Гарри Поттер и Хранитель магии

      У Гарри было чувство, словно он идет под водой, как будто он опять оказался на втором испытании Турнира в подводном городе, и нет звуков, только лопаются пузыри, которые когда-то были его надеждами. Он не помнил, как оказался в башне Гриффиндора, как переоделся, собрал вещи, отправился на уроки. Он, кажется, даже что-то отвечал профессорам.       Он все видел какими-то вспышками цвета из непроглядной темноты. Обеспокоенное лицо Гермионы — ей он соврал про головную боль и получил рекомендацию сходить к мадам Помфри. Рон заглядывает в глаза, говорит, что он сам не свой — это он переживает за отбор в команду, надо же заменить запасного загонщика, не волнуйся, Рон. Даже Лаванда ловит его в гостиной и прикладывает ладонь ко лбу — Гарри, ты плохо выглядишь! Может, сказать декану? — Идиоты, — шипит Джинни в Выручай-комнате, которая по ее требованию становится крошечной каморкой с матрасом на весь пол, на котором свалены белые пледы. Джинни заворачивает Гарри в них с головой и предупреждает: — Накладываю Полог тишины. Все матерные слова я знаю. Рыдай, ори, что хочешь делай. Не держи в себе.       Гарри не кричит. Он просто валится набок и замирает так и лежит почти час, осознавая: вот это все. Вот тот момент, про который говорил Ремус. Он дописал последнее слово, причем закончил историю более чем достойно: не рыдал перед Малфоем, говоря, что не переживет этот ад. Это было бы ложью, и оба об этом знают. Это не ад, это еще не ад; ад будет чуть позже. Он справится, если бы не справился, Драко бы не поставил его перед фактом, он знает его лучше других, лучше, чем он сам себя знает — это Гарри тоже понимает; как и то, что у Малфоя обязательно случится настроение, когда ему захочется все вернуть, а если он заметит, насколько ему плохо, то сжалится до того, как Гарри сумеет сказать ему «нет». И об этом предупреждал Рем: надо поставить точку.       От этого еще никто не умирал. Люциус пережил, женился, Рудольфус в Азкабане — и то живой. И он давно знал, что этот момент настанет, просто не ожидал, что так внезапно. Хотя почему внезапно? Драко прощался с ним все это время. Он трус, он бы в жизни не решился на смелый шаг напоследок, если бы уже не знал заранее, что он ничего не изменит. Если бы им не понравилось, или не получилось — Драко бы ничего не потерял, а так просто попробовал что-то новое напоследок.       Даже злиться на него не получалось. Как в старой притче о скорпионе, который не может не жалить и убивает даже лягушку, которая пытается его спасти и переправить на другой берег. «Зачем ты сделал это? — спрашивает лягушка скорпиона. — Теперь мы оба утонем». Скорпион отвечает: «Такова моя натура», и не на что здесь обижаться. Только на себя, что так обрадовался, что ничего не понял, дурак, слепой дурак…       Малфой смотрит на него в Большом зале с ужасом, даже под чарами видно, что он бледнеет, и тогда Гарри понимает, что если он продолжит в том же духе, то Драко вернется. Конечно вернется, разве он бросит его, оставит в таком виде — нет, и от этого станет только хуже. Он не будет для него его Рудольфусом; Гарри сжал зубы. Надо прийти в норму хотя бы внешне. Поэтому, когда Малфой подходит почти в открытую и, заглядывая в глаза, спрашивает, все ли нормально, Гарри успевает подтянуть к себе Джинни, закинуть руку ей на плечо и оскалиться в ответ.       Что Джинни Малфою наговорила, он так и не понял, настолько шумело в ушах, но зато потом та в красках пересказала ему, что думает о гадком хорьке, который наверняка все узнал от своего трепливого дружка и теперь издевается. — Не говори о нем плохо, — сказал Гарри через силу. — Так я о Малфое! — возмутилась Джинни. — Ладно, ни о ком не буду. Гарри, давай в Хогсмид сходим?       