули и Снейп, и Макгонагалл, а Ли продолжила нежным тоном. — Если понадобится, я и к султану ночного королевства пойду, и к Джованни с Носферату, чтобы подняли Лили Эванс, и перед Поттером на колени встану». «Он не отпустит, — сквозь зубы проговорил Северус, заметил взгляд Макгонагалл в свою сторону и опустил Полог тишины настолько незаметно, что она даже не увидела палочки. — Ты не знаешь того, кто его воспитывает, на каких примерах он учится. Может, ты его и видела, но, хочу напомнить, теперь ты с меткой, что вызывает вопросы, и на мизерной зарплате в Хогвартсе, а он министр магии, и твой отец понять не может, как так вышло. Твой Поттер, уж поверь, молится на выгоду, а то, что между нами, даже хуже, чем вассалитет». «Надо верить в лучшее в людях, Северус, — отрезала Ли. — Доверие — основа торговли. Сначала ты видел в Гарри Джеймса, теперь Люциуса. Может, познакомишься с ним лично?» Снейп не ответил. Конечно, Ли выяснила, что Гарри воспитывается у Люциуса; о вассалитете она не знала, да и незачем ей. А он сам…       Северус Снейп всегда считал, что глупость — это один из пороков, который должен наказываться; он сглупил, сглупил страшно, и теперь расплачивается за это всю жизнь. Он привык к этой мысли. А Ли… зачем она дает ему надежду, зачем говорит о некромантах и Носферату? Он сам не может ей рассказать о своих обязательствах, это часть страшного ритуала, но понимает, что даже если она найдет некроманта, что пойдет ей навстречу, призовет с того света Лили Эванс, та не скажет ей ни слова. Но не потому, что тоже не сможет, а потому, что это защищает ее сына. Поттер… да, Поттер мог бы все решить, только вот Северус видел его, его взгляд на Люциуса и понимал, что в тот миг, когда мальчишка осознает его долг и обязательства, он превратится в раба. Тот, кто воспитан Люциусом Малфоем, просто не упустит свой шанс, к тому же вассал: нет хуже господ, чем чьи-то слуги. Прошел тот миг, когда Гарри был на третьем курсе, и влияние Люциуса только начинало менять его личность: тогда он его отпустил. Разбил Долг жизни перед Джеймсом, навязанный и потому непрочный. Но его не сравнить с той кабалой, ярмом, которое было на его шее все это время.       Он иногда думал, понимала ли Лили, что делает? Нет, наверное, она никогда не интересовалась иностранной магией и тем более ночными королевствами. Но с ней рядом был Джеймс, а тот, несмотря на ограниченность и тупость, по мнению Северуса, мог что-то и знать. Люди часто используют то, значение чего для них непостижимо. Он согласился и много лет жил в относительном покое; кто же знал, что северным ветром в Хогвартс занесет ту, кого не испугают ни Темный лорд, ни страшная арабская вязь: байа. Кабальная клятва жителей пустынь. Пока не исполнишь, не можешь ничего сделать, ни изменить, ни уехать, ни забыть. Слова повторяются тебе во сне, еда кажется ледяной, мир — блеклым, пока не исполнишь то, что должен. Знала ли Лили, понимала ли, на что обрекает его? Он надеялся, что нет, но тогда вставала дилемма: неужели он любил идиотку? Байа приносится о конкретном действии, а не «защищать до самого конца»; исполнив, можешь вернуться к нормальной жизни, но как исполнить такую клятву? — Рон, ты неправ, — Гермиона отправила в рот половинку тоста с джемом. — Профессор — крайне импозантный мужчина, а что до тяжелого характера, так это побочный эффект интеллекта.       Гарри смерил взглядом «импозантного», но проблесков очарования в нем не заметил. Мрачный тип, характер отвратительный. Чувство юмора, конечно, Ли такое вполне могла оценить, да им и поговорить есть о чем. На уроках Защиты они третировали класс с таким удовольствием, что просто страшно становилось, когда понимаешь, как же им обоим нравится. Когда Гарри увидел двух преподавателей в одной аудитории впервые, он слабо понадеялся, что Снейп уйдет, а Ли останется, но нет: Ян с удовольствием отделала всех на практической части занятия, а Снейп сначала драконил на теории, а потом тащился от одного вида разлетающихся по тренировочным матам учеников. Получив в безраздельную власть студентов на любимом предмете, Снейп даже выглядеть стал получше: вместо бесформенного балахона на нем была удобная мантия, неприятно