Гарри Поттер и Хранитель магии

— Гарольд, — окликнул Люциус, он не любил использовать уменьшительные имена, особенно в ритуальном зале. Конечно, когда будет свадьба, придется называть имя, данное Джеймсом, но Люциус старался об этом не думать, чтобы не злиться. Гарри. А когда ему сто лет исполнится, он по-прежнему будет «Гарри»? Вот чем думал Джеймс, когда так называл будущего главу семьи?! Поттер опустился перед ним на колено. У Панси от изумления рот раскрылся. Так Поттер… Поттер? Совершенно ошалев от происходящего, она наблюдала за тем, как гриффиндорец, понятия не имеющий ни о своей семье, ни о кодексе, ни о чем вообще, тупой как пробка и безнадежный еще к тому же, целует руку лорда Малфоя, встает и оборачивается. — Персефона.       Панси машинально сделала шаг вперед, остановилась и почему-то посмотрела на Драко. «Иди. Дура», — одними губами произнес тот, и Панси, не чувствуя под собой ног, дошла до Поттера и встала рядом с ним. Сириус оказался возле него с другой стороны, там, где рядом с Драко стоял сам Гарри. Панси покосилась на Поттера, и вдруг ее разобрал дурной смех. Она понимала, что ее конвульсии сейчас заметят все, но ничего с собой поделать не могла, потому уставилась на страшное рогатое нечто за спиной Люциуса и попыталась сосредоточиться на нем, чтобы не было так смешно, и истерика если не прошла, то хотя бы отодвинулась во времени. Поттер словно почувствовал ее состояние, а может и почувствовал, мрачно подумала Панси, потому вдруг так сильно сжал ее руку, что она пришла в чувство и вслушалась в то, что читает Люциус.       А ведь не то же самое, что у Драко, отметила она. Кодекс Поттеров не был столь жестким и не регламентировал проживание невесты по каким-то правилам семьи и так далее. Панси обязывалась быть на стороне своего мужа — ну, это правильно, не порочить его род и семью. Ничего про то, что она станет дочерью рода, нет. Зато она должна следовать за мужем, чего нет у Малфоев, которые могли хоть на разных континентах жить в любви и согласии, и должна «не вредить магией». А эти Поттеры умные ребята, подумала Панси. Нет кабальных правил, которые могут отпугнуть потенциальную супругу, еще бы, полная власть мужа над женой, как у Малфоев, Лестрейнджей и Прюэттов, компенсируется только великой любовью или великими же деньгами, но зато обозначено четкое ограничение по масштабу семейных ссор: нельзя применять заклятия во вред супругу. Впрочем, насколько Панси знала, навредить не магией можно тоже очень даже сильно. — И, по личной просьбе мистера Поттера, слова о немедленном самоубийстве в случае смерти супруга я не читаю, — закончил Люциус, захлопывая том.       Панси мигом очнулась от очарования. Ничего себе! Самоубийство, то есть, «пока смерть не разлучит, а разлучит она нас ненадолго» — эта формулировка очень, очень древних и темных родов. Поттеры вроде как были светлые, разве нет? Впрочем, разделение на темных и светлых — мода второй половины двадцатого века, раньше семьи делились на сильных и слабых. Поттеры были древними и могущественными, а у таких другая мораль. — Персефона, подойди, — Люциус отправил в полет второй кодекс. — Панси, твоя помолвка с Гарольдом — неожиданность для тебя, я это понимаю по твоему лицу. Мне кажется, тебе стоит знать, что он выбрал тебя сам, когда я сказал о намерении обручить его, — Панси смотрела на него молча; а она-то думала, что сильнее удивиться уже не сможет. Люциус взял ее руку и поднес к губам. — Ты очень красивая, — и поцеловал, не отрывая равнодушного взгляда от ее глаз.       Гарри, кажется, впервые посмотрел на нее за всю жизнь. Сириус уже отдал ему тот дар, что он преподнесет ей, и Поттер взяв ее за руку, вложил ей в ладонь металлический предмет и увел за собой туда, где уже стояли Драко и Астория. — Ну наконец-то, я замерз уже, — тихо проговорил Драко, когда они остановились рядом с ним. — Поттер, а почему самоубийство убрал? Ритуальное самосожжение — это так романтично. Басти, подтверди? — Подтверждаю, — не поворачивая головы, ответил Лестрейндж, в кодексе которого указывалось о сожжении почти всего: жен, мужей, их вещей, домов, коней, собак и так далее. — И хоронить не надо. — Ну так добавил бы себе сам, — хмыкнул Гарри, обрушивая в пыль все стереотипы о себе, которые были в голове у Панси, глянул на Асторию. — Тори, это шутка, я