Он пошел. И пил с ней у мадам Розмерты, и веселился, и даже купил что-то в магазине сладостей. Джинни обнимала его руку и с тревогой заглядывала в лицо, словно думала, что он с минуты на минуту упадет в обморок, но Гарри изо всех сил старался, так что даже Джинни в конце концов поверила, что он просто грустит. Все же грустят, когда расстаются, ну так почему он должен быть исключением. Гермиона догадалась позже, или ей сказала Джинни, Гарри так и не узнал, она вытащила его и Рона в Выручай-комнату и там заявила, что они его друзья, и нечего держать все в себе. Совсем как Джинни. Гарри, неловко улыбаясь, пожал плечами. — Мы расстались, — просто сказал он.       Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, как Гарри вдруг почувствовал себя так же, как на четвертом курсе, когда в него с размаху влетело золотое драконье яйцо, согнулся, схватившись за живот, и не смог выпрямиться. Гермиона присела с ним рядом, обняла его за плечи молча, не зная, что и сказать, а Рон стоял рядом и твердил, что есть один плюс: это парень, и можно начистить ему физиономию без дальнейших угрызений совести.       Гарри это развеселило, к тому же все уверены, что он встречался с Ноттом; Тео вообще не поймет, из-за чего ему прилетело. Он сумел распрямиться — ощущение было такое, словно кто-то сунул ему руку в живот и грубо сжал все внутренности в кулак — и сказал, что не надо ничего делать, они просто разошлись. Мирно. Цивилизованно. И, пожалуйста, не надо меня жалеть. — Хорошо, — торопливо кивнула Гермиона. — Хорошо. Как ты хочешь, Гарри. Хорошо, — глаза у нее большие и тревожные, как у олененка.       Гарри впервые за долгое время спустился в Тайную комнату через трубу из туалета Плаксы Миртл и, не снимая мантии-невидимки, бесшумно прошелся по галереям, заглядывая в комнаты. Драко ожидаемо нашелся в сокровищнице: как настоящий дракон, он снова разлегся на золоте, подложив под живот подушку, и с выражением отвращения на лице читал магловский учебник по экономике. В бесценном кубке лежал огрызок яблока, во втором лежали конфеты Берти Боттс, и Драко, не глядя, то и дело тянулся за ними: Люциус владел акциями «Сладкого королевства», потому Драко как в детстве получал упаковки без сюрпризов, так и в преддверии совершеннолетия по-прежнему не рисковал попробовать испытать удачу. Гарри неслышно сел у стены, наблюдая за ним; почему-то он думал, что Драко не станет приходить в убежище Салазара Слизерина, время можно проводить и в Выручай-комнате, но Малфой явно не собирался что-то менять в своих привычках. Гарри заметил под выбившейся из-под ремня рубашкой знакомую защитную сбрую. Драко покачивал ногой, задевая острым носком туфли сваленные в углу мечи, и весь вид его был такой привычный и родной, что Гарри стало неожиданно немного легче. Он еще много раз приходил так, незамеченным ходил по Тайной комнате, привыкая находиться просто рядом, и боль притуплялась. Гарри понимал, что если бы Драко не пошел на последний шаг, не довел дела до постели, ему не было бы сейчас так плохо, но не жалел: зато у них все было. — Привет, — Малфой лениво поднял голову, заслышав шаги: Поттер впервые не скрывался. — Давно не приходил. Чем занимался? — Времени не было, — отозвался Гарри, удивляясь тому, как спокойно прозвучал его ответ, кинул мантию на спинку стула. Малфой тактично призвал себе плед и укрылся; до этого он лежал в рубашке, хорошо еще не в белой, но у Гарри все равно сердце застучало в горле. Он отвернулся, делая вид, что роется в сумке, перевел дыхание. — Надо подарок Басти привезти, — сказал Драко, глядя на него искоса. — И невесте его. Отец денег дал, тебе тоже перевел из