напомнившая Гарри пожирательскую, а перебравшись из вечно заполненного паром кабинета, он перестал быть таким зеленым. Ли с ним рядом в бордовом камзоле студента Дурмстранга выглядела не менее грозно. — Гермиона, что ты несешь? — застонал Рон. — Это же Снейп! Ни одна женщина в здравом уме не обратит на него внимание! — Обратит, — отозвался Гарри хмуро. — И, здраво содрогнувшись, перейдет на другую сторону дороги. Но Ли, может, такой и подходит: чтобы весело было, и точно никто не увел. — Но если из-за нее Снейп станет выгонять с отработок, то… ладно, — махнул рукой Рон. — Уверена, Ли необходимо твое одобрение, — немедленно сказала Гермиона.       Гарри покосился на нее в надежде, что Рон ей разонравился. Лаванда с того памятного разговора в гостиной Гриффиндора обходила Гермиону по дуге, помня о том, что та обещала сделать в случае, если она не перестанет ее доканывать, и вообще научилась не перебивать и сидеть молча и слушать, как они втроем шутят между собой. Джинни, когда видела, что Лаванда открывает рот, садилась рядом с Гарри и нехорошо ухмылялась в сторону девушки своего брата. — Джин, ты не знаешь, на кого Гермиона запала? — спросил Гарри как-то и шепотом добавил. — Уж не на Снейпа ли?       Джинни расхохоталась на весь коридор, треснула Гарри по плечу и потом сказала, что нет, Снейп тут практически ни при чем, если не считать того, что Ли, а она имеет отношение к Снейпу, устала от выражения лица Гермионы и нытья Виктора и устроила им международное соединение для пространного разговора, а дурочка Лаванда заподозрила наконец-то Гермиону в чувствах к своему Бон-Бону и высказала ему их. Рон решил, что ревность — это отличное подспорье для влюбленности, потому продолжает крутить с Лавандой, а посматривать на Гермиону, и ему невдомек, что тот факт, что она успокоилась, только показывает, что ему теперь абсолютно все равно. — Я ничего не понял, — признался Гарри. — Рон — болван, — отрезала Джинни. — Гермиона для него — звезда на небосводе, а он ведь ей нравился! Но нет, вместо того, чтобы бегать за ней, он решил, что будет лучше встречаться с Лавандой, чтоб она… — тут Джинни сделала патетическую паузу. — …осознала! А вместо этого она плюнула на него и вернулась к Краму. Теперь они не разговаривают о политике. А у тебя, я смотрю, все наладилось? — Что у меня наладилось? — повторил Гарри. — Снейп скоро будет задергивать шторы вокруг тебя, чтоб ты не светился, — сказала Джинни. — Ну-ка честно, как друг подруге: что случилось? — Ничего, — Гарри посмотрел на нее недоуменно, сумев удержаться от улыбки. — Джин, не понимаю, о чем ты. — Парни тоже заметили и делают ставки, — сказала Уизли. — Рону теперь никто не верит насчет тебя и парней, так что Дин ставит на Чанг, Майкл и Симус на Луну. — Ей пятнадцать! — возмутился Гарри. — Ага, — Джинни наклонила голову. — Будь осторожен.       Гарри осторожен не был, он просто не мог. Земля стелилась ему под ноги, удача вела за руку, словно Малфой был его личным талисманом. «Если бы Феликс Фелициас был человеком, это был бы ты!» — восторженно сказал как-то Гарри, раскапывая с утра сонного Драко в одеялах. Гарри не думал ни о чем совершенно, проживая каждую секунду и откладывая ее в памяти: Малфоя в дурацкой белой рубашке, золотые цепи в постели, холодные, как змеи, скелет на фоне огоньков Тайной комнаты и Драко в нем, похожий на своего сказочного прародителя из потустороннего мира. «Я заберу твою душу, Поттер…» — и скалится, а в руках у него танцует вода, похожая в его ладонях на всполохи ледяного огня.       В гриффиндорской спальне никто не удивляется отсутствию Гарри почти каждую ночь — ну да, у него девушка, а раз ничего никому не говорит, то все серьезно. Гермиона поджимает губы и шепотом спрашивает, почему Гарри как сонная муха ползает и на всех натыкается, а Теодор бодро марширует по всем лестницам, ни разу не споткнувшись. Гарри поглядывает на умирающего над бодрящим зельем Малфоя и пожимает плечами. По утрам в Тайной комнате особенное счастье, когда они, оба невыспавшиеся и счастливые, чтобы хоть как-то взбодриться, прыгают в воду. Скелет василиска скалится на них, но Драко бесстрашно пролезает в пасть в одном халате, хотя