Гарри Поттер и Хранитель магии

      Через час Панси сидела в комнате в главном доме, которую отвели ей, и слушала, как через стенку от нее Дафна громко командует матери, как правильно затянуть на ней платье. Ну не дура ли? Даже если это ее помолвка, а не ее сестры, не принято надевать чересчур вычурный наряд, а корсаж или, что еще хуже, корсет — аксессуары для балов, а не помолвок. Панси злобно посмотрела на висящее над полом в воздухе темно-синее простое платье на тонких лямках и отвернулась. Ну надо же, она узнает того, с кем будет помолвлена, в ходе самой церемонии. Какое счастье, что не свадьбы! Впрочем, мама рассказывала, что Люциус всегда отличался милосердием и тактичностью, потому Нарцисса и Андромеда тоже узнали о том, кто кому предназначен, во время обручения.       Рабастан Лестрейндж встретил гостей вместе со своей невестой, напомнившей Панси декана, судя по тому, как дернулись Дафна и Тори, не только ей, и озвучил несколько правил, первое из которых гласило, что сведения о помолвках не покинут стен Малфой-мэнора. Сестры не имеют права открывать помолвочный дар и прямо или косвенно давать понять, кто именно станет невестой наследника Малфой; Панси не может раскрыть имени своего будущего мужа до самой свадьбы. Паркинсон, зная о коварстве клятв и обещаний, уточнила, что будет, если выяснится само, например, пойдут слухи или сам ее жених проболтается. Рабастан, ухмыльнувшись, сказал, что не пойдут, главное, ей держать язык за зубами. Панси сразу же подумала о том, что Дафна растрепала, кажется, всем, а она сама только Крэббу и Гойлу, но те молчуны и знают, что все, что касается семьи Малфой, надо хранить в тайне.       Вечером помолвка. Панси подозвала себе зеркало и рассмотрела свое лицо придирчиво, отметив и круги под глазами, и искусанные губы. Никаких чар, это моветон в ритуальном зале, а вот с косметикой придется постараться. В любом случае она будет красивой и веселой, и пусть и Драко, и Люциус зубами скрипят, понимая, какую невесту упустили из-за собственной жадности.       Нарцисса при встрече обняла ее и поцеловала, заглядывая в глаза, и Панси стало ясно, что эта женщина была бы не против видеть ее в своей семье. Потом она попала в объятия к собственной матери, но с той рядом стояли ее младшие братья, ради состоятельности которых у Панси и не осталось приданого, и она вырвалась из ее рук, а теперь заперлась со старой домовичкой Паркинсонов, единственной, которую не смогли продать, чтоб оплатить долги. Было принято, чтобы гостям прислуживали их собственные домовики, и Паркинсоны, не желая ударить в грязь лицом, отдали служанку Панси, а сами все делали самостоятельно.       Дафне и Астории помогает одеваться миссис Гринграсс. Панси тысячу раз слышала от Дафны, какая у нее замечательная мама, как она во всем им помогает, и вообще, она дочерям больше подруга, чем родитель. Забини, у которого по-настоящему были прекрасные отношения с матерью, презрительно усмехался: он знал, что Дафна рассказывает о своей семье, беря за основу то, что происходит в его — зависть высшей степени. У самой Панси было не так: Панси родилась девочкой, потому сразу стала всеобщим разочарованием, и пусть ее баловали безмерно, воспитанием больше занималась ее тетя, а родители сосредоточились на сыновьях. И когда наступили тяжелые времена, по Панси они ударили первой: родители, не мудрствуя лукаво, просто решили лишить ее приданого вообще, хотя в принципе в магическом мире это было страшным наказанием за чудовищную провинность. Бесприданница, значит, опорочена, или признанный бастард, или рождена не от супруга своей матери, и не объяснить, что все дело в идиотском решении отца поиграть в Люциуса Малфоя.       