твоего главного сейфа. — Какая невиданная щедрость с его стороны, — хмыкнул Гарри. — Еще какая, — Драко перевернулся, сложил руки на спинке дивана и уперся в них подбородком. — Наш магловский магазин нас заждался. Ты даришь леди Лестрейндж. — Может, найти что-нибудь с его старым гербом? — предложил Гарри. — Басти — меч, кинжал, а ей… что дарят на помолвку? — И на помолвку, и на свадьбу, — кисло ответил Драко. — Кинжал на помолвку… так себе, ну да ладно, все равно Руди нету, чтобы кинуть в меня кодекс, а папе все равно… Меч на свадьбу — это даже в традициях. Невесте на свадьбу диадему, это без вопросов, а на помолвку… пойдем посмотрим, может, что в голову придет.       Они зарылись в гору сокровищ, спустя некоторое время догадались откладывать то, что точно не подойдет, в другую сторону, а лучше вообще сваливать в сундуки. Кинжал с символом Лестрейнджей — голова волка со змеиным языком, ознаменовывающим способность говорить со змеями — нашелся почти сразу, меч Драко тоже подобрал, диадема, тонкая, изящная, была бережно уложена, но вот что дарить на помолвку… — Мне нужен гоблин, — наконец Драко сел по турецки на пол и уныло отбросил от себя один из браслетов. — Чтобы он все это разобрал и оценил. Мы разделим пополам… — Ты же хотел на нужды Хогвартса, — напомнил Гарри, поднимая золотую перевязь для меча, составленную из металлических пластин, в каждой из которых был крупный рубин. По-хорошему надо было бы все разобрать, рассортировать по мешкам и шкатулкам, но Драко тогда не сможет воображать себя драконом, валяющимся на сокровищах. — Я войду в попечительский совет, ты тоже наверняка, вот и будем тратить деньги на Хогвартс. Только так, что будем знать, на что они идут. — Тогда и Азкабан начинай спонсировать, — Гарри посмотрел на него: кажется, Хогвартс останется без финансирования. — А то с таким подходом ты вряд ли остаток жизни проведешь в школе. — Очень смешно, Поттер, — огрызнулся Драко. — Малфои не сидят в тюрьмах.       Он наклонился вперед и вытащил из-под руки Гарри ожерелье, случайно его коснувшись — Гарри предвидел это и руки не отдернул, хотя в ушах зашумело. — Может, это, — Драко вертел украшение, хмурился, не замечая, что Гарри замер, жадно вглядываясь в его лицо, но успел отвести взгляд и закопаться в монетах, когда Малфой заявил, что ему надоело, поэтому ожерелье — и пусть все считают, что у тебя, Поттер, нет вкуса.       Помолвку Рабастана планировали заключить в первый день каникул, то есть за день до Сочельника, само бракосочетание, не министерское, а нормальное, в доме Лестрейнджей, — в последний. «А твоя помолвка?» — смог равнодушно спросить Гарри. «Наши, Поттер. Наши помолвки в Рождество, это традиция, — он умолчал, что совсем недавняя: Абрахас Малфой обручился с племянницей, а потом и женился на ней в Рождество только потому, что у нее был день рождения двадцать третьего декабря, а Люциус повторил за отцом. — Я думаю, попрошу маму прислать портал в Лондон из Хогсмида, куплю Тори подарок. Если… если хочешь, можешь со мной, купишь для Панс».       Ну, хоть запнулся, и на том спасибо. Покупать подарок на помолвку Гарри не собирался: если он сказал, что его жене будет завидовать вся Британия, значит, так и будет. Он решительно открыл шкатулку, в которую они складывали все кольца и серьги, которые находили, и принялся осматривать каждую вещь, настроив очки на самое детальное рассмотрение, от такого даже голова болела. — Ты собираешься дарить Панс кольцо Салазара? — голос Драко сорвался на фальцет от изумления. — Да, — холодновато ответил Гарри. Нарцисса, Драко — у всех них были сокровища Салазара, принадлежавшие ему; конечно, Драко тоже, но если бы не он, Малфой бы никогда не попал сюда. Панси теперь тоже будет особым для него человеком. — Расскажи мне о Панси, — почти злорадно сказал он, мельком оглянувшись и заметив расширившиеся от иррациональной обиды глаза Драко. Тот мгновенно совладал с собой и принялся за подробнейший рассказ, который Гарри вообще не слушал: сам все узнает, если это понадобится. Панси Паркинсон оставалась для него совершенно неживым образом, абстрактной слизеринкой. Гермиона ее терпеть не может, кажется.       