у Гарри сердце замирает — а вдруг там остался какой-то клык, яд, вдруг он поскользнется, наступит, но Драко усаживается в голове змея, выжимает длинные волосы и принимается листать учебники, вспоминая, что они вообще проходят. Гарри ложится рядом, пристраивает ему голову на колени и, прикрыв глаза, слушает предельно сжатый конспект, наслаждаясь всем сразу: голосом, ощущением тепла под головой и шеей, а если открыть глаза, то Драко на фоне высоченных темных колонн кажется мраморной статуей. Малфой запускает руку ему в волосы, не прекращая читать вслух, потом гладит по щеке, по шее, наклоняется, уронив учебник в сторону, и целует Гарри в губы. Гарри хватает его за ожерелье на шее и не дает отстраниться, потом выворачивается и садится с ним лицом к лицу, тянет на себя. На колени его не посадишь: Драко выше, да и тяжелый настолько, что у Гарри ноги затекут через минуту, зато валяться с ним одно удовольствие. Драко укладывается на него сверху, вжимая в скелет, и Гарри не хочется шевелиться в плену его тела, за завесой его волос, он дышит его запахом, взволнованно касается языком нижней губы — не своей. Когда они целуются, они не закрывают глаз и находятся так близко друг к другу, что, кажется, весь мир состоит лишь из человека, которого сжимаешь в объятиях.       Ноябрь наступает промозглыми дождями, из-за которых становится скользкой и ледяной земля, но они этого даже не замечают. Они не выходят из замка вообще, не смотрят в окна — только друг на друга и на часы: вот, колокол, можно бежать наперегонки до восьмого этажа, Гарри в мантии, Драко под чарами, с хохотом влететь в логово василиска и, даже не добравшись до метел, свалиться на мозаику. «Вот скину твои штаны, придется тебе голым задом садиться на метлу!» — Малфой, кое-как надев брюки, стоит на языке Салазара и стряхивает пепел ему в глазницу, глядя на то, как Гарри внутри пытается в темноте нашарить свою палочку. Помогать ему он не собирается. Гарри наконец-то находит, одевается и выбирается к нему, садится прямо на камень и приваливается головой к его бедру. Воспоминаний столько, что за всю жизнь, кажется, ему не создать патронуса на каждое. — Гарри, ты видел? — спросила Гермиона, когда он все же для порядка заглянул в гостиную. — Что видел? — сказал Гарри, падая в кресло и мгновенно жалея: целый вечер потеряет на эту дурацкую конспирацию, ну кому какое дело? — Гроза была, — ответила Грейнджер. — Так странно. В ноябре, представляешь?       Гарри с вечера притащил им на перекус два куска пирога и бутылку с апельсиновым соком. Драко, оправдывая то, что Гарри всегда про него думал — душа официанта — сразу же притащил из сокровищницы золотые блюда и чинно перелил сок в узорный кувшин с эмалью. — Мало ли какая там была дрянь, — сказал Гарри, отодвигая стул и садясь напротив него. — Если ты не знаешь элементарных заклятий, это не значит, что никто не знает, — Драко, отбросив назад мокрые волосы — опять купался, как ему не надоест — трансфигурировал из выдернутой из полотенца нитки салфетку и положил на колени. — Приятного аппетита, Поттер. — Прости, я реверанс забыл сделать, — проворчал Гарри, еще не проснувшись. — Переживешь? — Твое общество, Поттер, выработало во мне такие качества, как терпимость и способность определять приоритеты, — сказал Драко. — Если бы я обращал внимание на твое оскорбительное невежество, я бы кинулся с Астрономической башни еще на четвертом курсе. — Напомни, я скажу Люциусу, что выдержку в его наследнике воспитал я, а не он, — хмыкнул Гарри, с удовольствием глядя на то, как Драко ест: редкое зрелище, когда он завтракает чем-то, кроме сигарет. Малфой щурился, поглядывая на него, потом махнул палочкой, и свет в комнате разгорелся ярче. Гарри отставил кубок на стол, с недоумением наблюдая за ним. Драко убирал все с пола на диван, расчистил небольшое пространство и вдруг протянул Гарри руку. Тот, еще не понимая, взялся, и Драко притянул его к себе в танцевальную позицию.       