Малфой может связываться с маглами, делать ставки, играть в рулетку, перекидывать миллионы из банка в банк: деньги любят его, как бы это ни звучало, Люциус покупал акции без двух долларов банкротов, и через неделю те взмывали вверх, его появление само по себе сулило прибыль. Паркинсон насмотрелся, позавидовал и решил, что если Малфой так может, то и у него получится. Только вот у него не было нескольких поколений знакомств, дружбы с премьер-министром и, что самое главное, фармакологических предприятий на континенте и частных, в том числе и подпольных абортариев и приютов, куда можно было принести новорожденного или совсем маленького ребенка. Из маглов, которых приносили в приюты, получались будущие кадры для империи — Люциус не видел ничего плохого в специфическом воспитании и подготовке высокопоставленных сотрудников с рождения; так же делал его отец. Ничего особенного, просто чуть больше преданности делу, чем это свойственно обычным людям; в газетах работников Люциуса называли «сектой». Талантливые дети, специально отобранные и правильно воспитанные в приютах Малфоя, считали Люциуса, которого в глаза не видели, спасителем и благодетелем, работали на его компанию так, как не трудились бы на самих себя. А дети-маги… тут ставки возрастали. Люциус продавал этих детей в угасающие семьи континента и, будучи главой могущественного рода с прекрасным знанием всех ритуалов, вводил этих детей в семью покупателя так, что никто не мог бы теперь доказать, что они не были рождены в браке. Люциус запирался в кабинете с бесценными гобеленами древних семей и вышивал шелковой нитью медальоны с именами будущих наследников: пока ребенку нет одиннадцати месяцев, его можно ввести в род незаметно. А как бы иначе неверные жены обманывали супругов? Посидишь вечер-другой над гобеленом, вот и родился законный наследник, глава рода провел традиционный ритуал, принял его, и никакими чарами теперь не узнаешь, от кого ребенок. Малфой иногда глядел на собственный гобелен, вспоминал положения кодекса и думал, сколько росло детей, не знающих своих настоящих отцов; сам он точно рожден от Абрахаса, потому что его родители уже умерли к тому моменту, но вот Абрахас и его сестра вполне могли быть не детьми, а братом и сестрой того, кто считался их отцом. Благословенная кровь у всех, а инцест — семейная традиция. Малфои обычно были против того, чтобы в семью входил кто-то со стороны, но когда сам Люциус обсуждал свою будущую помолвку с Абрахасом, тот не стал возражать против Блэков. Может, был слишком шокирован историей с Рудольфусом и Дамблдором, а может, и Люциус не мог об этом не думать, Нарцисса ему гораздо роднее, чем кажется. Когда Люциус размышлял вслух, на ком лучше жениться, на имени Андромеды Абрахас хмурился и качал головой, Нарциссу же принял благосклонно. Малфои обязаны признавать всех бастардов по кодексу, быть может, задолго до взросления Люциуса между Абрахасом и Друэллой была заключена договоренность о том, что Нарцисса станет его женой. Быть может, в этом причина, и несколько вечеров в поместье Блэков Друэлла сидела над гобеленом, как он сам сейчас, и вышивала медальон с портретом белокурой девочки, которой суждено носить фамилию Малфой…       Разумеется, зная все тонкости, действовал Люциус осторожно, страхуясь клятвами помощнее Непреложного обета, который он мог обойти сам. Так как вместе с ребенком он продавал и свои услуги как ритуалиста, деньги получались колоссальные. Паркинсон об этом не знал, естественно, потому полагал, что те чудовищные суммы, которые на руках у Люциуса, это результат работы его империи; Люциус не приукрашивал собственную деятельность и не собирался посвящать Драко во все ее аспекты. Драко хочет создать свой банк, отлично, значит, это станет источником его богатства. Люциус был в разы богаче, чем думала его семья, управляющий в Гринготтсе, распорядитель в Копях дракона и представитель в Медной горе. Последние несколько лет империя только прикрывала его настоящую деятельность; но он не хотел Драко такой жизни. У Драко есть совесть, и он не должен идти против нее. Паркинсона Малфой отговаривал, показывал свои магловские дипломы, твердя, что убил несколько лет своей жизни на то, чтобы во всем разобраться, а работать с маглами начал еще его прапрадед; Паркинсон думал, что Люциус боится конкуренции. Результат стал закономерным: взлет, падение, разорение. Мир маглов оказался куда более жесток, чем представлял себе Паркинсон, такие акулы, как Малфой, зацикленные на выгоде, в магическом мире были в диковинку; маглы же чуяли деньги, предвидели, словно были прорицателями, а еще они были куда смелее и рисковали, но в то же время просчитывали множество вариантов исхода ситуации, что Паркинсона