Визит Драко в Лондон был запланирован на первое воскресенье декабря, то есть через неделю. Гарри изначально хотел действительно пойти с ним, даже успокоительное специально принял, но когда портал перенес их на улицу неподалеку от площади Гриммо, резко поменял свои планы. — Я загляну к Сириусу, — сказал он, глядя мимо глаз Драко. — Зайдешь потом за мной, ладно?       Драко вдруг поймал его за руку, сжал пальцы. — Я не хотел сделать тебе больно, — тихо сказал он. — Мне незачем. — Я знаю, — криво улыбнулся Гарри так, что его выражение лица больше напоминало гримасу. — Не думай об этом, у… у тебя помолвка скоро, — он хотел его поцеловать хотя бы в щеку, но не решился, только на миг до боли сдавил его ладонь и отпустил и поскорее пошел по направлению к дому Сириуса Блэка.       Сириус был счастлив его видеть. Рем довольно давно не появлялся у него, в мэноре шли приготовления к помолвкам и последние инструкции будущей леди Лестрейндж, как держать под контролем буйного психа, от которого ей предстоит рожать наследников, а в министерстве Люциус сейчас не был нужен, только для официальных мероприятий, потому он был дома, а Сириус скучал на Гриммо. Он обнял Гарри, на ходу стаскивая с него промокшую мантию и крикнув Критчеру, чтобы немедленно накрывал на стол, к нему ведь крестник пришел! Ты сбежал? Что случилось, Гарри?       На Гарри вдруг напала такая злость, что он Сириуса чуть не ударил, но изо всех сил сдержался, удивляясь самому себе. «Драко выбирает подарок невесте на помолвку», — на одном дыхании сказал он и спрятался за чашкой, не решаясь глотнуть; спазмом сжало горло. — А-а, — протянул Сириус. — Рабастан не говорил мне, сделал он расчеты на тебя или еще нет. — Это необязательно, — ответил Гарри сквозь зубы. — Но Люциус же говорил, что… впрочем, такой срок обязателен только для Драко, — согласился Сириус. — Почему? — тихо спросил Гарри. — Традиции, — пожал плечами Блэк. — Нарси дядя с тетей не хотели так рано отдавать замуж, в семнадцать лет еще совсем ребенок, особенно она, ладно Белла, но Малфои всегда выращивают себе жен сами и воспитывают под себя, чтобы потом не было… привязанностей.       Он уставился в огонь камина, а Гарри смотрел на него самого с такой ненавистью, которая дарует людям силу на поступки, на которые они никогда не были бы способны. Ладно он сам, он оставался один, и Люциус подобрал его буквально как укусившего его щенка на улице, вырастил и воспитал таким, чтобы ему самому было удобно, вырастив в нем любовь ко всем, наверное, Малфоям; но Блэки, и к ним Гарри причислял и Сириуса, отдали, продали им Нарциссу. И она росла не как Нарцисса Блэк, а как будущая леди Малфой, Люциус и Абрахас отвечали за нее задолго до брака, растили сами и сами берегли; а теперь Сириус рушит то, что Люциус строил, пожалуй, почти всю свою жизнь, и это не карьера, а семья. — Я хотел с тобой поговорить. Мне нужен совет, — задавив до едва тлеющих углей свою злость, сказал Гарри, не сводя глаз с Блэка. — Я не самый лучший советчик, — улыбнулся Сириус. С некоторых пор он оценивал свои шансы нормально воспитать Гарри более трезво. Люциус проводил воспитательные беседы, договаривался, наказывал, всегда выдерживая давление так, чтобы не оскорбить и не обидеть, а научить, и Сириус ловил себя на мысли, что сам хотел бы такого отца. И он сам, и Рабастан стали старыми детьми, на одном уровне с Драко и Гарри, а Люциус был взрослым.       