знаю, что он бы испугался. — Я понимаю, — тихо проговорила Астория, взглядывая на Драко. Панси заметила, что тот вообще к ней не прикасается, хотя Поттер как взял ее саму под руку, так и стоит. Впрочем, Тори совсем маленькая еще, и ее отец по-хорошему может Драко проклясть за малейший намек, но это же Малфой. К ним применяются другие законы. — Я уже сто раз говорил, что Гриффиндор — факультет для тупых, — сказал Малфой. — Как можно не бояться? Бояться надо, иначе твоя жизнь превратится в то, что Уизли гордо называют свободой. Свободой от здравого смысла. — Я обязательно скажу Рону, что и на собственной помолвке ты никак не можешь его забыть, — парировал Гарри. — Поттер! — Тихо, Драко, твой отец говорит, — голосом пай-мальчика проговорил тот.       Наверх шли молча. Панси снова оказалась рядом со своими родителями, пытаясь осознать, что чувствует, но ничего, кроме опустошения, пока не ощущала. Она слишком перенервничала и теперь не могла оценить ситуацию. Поттер в ее жизни был совершенно новой переменной, которую она не учитывала никогда, а теперь вдруг он — ее будущий муж. А помимо этого она, кроме его имени и фамилии, не знает совершенно ничего.       Ее поздравили Крэбб, Гойл и Дафна; последняя держалась на удивление спокойно, даже смогла обнять свою сестру. Драко и Гарри с Рабастаном и Сириусом отошли подальше и теперь о чем-то спорили, потом Малфой раздраженно махнул рукой, потянул Поттера за рукав, и оба исчезли, видимо, их перенес домовик. Рабастан закатил глаза и фыркнул, что у Драко от Блэков только внешность, а так — Люциус Люциусом; Сириус, как заметила Панси, был какой-то подавленный.       Почему Поттер выбрал ее?       Ему Драко сказал, вдруг поняла она. Люциус поставил обоих перед фактом, что женит их, и Драко по старой дружбе пристроил ее своему вассалу. На миг у нее в глазах потемнело от унижения, но она усилием воли пришла в себя. Отлично. Значит, Поттеру никто не нравится. Надо забыть все, что она о нем знала и думала — ничего не знала и вообще не думала — и начать все заново. Допустим, они сегодня познакомились.       Черт, он ведь дружит с этой Грейнджер, а та наверняка понарассказывала ему об их совместном времяпрепровождении в роли старост, когда она точно не сдерживалась. Ничего, Персефона Паркинсон, людям, особенно мужчинам, свойственно верить собственным глазам. И газетам. Но Грейнджер, к счастью, в «Пророке» не печаталась.       Поттер и Драко вернулись в зал, где теперь праздновались целых три помолвки. Гарри подошел к Панси и, дежурно улыбнувшись, встал с ней рядом, начал принимать поздравления. Панси кивала и благодарила, улыбалась, чувствуя на талии его руку, а когда поздравляющие кончились — хорошо еще, их немного — Гарри отвел ее к Сириусу. — Панси, это мой крестный отец Сириус Блэк, — негромко сказал Гарри.       Сидевший на стуле у стены Блэк подскочил, галантно поцеловал Панси руку, принялся рассыпаться в комплиментах. Панси отвечала какие-то банальности, краем глаза следя за Гарри. Тот сидел с ней рядом, и лицо у него было такое же отрешенное, как на гобелене в подземном зале Малфой-мэнора. Странная нарочитая беспечность Блэка тоже насторожила ее; отчаяние звенело в его веселом голосе, и Панси не понимала, что происходит. Драко тоже знает: он то и дело оглядывался на Гарри, и взгляд его становился озабоченным.       Черт, знала бы, последила бы за Поттером еще в школе!       Подошла мама, и Панси была ей совершенно не рада. Она отвлекла Сириуса, и Панси осталась с Гарри словно наедине, но он молчал. Панси на миг сжала губы, собралась и чуть улыбнулась. — Мне очень понравился твой подарок, — сказала она негромко, на пробу — как он отреагирует? Гарри перевел на нее расфокусированный взгляд. Панси раскрыла ладонь и показала кольцо, которое уже успела надеть и снять. — Почему ты выбрал его? — Мне показалось, ты любишь свой факультет, — ответил Гарри. — Здесь старинный герб Слизерина, не факультета, а самого Основателя. Видишь? Змея расположена по-другому, головой вниз, а внутри надпись «не слыть, а быть», и это не девиз факультета. — Надень его на меня, пожалуйста, — Панси протянула ему правую руку и на левой само кольцо. Гарри глянул на нее несколько недоуменно, но послушался. Панси на миг сжала его пальцы и отпустила. — Если хочешь, можем пойти прогуляться, — наконец предложил Гарри, когда молчание стало неловким. Панси согласно кивнула и поднялась, взяла его под руку: — Покажешь мне дом? — спросила она. — Я была тут только три раза и точно запутаюсь. — Я сколько тут живу, все равно путаюсь, — хмыкнул Гарри, а Панси сделала вывод, что Поттер живет в доме Малфоев несколько лет как минимум, а Драко молчал!       