просто оглушило. «Мир маглов куда быстрее нашего, — сказал Люциус, наливая ему коньяк. Он принял его и дал должность в Министерстве, когда тот пришел к нему; к последнему. Никогда еще не было так стыдно за свою самоуверенность. — Маглы живут в три раза меньше нашего, потому они вынуждены обгонять время. Патронус перемещается со скоростью около ста километров в час, а смс приходит мгновенно. Выпуск боевых заклинаний — примерно двадцать в минуту, и ты еще должен концентрацию держать, боевая скорострельность пулемета Калашникова — двести пятьдесят патронов. В минуту. Я имею дело с магловским бизнесом сорок один год, именно сорок один, в день своего рождения я уже стал владельцем двух барж, там отец по каким-то законам не мог на себя оформить…» «О подробностях спрашивать тебя бесполезно, — вздохнул Паркинсон. — Так что даже не буду начинать». Панси думала о том, что остаться без приданного — позор, и да, позор ей: ее отец — идиот. — Поплачь, поплачь, хозяюшка, — проскрипела домовичка, пока Панси, набросив Полог тишины, рыдала в голос, не понимая, что она такого сделала, что ее так просто решили отдать кому угодно, кто возьмет без приданого. — Я… я даже не знаю, кто он! — всхлипнула Панси. — Это должен был быть Драко, я специально с ним дружила! — Старая Питси видела жениха хозяйки Персефоны, — сказала домовичка, растирая руку Панси сильно пахнущей мазью: она забыла перчатки, и от прогулки на холоде кожа у нее покраснела. У Панси мгновенно высохли слезы, и она уставилась на служанку: — Что?! — Жених хозяйки Персефоны сильный маг, — продолжила эльфийка. — Питси не видела его прежде и не знает его имени. Но господин Люциус его хвалит. — А мои родители знают? — спросила Панси и сама себе ответила. — Нет, конечно. С чего ты взяла, что он сильный маг? — Питси чувствует магию, — отозвалась домовичка, переваливаясь, обошла кровать и принялась за другую руку. Она была такая старая, что даже почти не аппарировала. — Господин Драко светлый маг, а этот — темный. Питси рядом с ним даже трудно находиться. — Ого, — Панси некультурно и громко шмыгнула носом и почесала его о плечо. — Он старый или молодой? — Молодой, хозяйка Персефона.       Панси вздохнула. Спрашивать старую домовичку, красивый он или нет, совершенно бесполезно: во-первых, она плохо видит, во-вторых, для нее красивый — это толстый. По ее мнению, Панси всю свою красоту растеряла в пятнадцать, когда вытянулась хоть немного и похудела. Сильный темный маг — неплохо. Крэббы и Гойлы всегда были темными, по крайней мере, мужская часть семей, о женщинах Панси просто не знала. Но вот сила...       Вдруг она подумала, что это может быть Сириус Блэк. Она не видела его, но знала, что его выпустили из Мунго под опеку Нарциссы. Ну, а что, вполне вариант, и подходит под описание Питси: молодой — ну так моложе пятидесяти, когда, по словам домовички, наступает время спелости — Драко чуть не умер от смеха, когда впервые услышал. И тогда понятно, почему столько клятв и тайн: наследниками Блэков могут стать только дети Сириуса, никак не он сам, он ведь на правах бастарда только фамилию носит. И ясно, зачем тогда артефакты: чтобы родовой особняк принял и позволил жить самозванцу, не отторгал его семью. Это же еще хуже, чем с Лестрейнджем, тот хотя бы просто в тюрьме сидел, но не бастард, отсеченный от рода! Неужели родители согласились? Так почему нет, без приданого ведь, еще и богат, и дети станут Блэками…       За стенкой раздался визг Дафны — она кричала на Асторию, которая что-то явно сделала не так. Панси хмыкнула и легла на кровать, закрыв глаза: домовичка прикладывала ей к щекам и лбу мясистые мокрые листья. В дверь поскреблись. «Драко, наверное», — решила Панси и крикнула, чтоб вошли.       