Гарри все смотрел на Блэка и не мог отвести взгляд. Это подлость? Или подвиг? Если он любит ее, жену другого человека, в течение стольких лет, то может ли он осуждать его? Нарцисса… она всегда любила Драко и Люциуса, она и Сириусу тогда сказала об этом, так почему, почему же? — Ты был когда-нибудь влюблен? — тихо спросил Гарри. — Ты влюбился? — радостно удивился Сириус. — Я спросил тебя, — так же тихо продолжил Поттер. — Да, — кивнул Сириус. Был, есть и будет. — А ты когда-нибудь любил того, кого нельзя?       Сириус посмотрел ему в глаза быстро, но внимательно, словно выискивая ответ на вопрос, знает ли Гарри о нем и Нарциссе, но не понял. — В каком смысле? — Допустим, отец того, кого ты любишь, сказал, что собирается заключить помолвку, а ты знаешь, что это точно будешь не ты. — Гарри, ты только скажи, кто это, Люциус уговорит в два счета, — успокаивающе проговорил Сириус, кладя руки ему на плечи. — Он твой опекун, пусть и тайный, но можно это открыть… — Люциус не согласится, — едва удержался от усмешки Гарри. — Он ведь помогает мне возродить род. — Это что, магла? — Сириус озабоченно оглядел его. — Да, дела-а… Гарри, я попробую что-нибудь придумать. У меня есть деньги, которые не контролируются даже Люциусом и Цисс, на них можно купить квартиру не в Лондоне, но в пригороде точно. Что ж делать-то… — Это не магла, — Гарри наклонил голову набок. — Тогда почему нельзя? — не понял Сириус. — Если гряз… маглорожденная, то ее обучить можно, таланты и у Поттеров есть, родословную Рабастан ей хоть от Мерлина нарисует. Это та твоя подруга, про которую ты говорил, Гермиона? Так Дагворт-Грейнджеры… — Прими как данность, что у нас нет общего будущего, — сказал Гарри. — И с этим ничего не поделать. Как справиться, Сириус? Только чтобы по-настоящему справиться, чтобы не стать потом любовником, не пользоваться любой размолвкой между мужем и женой и жить, а не ждать, пока пальцем поманят, когда настроение у мужа испортилось, — последнюю фразу он проговорил, не сдержавшись, выплеснув в нее сжимающую его сердце ледяную тоску. — Я не знаю, — растерянно ответил Сириус, и вдруг лицо его побледнело: он понял. Гарри издевательски посмотрел на него. — Гарри, я… мы…       Гарри молча ждал. Сириус отпустил его, прошелся взад-вперед по гостиной, закрывая лицо руками, потом остановился перед ним и вдруг опустился на колени: — Я умоляю тебя, Гарри. — О чем? — едва слышно ответил Гарри, не шевелясь. Огонь танцевал и гудел за спиной Сириуса, и Гарри почему-то казалось, что он в огне, в аду, как его изображают священники, в самом пекле, и просит его оттуда пощадить… не его. Нарциссу. — Не говори Люциусу. Мне плевать, что он сделает со мной, хоть убьет, но Цисс… — он уронил голову. — Гарри… — Я не скажу ему, потому что Люциус не заслужил предательства, а Нарцисса — смерти. Малфои ведь хоронят заживо, если я не ошибаюсь? Или это Блэки, а Малфои топят? Точно, топят, выпустив всю кровь, — Гарри медленно выпрямился перед ним. Все тело болело, как будто он надорвался под непомерной тяжестью. — Но зачем ты даешь ей привыкнуть к себе? Это жестоко, Сириус. Ты не даешь ей шанса помириться с ним, а будущего у вас нет, и ты сам об этом знаешь. Она просто откладывает решение, а жизнь ее рушится. Если ты любишь, ты не даешь человеку сделать ошибку, ты обязан заставить его поступать правильно! Даже когда он проявляет слабость, даже если его слабость — это ты сам! Даже если ему больно! — он вдруг задохнулся от собственной боли. — Даже если вам обоим. — Гарри, ты