Гарри не любил танцы. Сириус позапрошлым летом честно убил на него несколько вечеров, обучая классике под ехидные комментарии Драко, Ли еще на четвертом курсе перед балом показала некоторые современные, они у Гарри получались, но удовольствия никакого не наступало. Гарри чувствовал себя неловко, и сейчас, когда оказался в объятиях Малфоя, который двигался под одному ему слышную музыку, он ощущал свою неуклюжесть. Малфою было все равно. Он подсказывал своими движениями, что сделает дальше, вел сам в никому не известном странном медленном танце, пока не замер напротив Гарри, обняв его одной рукой за пояс. Глаза его смотрели внимательно и словно спрашивали, но Гарри не понял, что именно Драко хочет ему сказать. Что научит его танцевать? Мог бы.       Драко опустил голову, уткнулся лбом ему в плечо. Без его магии свет снова стал тусклым, и Гарри в свою очередь сделал его ярче, чтобы рассмотреть — Драко совсем близко, и глаза у него в этом свете снова жемчужные. — Гарри…       Он практически никогда не зовет его по имени. Гарри не успел спросить, в чем причина: Малфой поцеловал его так, что голова закружилась, а еще Гарри почувствовал пряный вкус успокоительного зелья — и когда он только успел? И зачем? — Гарри, — Драко разорвал поцелуй, но не отстранился, оставшись слишком близко, открыл глаза. — Ты любишь меня? — Да, — сразу ответил Гарри. — Ты знаешь. — Знаю. Знаю, — он на миг опустил взгляд, но снова уставился ему прямо в глаза с тревогой и словно заранее извиняясь. — Ты будешь любить меня всегда? — Да, — подумав, признал Гарри, и Драко снова поцеловал его, невыносимо долго и так сладко, что у Гарри сердце замерло и забилось только тогда, когда он опять отстранился и сжал его ладони в своих. — Но ты знаешь, что нам надо будет завести семьи. Я… мы… Басти… как сказать-то… — Рабастан сделал расчеты, — ровно сказал Гарри, надеясь, что голос не выдаст бури в его душе. Зачем, зачем он говорит это сегодня, сейчас, когда все было так хорошо? Неужели Рабастан все же сумел обойти все критерии, которые выдвигал Драко? И если да, то почему он говорит об этом сейчас, он ведь знает, должен понимать, что Гарри не будет лезть в то, что можно считать семьей. — Да… — Драко шагнул назад и опустил голову, но рук Гарри не выпустил, только сжал сильнее. — Это Астория, младшая сестра Дафны Гринграсс. Мне еще подходит Панси, почти так же, как она, но Панси… — Беднее и менее знатная, — закончил за него Гарри, слышавший о последних финансовых неудачах мистера Паркинсона, и вырвал ладони, вернулся за стол. — Ты эту Асторию хоть знаешь? — Она сейчас на третьем курсе, — сказал Малфой, заискивающе заглянув ему в глаза. — Да, знаю. Красивая, волосы светлые, на меня чем-то похожа. Да и ты ее видел, она была ловцом, когда мы были на пятом курсе. — А она-то согласна?       Драко посмотрел на него как на идиота. Ну да, он же Малфой, Малфоям не отказывают. Люциус шутил, что слово «нет» слышал в первый и последний раз от собственного отца, когда в четыре года во всеуслышание изъявил страстное желание разводить гиппогрифов и сделать это делом всей своей жизни. Абрахас, как раз аргументированно доказывавший, что современные методы воспитания, когда детям ничего не запрещают, формируют поистине выдающихся людей, свободных от стереотипов и чужого мнения, надо лишь подавать личный пример, от неожиданности чуть не откусил кусок фарфоровой чашки, а присутствовавший при данном заявлении лорд, один из друзей Малфоя, разразился оскорбительным хохотом. Люциус услышал категоричное «нет!» и обиделся. — Я хотел поговорить с тобой, — жалко сказал Драко, усевшись напротив. — Что ты… думаешь? Тебе кто-то нравится? — Да, — снова повторил Гарри и скрестил руки на груди, чтобы унять тянущую холодную пустоту под ребрами. — Ты.       Малфой взял его руку и прижал к своей щеке, ласково потерся, прикрыв глаза, потом снова открыл, удобно лежа щекой на его ладони. Гарри не мог сопротивляться, хотя прекрасно видел, что им сейчас дешево манипулируют. Малфоям не отказывают… ну да, потому что когда те просят, сказать «нет» просто невозможно. — Как ты будешь относиться к своей жене? — спросил Драко. — Она будет самой любимой и уважаемой женщиной в Британии, — сразу отозвался Гарри, надеясь увидеть в лице Драко что угодно, кроме тщательно выверенного выражения вины. Даже не поймешь, правда ли он испытывает это чувство или только изображает. — Ей будут завидовать все, включая твою жену. А я буду подкаблучником. — А… да. Я понял. А у тебя есть какие-то пожелания? Ну… хотя бы блондинка, брюнетка? Просто отец скоро тебя спросит… — Мне все равно, — четко ответил Гарри. — Желательно, чтобы она была не слишком уж скучная, но если так будет хорошо для рода Поттер, я соглашусь с любой кандидатурой, которую выберет для меня лорд Малфой. Всецело доверяю ему и картам и расчетам Рабастана. — Тебе все равно, — оживленно повторил Драко. — Это… Гарри, я доверяю тебе как себе, ты знаешь, у меня нет никого ближе тебя.       