В поле зрения возникла Астория в закрытом платье золотого цвета, она робко приблизилась к кровати, на которой Панси раскинулась в позе звезды, и попросила, можно ли ей тут посидеть. — Сиди, — фыркнула Панси, оглядывая девочку. Одета как полагается по возрасту, несмотря на богатый цвет, платье не блестит. Интересно, что там Дафна намудрила, уж она-то точно вкусом не обладает, как и ее мать, подумала Панси. Домовичка принялась растирать ей пальцы на ногах, вполголоса ругая туфли, которые придется надевать бедной хозяюшке. — Она всегда такая? — с затаенным весельем спросила Тори, глядя на эльфийку. — Ага, — Панси усмехнулась. — Что с сестрой не поделили? — Мерки на новые платья снимали в августе… — протянула Астория. Ну да, а Дафна думала, что то, сколько она жрет, под мантией не заметно. Настроение у Панси улучшилось, и она покосилась на Тори почти без антипатии. — Знаешь, почему Дафна никогда не выйдет за Драко? — спросила Панси. — Почему? — живо откликнулась Астория. — Потому что об этом придется молчать полгода минимум, и ее просто разорвет.       Астория наблюдала за тем, как Панси красится, приоткрыв рот. Ну да, тут ей равных не было, и мисс Паркинсон не сомневалась в том, что будет выглядеть не только уместнее в более простом платье, но и лучше сестер Гринграсс: Дафна не знает меры, а Астория еще слишком маленькая, чтобы ей позволили пользоваться косметикой. Миссис Гринграсс за естественность до безобразия, Дафна чуть ли не боем отстаивает каждый флакон из своей косметички; и речи не идет, чтобы ее кто-то научил пользоваться. Панси знала, что и сам Драко периодически балуется и косметикой, и чарами, потому что иначе он будет выглядеть болезненным, не сомневалась, что Люциус и Нарцисса в своем уединенном домике, куда ездят для поддержки здоровья, валяются на солнце в одинаковых кремах, а еще от Малфоев всегда такой шлейф различных редких ароматов, что создается впечатление, будто в мэноре есть целая лаборатория, в которой создаются духи. Конечно, Люциус никогда не позволил бы себе появиться в таком виде, как Грэхем Монтегю, но его здоровый румянец на зависть живущим не в собственных огромных поместьях магам явно искусственного происхождения, а вечно бодрый вид можно смыть. Когда миссис Гринграсс говорила о том, что не позволяет своим девочкам краситься и привлекать к себе лишнее внимание, то есть порчу и сглазы, лицо Нарциссы, которая воспринимала макияж как искусство, приобретало то выражение, с каким в Мунго мистер Монтегю беседует со своими особо тяжелыми пациентами. Панси не сомневалась, что та из сестер Гринграсс, что будет жить по правилам семьи Малфой — а это начнется сразу после помолвки — будет счастлива и благодарна за то, что ее забрали из этого института благородных девиц, каким славился дом Гринграссов.       Когда Панси потянулась за платьем, Астория деликатно вышла. Паркинсон знала, что предстоит: Люциус, как глава рода Малфой, прочтет одной из сестер Гринграсс ее обязательства как невесты, после чего Драко что-то ей подарит, и с тех пор она будет жить по обычаям семьи Малфой в собственном доме — об обычаях ее просветит Нарцисса. Потом она сама: Люциус или отец ее жениха прочтет ей обязательства, которые предъявляет кодекс рода ее будущего мужа, а дальше… а дальше она понятия не имела. Есть ли то же правило, как у Малфоев, об обычаях? Может, она вообще теперь обязана проживать в доме будущего супруга. С его родителями!       Панси несколько раз вдохнула и выдохнула, успокаиваясь, решительно отодвинула от себя успокоительное зелье и прошлась по комнате, слушая стук собственных каблуков, покрутилась перед зеркалом. И почему мама выбрала синее платье, оно ведь темное? А, это последнее, которое она еще ни разу не надевала, а новое шить слишком затратно. Вдруг все же как у Малфоев, и теперь она станет жить на средства будущего супруга? Поморщившись от отвращения к собственной семье, Панси взяла свою волшебную палочку и протянула руку домовичке, закрыв глаза, а открыла их в высоком зале, в котором между узких окон от самого потолка до пола висели старинные гобелены. За окнами царила глубокая ночь, и только приглядевшись, Панси поняла, что они ведут не на улицу, а в темные галереи.       