не представляешь, что он с ней делает, — Сириус тоже сел, глянул на Гарри затравленными глазами. — Она… я люблю ее всю свою жизнь, всегда любил. С первого взгляда до самой смерти. Когда она замуж выходила, она сама так хотела, а меня дома заперли, чтобы я свадьбу не сорвал. А теперь, когда я знаю, что она несчастлива… — Ты можешь избавить ее от этого? — перебил Гарри. — Нет, но… — А если Люциус узнает? — Но… — Он менталист, ты забыл? Что, если он вдруг прочтет ее мысли? Или твои? — Я… — Если бы ты любил ее, ты не позволил бы ей к себе привязаться. Делай что хочешь, но ты должен прекратить. — Она останется совсем одна без меня, — отчаянно прошептал Сириус. — У нее никого нет. Ей не к кому пойти, Гарри. — Хочешь жить в иллюзиях? — по-люциусовски спросил Гарри. — Ты не глава рода Блэк, ты даже в этом доме не хозяин. Куда она пойдет? Сириус, очнись, Блэков больше не существует, тебя у нее нет, тебя вообще нет, у тебя права бастарда, даже не узаконенного. Люциус — глава могущественного рода, у него правящая и две младшие семьи, Лестрейндж и Макнейр в вассалах. Ты сам знаешь, к чему это может привести. Ты должен дать ей жить правильно, как будет лучше для нее. И ты знаешь, что я прав. — Я люблю ее, — обреченно сказал Сириус. — Я тоже люблю, — Гарри до боли впился зубами в нижнюю губу, переждал момент, когда слезы подступили к глазам, и продолжил. — Это ничего не меняет. То есть как раз меняет. Можешь рисковать собой сколько угодно, но не тем, кого…       Драко отправил его в кабинет Дамблдора, который собирался взорвать, некстати подсунула эпизод услужливая память. «Зато я люблю», — сказал себе Гарри. Я. Я говорю за себя, а не за Драко. — …кого любишь. — Она меня возненавидит, — Блэк поднял глаза на Гарри; у него был совершенно больной взгляд, словно ему только что объявили, что жить ему осталось пару дней. — Чем скорее, тем лучше, — жестоко ответил Гарри. — И молись, чтобы тебя возненавидели, потому что это гораздо лучше, чем… Гораздо лучше. — Кто это? — спросил Сириус, выждав паузу. — Кто заставил тебя пережить такую боль, Гарри? — Я сейчас ее живу, — прошептал Гарри, глядя остановившимся взглядом перед собой, смотря на Сириуса, но не видя его.       Сириус Блэк не любил в своей жизни многих, но был один человек, которого он ненавидел всем сердцем. Как ни странно, это был не Люциус Малфой, хотя в юношеские годы Сириус зубами рвал подушку в спальне Гриффиндора, представляя себе, как манерный и насмешливый наследник богатейшего рода Британии раздевает перед сном его мечту. Снимает с нее последовательно все вещи сам, расплетает косы и шепчет, чтобы легла так, как он хочет. Сириус слышал, как мать с Друэллой со слишком уж знающим видом обсуждают, что Малфои в постели предпочитают покорность, так что милая и тихая Цисси Люциусу наверняка по душе. Еще бы сказали, по вкусу… Малфой был слишком далек от самого Сириуса, он появлялся редко, на значительном расстоянии: намного старше, куда богаче, слизеринец, староста, рядом с ним вечно несколько сумасшедшие Лестрейнджи, которые отдаляют от него на безопасное расстояние практически всех, и Беллатрикс, которую сторонятся даже собственные родители, а за спиной — Абрахас, кукловод и «крестный отец», создатель магического рынка наркотических веществ, табачный король в мире маглов и мессия подпольных баров США в период сухого закона: никто не мог понять, как белобрысый англичанин в светло-сером костюме-тройке дурачил полицию четырех штатов, его сколько раз чуть ли не за руку ловили, но алкоголь исчезал как по волшебству. Люциус приносил в Хогвартс особую флягу с чарами и двумя пробками: откроешь одну — виски, откроешь вторую — что-то безобидное и незапрещенное, но Малфой не был бы Малфоем, если бы под второй не прятал белое вино, отлично подходящее для утренних занятий. Люциусом, точнее, его выходками, Мародеры даже тайком восхищались. Тот, кого Сириус ненавидел, был гораздо ближе; настолько, что казался отражением в кривом зеркале.       