Они вышли в галерею, и Гарри застегнул камзол. Панси сразу стало холодно, и она наложила на себя согревающие чары, поняв, что мантию на нее никто не накинет. — Там жилое крыло, — объяснял Гарри, указывая на лестницу, ведущую к переходу. — Там на втором этаже живем мы с Драко, на третьем Нарцисса, то есть, леди Малфой, Лю… лорд Малфой в главном доме, но к нему никогда нельзя. — Но ты там был, — утвердительно сказала Панси, идя за ним. Гарри остановился и глянул на нее. — Да. Я был. — И что же прячет лорд Малфой? — усмехнулась Панси. — Правда, что он происходит от вейл? — Нарцисса больше похожа на вейлу, чем он, — Гарри продолжал смотреть на нее, идя спиной вперед, толкнул плечом двери и посторонился, пропуская ее в жилое крыло. Панси остановилась перед дверью, на которой была изображена птица с человеческой головой. — Это твой патронус, — она коснулась пальцем изображения. — Гамаюн, да? У тебя русские корни? — Чистая Британия, — ответил Гарри и потянул ее дальше, не желая приглашать в свою комнату. Панси отметила это про себя и последовала за ним до дальней лестницы, витой, ведущей на первый этаж. — А кто на первом? — спросила Паркинсон и даже испугалась: лицо Гарри, только-только оживившегося, застыло маской, но голос остался прежним. — Это этаж жены наследника рода, — отозвался он. — Комнаты пока закрыты, но там красивый вид на сад.       Вот где, значит, будет жить Астория. Панси оглядела безликие белые стены, на которых яркими пятнами выделялись только портреты предков — здесь находились только женские, ну, это и понятно. Посреди галереи стоял мольберт. — Черт, — выдохнул Гарри и щелкнул пальцами. — Дикки, я же сказал убрать в мою комнату! — Хозяин Драко не отпускал меня, — поклонился домовик и уже взялся было за ноги мольберта, но Панси остановила. — Подожди, это ты рисовал? — она уставилась на почти законченную картину. — Это… это ведь Драко. Охренеть, Поттер, ты что, рисуешь?! — Я хочу нарисовать картину всей семьи, пока тренируюсь просто рисовать их в разные моменты, — ответил Поттер, краснея. — Хотел подарить Люциусу. А сюда никто не заходит, потому…       Панси наклонилась, рассматривая теперь не все изображение, а отдельные мазки. Поттер рисует. Что дальше? Поттер знает французский?       Малфой на довольно большой картине сидел на старинном диванчике по-турецки, бросив на колени плед, а сверху на него положив раскрытую книгу. Сама Панси ни разу в жизни не видела его в таком виде, но вполне могла представить, что когда он не выпендривается, у него как раз такое выражение лица. В поднятой руке у него было яблоко, а широкий золотой браслет свалился почти на локоть, замяв рукав белой рубашки. Панси поразилась детальной прорисовке каждой черточки, волосы у Драко были растрепаны, словно он только что оторвал голову от подушки — такое можно рисовать только с натуры, но Гарри готовит сюрприз, значит, никто не знает. — Ты учился? — севшим голосом спросила Панси. Почему-то от взгляда на картину у нее защемило сердце. Драко был очень похож на себя, но каким-то неуловимо другим. И не скажешь, что наследник древнего рода, хотя лицо породистое; но он такой домашний и уютный здесь. Наверное, такой он дома. — Рабастан рисует, он показывал… — Поттер был смущен, чего Панси точно не понимала. — А так я с детства рисую, красками начал полгода назад. — Покажи! — потребовала Панси. — Где висят твои картины? — Они лежат, — отозвался Поттер. — Я пока не слишком…       Сейчас он скажет «не слишком хорошо рисую», и Панси убьет его на месте. Хуже бесталанных идиотов, на ее взгляд, были только идиоты талантливые, которые рисуют, пишут, играют для себя и никому не демонстрируют свои шедевры. Панси считала это вопиющей глупостью, граничащей с преступлением.       Кажется, Поттер понял по ее взгляду, потому что замолчал и усмехнулся. — Могу показать, — сказал он. — Но надо будет в другой дом переместиться. Я спрошу разрешения у Сириуса и тогда тебя позову, ладно?       