Малфой-мэнор — шедевр первых ремесленников, подземный дворец, тот дом, что сверху, белый и холодный — лишь вершина айсберга, а внизу лабиринт и узкий длинный зал из темного камня, больше похожий на подземелья Хогвартса, хотя он древнее школы. На гобеленах, закрывающих пространства между полукруглыми проемами, изображены странные создания, силуэты, словно сотканные из пены морской: воины, королевы в длинных пенных одеяниях, и пеной завиваются их длинные белые волосы. Жемчужно-серые глаза без зрачков, только с радужкой, смотрят в никуда. Золотые колесницы, золотые венки, везде только белый и золотой — Панси обернулась в другую сторону и увидела своих родителей, братья испуганно прижались к матери. Панси и самой стало не по себе: Малфой-мэнор всегда был местом праздника и веселья, белый, словно сахарный дворец, музыка в залах, а на мостиках над танцующими — море цветов, и лепестки падают вниз, когда звучит медленная мелодия, под которую Люциус и Нарцисса танцуют на молочном паркете так красиво, что никто не осмеливается к ним присоединиться. В подземном зале темнота, и оранжевый свет от горящих светильников поглощают жадные углы, в которых эта тьма пульсирует, как живая.       Гринграссы стоят чуть поодаль, но с той же стороны, что и родители Панси, и нарядное платье Дафны здесь кажется еще более не к месту, чем наверху. Астория вцепилась в руку отца, и Панси ее отлично понимает. Еще дальше находятся Рабастан и Драко — вот уж кому все нипочем! Дядя и племянник о чем-то переговариваются, даже смеются, хотя Драко без чар выглядит осунувшимся и каким-то несчастным. Уолден спускается по лестнице, замечает, что Панси на него смотрит, и подмигивает ей, потом встает рядом с Лестрейнджем, оттягивает узкий ремень портупеи, которую тот надел на камзол, и отпускает; ремешок звонко щелкает, Рабастан шипит от боли и выгибается, Драко покатывается со смеху. Панси замечает, что прибывают новые гости: Крэбб, Гойл и их сыновья: почему-то нет матерей и сестер. Панси сжимает зубы так, что начинает хуже слышать от гула в голове.       Наконец появляется Сириус Блэк, а рядом с ним… Панси хотелось протереть глаза и взглянуть снова. Нет, не может быть. Поттер? Поттер?! Он-то что здесь забыл?       Домовики водрузили кресло перед собравшимися в таком месте зала, что за ним был темный проем, Панси не поняла, ниша это или огромный проход. По лестнице зазвучали легкие шаги: в зал спустилась Нарцисса Малфой. Мгновенно подскочил Рабастан, подал ей руку, проводил до середины зала и, поклонившись, отошел. И почему все говорят, что Лестрейндж ненормальный, тоскливо подумала Панси. Красавец же. И фамилия какая, и манеры, да и состояние! Почему нельзя было выдать ее за него? Нарцисса подошла к креслу и встала рядом. Миг — и прямо в кресло аппарировал Люциус; Панси мельком отметила, что так ювелирно перемещаться может далеко не каждый. Наверное, он должен стоять, как и прочие; интересно, что же тогда с ним случилось?       Малфой поднял глаза, и свет в зале стал немного ярче, и Панси смогла рассмотреть гобелены лучше, в том числе стало видно, что за креслом главы рода вовсе не проем, а действительно ниша почти до самого потолка, которую закрывает громадный гобелен, изображавший странное создание. Это был мужчина с длинными светлыми волосами, укрывавшими его, как мантия, глаза у него были серые и пустые, как у всех на гобеленах ритуального зала, а к груди — женской — он прижимал ребенка. Лепестки изображенного рядом яблоневого дерева лежали на его голове и плечах и под ногами, формируя на земле искаженные агонией лица. Сквозь волосы непонятного создания прорастали назад и вниз витые рога, а лицо, прекрасное и гармоничное, было спокойно до такой степени, что становилось ясно — его обладатель мертв.       Малфой подозвал Драко к себе, и тот, подойдя, опустился на колено и поцеловал руку Люциуса, потом встал и повернулся к ожидавшим гостям. — Астория, — просто сказал он. Гринграсс мгновенно подтолкнул застывшую младшую дочь в спину. Драко взял ее за локоть и поставил рядом с собой.       Подошел Поттер с таким выражением лица, словно происходящее ему уже успело до смерти надоесть, встал возле Драко, держа в руке магловскую коробочку для украшений. А Малфой наглец, хмыкнула про себя Панси, поглядев на опешившего Гринграсса: никакие фамильные драгоценности Малфоев не светят малышке Астории, пока она полностью и безраздельно не перейдет в их владение. Мало ли что, вдруг попадется кто побогаче, вдруг Драко влюбится без памяти — такое случается, даже кодекс позволяет Малфоям расторгать помолвку по причине любви, возможно, единственный кодекс в мире, который использует слово «любовь» — и это кодекс тех, кто в нее не верит! Если и есть на свете ирония, то вот она.       