Северус Снейп со своей любовью к Лили Эванс, с которой ему ничего не светило, и это было ясно изначально, был любимой мишенью Сириуса, потому что унижая и втаптывая его в грязь, Блэк пытался избавиться от собственного сердца, которое рвалось только к одной женщине. Не знал Джеймс, даже не подозревали Ремус и Питер, думая, что Нарцисса просто более нормальная, чем Беллатрикс, потому общается с Сириусом.       Зато знал Северус. Однажды, зимой на седьмом году обучения в Хогвартсе, Сириус сцепился со Снейпом у мадам Розмерты, и та одним заклинанием «Кто их вышвырнет, тому бесплатная выпивка!» избавила свой бар от дерущихся. Двое завсегдатаев со смехом выбросили их на снег с крыльца, Сириус рванул Северуса за мантию — и заметил край черной метки. Снейп увидел его ошарашенный взгляд, выхватил палочку и крикнул: «Легилименс!»       Сириус плохо сопротивлялся ментальному воздействию, тем более не мог противостоять ученику Темного лорда. Наваждение из собственных воспоминаний и мечтаний развеялось, и Блэк, задыхаясь, очнулся, сидя в снегу. Снейп хмыкнул и выразительно глянул вниз; Сириус дурацким жестом свел колени, рассвирепел, вскочил, но слизеринец тоже уже был на ногах и схватил его за воротник: «Выдашь мой секрет, и я с радостью выдам твой, — почти ласково проговорил он. — Что Люциус с тобой сделает — дементоры в ужас придут. А уж с ней…» — Это неправда, — прошипел Сириус в ответ. — Ничего не было! Я только… — Повторишь это Люциусу? — деловито спросил Снейп, и его пальцы застыли над меткой. — Мне с ним связаться — дело минуты.       Кажется, на выпускном он чуть ли не носом тыкал Снейпа в то, что все, Лили-то теперь Поттер. Никакой надежды. Если хочешь кинуться с Астрономической башни, то там сейчас свободно. Джеймс Поттер забрал у тебя все, что ты любишь. Теперь напротив него сидел Гарри Поттер и точно так же без ножа и Круцио казнил его самого. Снейп, по словам Ремуса, все же вроде как устроил личную жизнь, точнее, ему ее устроила выпускница Дурмстранга, которой приглянулся мрачный профессор без перспектив. А он… ему останется только жить и наблюдать со стороны, как Нарцисса, поняв, что он от нее отказался — ради нее, чтобы она жила — снова забудет девичью фамилию. Леди Малфой вернется к своему привычному облику и образу жизни, и не будет больше бежать, а станет заново приручать своего мужа. Она забыла — и с Малфоем было нелегко. Люциус любил власть и боль, но ни в коем случае не чувствовать ее, а наоборот, причинять. Нарциссу с рождения учили быть правильной женой и манипулировать мужчиной безо всякой магии; уже через год Люциус, с трудом сдержавшийся в первую брачную ночь и не напугавший невесту своими предпочтениями, в постели стал ласковым и не вспоминал о своих наклонностях, а все его стремление доминировать и наказывать трансформировалось в нежную игру, где Нарциссы ничего жестче шелковой ленты не касалось. Нарцисса и к Блэку подобрала ключик, и безбашенный бастард проклятого рода, не сдерживаемый ничем, едва не превратившийся в животное в Азкабане, по-собачьи преданно обожал ее, готов был принять от нее хоть ласку, хоть удар, не мог уйти. Лизал ей руки в прямом и переносном смысле, один взгляд мог вознести его на вершину блаженства или растоптать до осознания себя ничтожным и жалким. Гарри потребовал, чтобы Сириус отказался от нее, не понимая сути его привязанности. Он просто не сможет, он умрет без