Гарри ждал. — Я считаю тебя самым значимым человеком в моей жизни.       Ждал. — Я не представляю себе своего существования без тебя, Гарри.       Ждал. — Мы всегда будем рядом друг с другом, и ты мне дорог, потому я и говорю это сейчас.       «Я люблю тебя». Драко так и не сказал. Гарри встряхнулся и посмотрел ему в лицо. — Что ты сказал? Я прослушал.       Драко сердито поджал губы, но вздохнул, успокоился и повторил: — Я предлагаю тебе жениться на Панси. Когда Рабастан рассматривал мою с ней совместимость, он выяснил, что с тобой она тоже неплохо сочетается, семьдесят восемь пунктов из девяноста шести, да и заклятие совпадает. Она станет прекрасной женой и опорой, ты с ней точно не заскучаешь. Она… — Хорошо, — перебил Гарри. Не похожа на Драко; отлично. — Я не договорил. Она… — Я сказал, мне все равно, — снова прервал Гарри. — Если ты хочешь, чтобы это была Панси, пусть будет Панси. Когда мне начинать играть влюбленного? — Зачем ты мне это говоришь? — тихо спросил Драко. — Думаешь, мне легко? Я знал, что так будет, с самого начала знал. Ты не думал, ты никогда ни о чем не думаешь, а я всегда помнил. Мне надо было сразу это прекратить, — он отшатнулся назад так, что даже качнулся на стуле. — Зря. Я знал, что будет больно, но подумал, что оно того стоит. — Нет, — Гарри встал, обошел стол и поднял Драко на ноги, обнял его за талию. Малфой положил ему руки на плечи, но не обнял в ответ; через маску специально выбранного выражения лица проглянуло что-то настоящее, но так мимолетно, что Гарри даже не понял, что именно. — Это были прекрасные несколько лет. Мне этой любви хватит на всю жизнь. Я не… дай договорить, — он закрыл ему рот ладонью и торопливо продолжил. — Я был совсем пустой, когда оказался в мэноре. У тебя. Ты дал мне больше, чем можешь представить. Твои родители показали, как выглядит любовь, и теперь я смогу это повторить, а ты… ты был моей любовью. И есть. Я знаю, что это, только из-за тебя. — Вы будете прекрасной парой, — сжав зубы, проговорил Драко, и в его ласковом голосе было больше жестокости, чем в убивающем заклятии. — Спасибо, Гарри. Скажешь отцу сам, что выбрал Панси? Изображать ничего не надо, заключите помолвку вместе с нами на Рождество, можем съездить в Париж вчетвером летом. Я всегда знал, что на тебя можно положиться, — он поцеловал Гарри в губы долго и почти больно, потом улыбнулся и поцеловал еще раз, коротко, ласково и совершенно безразлично, так что Гарри вообще не воспринял это как поцелуй, считая их последним мигом близости тот, что был перед ним — нервный, отчаянный, наполненный болью и любовью, которая к Гарри больше не имела никакого отношения.       Драко опустил его руки и вернулся за стол, чтобы закончить завтрак. Гарри сел напротив, продолжая легко улыбаться: лицо застыло, челюсть свело болью. Его выскоблили изнутри без остатка, и ему казалось, что если он встанет, сделает шаг, то свернется плоской выдубленной шкурой, и его скелет украсит Тайную комнату.       Может быть, через много лет, маленький слизеринец с белыми волосами и жемчужными глазами спустится сюда, пройдется по галереям, а потом зажжет огоньки в его черепе и уляжется спать в скелет, в объятия его ребер. И тогда, возможно, на короткий миг он, оберегая его сон и ощущая его живую тяжесть, снова почувствует себя нужным. — Поттер… — протянул Драко, с опаской глядя на него. Серый острый взгляд проникает в душу, но даже если бы Драко был менталистом, как его отец, войдя в мысли Гарри, он увидел бы просто бездонную черноту и не понял бы, что это — безмолвная бездна, в которую он летит спиной вперед и никогда не остановится.