Люциус раскрыл кодекс, с трудом и не с первого раза, но закинул ногу на ногу, удобно положил тяжеленный том на колено и принялся читать. Панси и так прекрасно знала, что там. Войди в дом как гость, останься как дочь, разделю тяготы твои и радость твою, будет мой род твоим заступником, и слово мое — законом высшим. Кодекс Малфоев не предлагал здесь ничего нового, обычный привет из средневековья. Панси в чем-то понимала тех, кто швырял кодекс в огонь: ведь во время свадьбы ты приносишь магическую клятву, что слово твоего мужа, а также главы его семьи, станет высшим законом; дочери влиятельных родов заставляли менять слова клятв, но самой Панси это не грозило. Блэки — и те не смогли настоять, Абрахас рявкнул на Сигнуса, что он и так заплатил столько, что Люциус может хоть сейчас везти Нарциссу в ночное королевство, где браки заключаются в четырнадцать, и делать что угодно. Родись у Лестрейнджей девочка, скорее всего, клятвами был бы связан ее супруг, будь у Люциуса сестра, он бы или сам на ней женился, или ее муж ходил бы по струнке и называл ее исключительно «госпожа». У Блэков было слишком много проклятий в роду, чтобы они могли ставить условия, а еще Абрахас буквально заткнул им рты своим золотом. Тем не менее, Малфои своих женщин боготворили, об этом даже складывали поговорки, Панси в детстве это казалось безумно романтичным: девушка вроде как без прав и гарантий, а все равно повелевает. С возрастом розовые очки упали, и только Люциус и Нарцисса оставались для Панси образцом той сказочной любви. Мать рассказывала о том, что Нарцисса сказала «клянусь» до того, как женивший их с Люциусом лорд Эйвери договорил фразу. При заключении помолвки клятва не скрепляется, только озвучивается. Мда. Панси вздохнула и перемялась с ноги на ногу, а Люциус все читал и читал: подпунктов у Малфоев было, как в гоблинском договоре, столько, чтобы ужас внушало не сколько содержание, столько количество. Чтоб было не так скучно, Панси стала наблюдать за Дафной, прекрасно понимая, как будет зубоскалить та, когда перед Люциусом окажется сама Паркинсон. Дафна смотрела на сестру таким взглядом, каким Темный лорд на Дамблдора не смотрел. Драко тоже заскучал, сказал что-то Поттеру, тот пожал плечами; Люциус чуть повысил голос, а Нарцисса посмотрела на обоих предупредительно. Драко уставился на гобелен, Поттер — в пол.       Поттер! Драко с ним воевал не на жизнь, а на смерть, а тут Поттер стоит рядом с Драко и держит его дар для будущей невесты, то есть это признанный друг — если бы Малфои знали, что это такое. У Люциуса на помолвке и свадьбе эту роль играл Рудольфус Лестрейндж, и Панси, представляя свою свадьбу с Драко, думала, что у того будет или Нотт, или Рабастан, может, Забини, но никак не Поттер! И ведь молчал сколько лет! Тогда, когда Поттер вроде как помог Люциусу, у них наступило временное перемирие, но потом Драко старательно игнорировал гриффиндорца, рассказывал про него гадости в слизеринской гостиной и всячески подставлял, потому все уверились, будто все пришло в норму. Вот откуда столько клятв о том, что ничто не должно выйти за пределы Малфой-мэнора: Люциус скрывает то, что Гарри Поттер, Избранный и надежда светлой стороны, на самом деле дружит с Драко Малфоем, вхож в дом и ритуальный зал мэнора.       Наконец чтение вслух закончилось, и Люциус захлопнул кодекс с видимым облегчением, поднял руку, и тяжеленный том поплыл в воздухе и завис рядом с другим, похожим, но не столь огромным. — Астория, подойди, — велел Люциус, но Тори не двинулась с места, только беспомощно оглянулась на Драко. — Гос-споди, да иди ты, он тебя не съест! — Драко поднял Тори за локти и поставил перед скрывающим ухмылку отцом. Тот справился с весельем, наклонился вперед и принялся говорить что-то Тори совсем тихо. Та кивала, кивала, потом несмело улыбнулась. Драко шагнул к Поттеру, они обменялись взглядами, забрал у него украшение и, надев Астории на палец кольцо, показал ей оставшиеся в коробочке серьги. Вручил. Руку поцеловал. Панси занервничала: сейчас назовут ее жениха. Она постаралась незаметно наклониться вперед: Грэг, Винс, Уолден, Сириус Блэк.       Так кто из них?