нее. — Сможешь, — проговорил Гарри, откидывая голову на спинку дивана. — Я ведь могу. Сижу рядом, с помолвкой поздравляю. Можно сказать, лучший друг. Если для него существует такое понятие. — Него? — тихо повторил Блэк. — Не тебе меня осуждать, — с незнакомым, несвойственным Поттерам и Блэкам холодом ответил Гарри, несколько раз ударяясь затылком о мягкий валик. — Поттер! — в дом влетел Драко, грохнул дверью так, что что-то упало в кухне. — Привет, дядя. Поттер, подъем, у нас портал по времени! Дядя, смотри, что я Тори купил, — он бросил ему бархатную коробочку. — Передашь maman? — А то Драко сам забудет, — монотонно добавил Гарри, не открывая глаз. Так проще. Не видеть его, не смотреть. — И лучше дай мне, я передам миссис Малфой, — пришлось все же открывать глаза и класть в карман мантии кольцо, который его любимый человек будет в конце месяца надевать на палец другой. — Не только кольцо, — Драко принял из лапок угодливо заглядывающего ему в лицо Критчера бокал, залпом выпил, заставив домовика в ужасе от такого холопского поведения оттянуть себя за уши. — Еще серьги, пусть малышка порадуется. — Люциус зажилил семейное? — хмыкнул Сириус. — Малфои всегда дарят новые украшения на помолвку, а семейные — на свадьбу, — презрительно прищурился Драко. — А если сорвется? Что мне потом, под окнами стоять и Сонорусом орать: «Верни кольцо»? — Акцио никто не отменял, — пожал плечами Блэк. — Ты бестолочь безграмотная, — ласково огрызнулся Малфой. — Какие манящие чары на фамильные драгоценности, принесенные в дар? Как с тети Беллы ни одного колечка не смогли снять, так и здесь, пока сам владелец не вернет, никак не забрать.       Блэк молча поднял руки, сдаваясь. Ему не хотелось спорить. Впервые за все это время ему захотелось побыть одному, переварить тот лед, в который превратились сейчас все его внутренности.       Гарри подумал о том, что несмотря на всю свою проницательность и чувствительность, Драко порой бывает непроходимо туп; вот как можно не заметить их с Блэком настроения? Но нет, Драко что-то выгодно купил, наверняка торговался до инфаркта продавца, выпил, теперь он счастлив. А насчет алкоголизма Малфоев Августа Лонгботтом ничуть не преувеличивала. Драко унаследовал все по полной программе: и истеричность Блэков, и магические выбросы Гриндевальдов, и фамильный малфоевский драконий недуг, который заставлял всех членов семьи составлять громадные коллекции, и их же страсть к вредным привычкам вроде курения и алкоголизма. К тому же — первый светлый маг за многие и многие поколения Малфоев и Блэков, то есть с родителями он входил в резонанс мгновенно, несмотря на граничащую с преклонением любовь.       После возвращения в Хогвартс Гарри неожиданно стало полегче. Чувство, будто он ходит под водой, исчезло, уступив место тихой печали. Гарри надеялся, что все вернется к состоянию на момент лета перед четвертым курсом, но он не мог вычеркнуть из памяти Драко и почти два месяца абсолютного счастья. Он думал даже обратиться в Гринготтс, вдруг у него тоже есть Омут памяти, и хранить в нем свои воспоминания, как лорд Малфой прячет Рудольфуса, но потом решил, что не может так сделать. Не может отказаться хотя бы вспоминать.       Малфой под чуткой заботой Слагхорна и Снейпа несколько поздоровел, перестал даже чарами прятать лицо, круги под глазами ушли, зажили губы, так что Гарри даже подзабыл о воспоминании, которое отдал Сметвику, и не знал, что практически каждую ночь целитель зарывается в книги, связывается с коллегами с континента и все чаще отправляет копии воспоминаний Гарри другим целителям, получая на все чаще всего один ответ: «Это не исследовано, но я уже что-то подобное видел. И ничем хорошим это не закончилось».