Панси кивнула и снова посмотрела на портрет Драко: он притягивал взгляд, хотелось рассматривать и рассматривать, будто чары какие-то. «Тебе правда нравится?» — спросил Поттер из-за ее спины, и Панси на миг закрыла глаза, пережидая раздражение. Да откуда в нем такие комплексы? Умей она так рисовать, давно пила бы коктейль на собственной вилле во Франции, продав тем же Малфоям этот шедевр за бешеные деньги. И никогда не выходила бы замуж.       «Правда», — ответила она.       Гарри не ожидал, что ей понравится то, что он рисует. Портрет Драко стал буквально криком его души, написанным за две ночи. Он помнил эту утреннюю картину в Тайной комнате так детально, что ему не понадобилось рисовать с натуры. Это был второй или третий раз — для Гарри это были каждый раз вспышки сверхновой, выжигающие все другие события этих недель, потому он не мог бы сказать, в какой именно момент задохнулся от пронзительной прелести, которую нес для него вид сонного Малфоя с магловским учебником по экономике, и в день, когда они с Драко прибыли в мэнор на помолвку Рабастана, Гарри понял, что если что-нибудь не сделает, то просто умрет от тоски. Так появилась эта картина. Гарри считал ее неудачной, потому что он не продумал изначально, и Драко сидел не посередине холста, а ближе к стороне, и слишком мало пространства от его волос до края, но Малфой на ней получился как раз таким, как его видел Гарри всегда, каким он его любил.       Его картины в большинстве своем хранились у Сириуса, дома только те, которые он еще не дорисовал, или не получившиеся; выкидывать у него рука не поднималась. Гарри хотел написать семейный портрет Малфоев и подарить Люциусу на свое семнадцатилетие, раз у него висит неподвижная картина с его родителями в галерее, значит, он ничего не имеет против, а пока набивал руку на портретах. Показывать прежде времени он не хотел, Малфои редко обращали внимание на его рисунки, хотя Люциус одобрительно хмыкнул, однажды увидев изображение венгерской хвостороги, которая произвела на Гарри неизгладимое впечатление. Посвященным был Лестрейндж, который Гарри учил рисовать карандашом, но к краскам он никогда не прикасался, потому это ему приходилось постигать самостоятельно. Сириус решительно положительно относился к тому, что Гарри и Драко превратили его дом в склад, называл себя смотрителем, но когда Поттер принес в дом на Гриммо очередную картину, то заметил, что портрета Нарциссы не хватает. Заглянул к Сириусу и даже не удивился, найдя его там, аккуратно завешенный тяжелой портьерой: словно интуиция заставила его отдернуть бархат и встретиться глазами со спокойным взглядом Нарциссы Малфой. Он почему-то всегда забывал, как именно нарисовал того или иного человека, потому царственный холод леди Малфой заставил его отступить на шаг. — Ты удивительно точно уловил ее натуру, — сказал Сириус, появляясь в дверях.       Он не держал на Гарри обиды, ему даже стало легче: теперь она не будет ждать от него ответственности. В ее глазах он пал так низко, насколько это вообще было возможно: Нарциссе не отказывали. Тем более, когда она предлагала себя. Но она продолжала общаться с ним ровно и доброжелательно, словно между ними ничего не случилось, и Сириус упивался сладкой болью от ее недоступности, как раньше. Как до Азкабана, до ее свадьбы — она вновь превратилась в недостижимую мечту, невесту Люциуса, словно гостящую среди Блэков. То, что было в его руках, снова стало эфемерным, вернулось в разряд воспоминаний; Сириус столько раз детально представлял ее в своей постели, что реальность стала в один ряд с фантазией, потому его чувство потери было сродни его прежней тоске по ней и влюбленности, которая может жить только пока невзаимна.       Гарри рисовал так, как иные пьют: с горя, от радости, в честь праздника, до трясущихся рук и красных глаз. С тех пор как они с Драко расстались, точнее, расстаться не получилось, с тех пор как они перестали позволять себе любить друг друга, Гарри нарисовал более десятка разных картин. Ледяная строгая Нарцисса для Сириуса; Люциус из того, первого Рождества — в праздничных красных брюках и белой рубашке, еще счастливый, с улыбкой во весь рот, с сияющими глазами, еще пока Малфой; Лестрейндж, сидящий на перилах центральной лестницы мэнора; Рон с Гермионой. И Драко. Миллион карандашных набросков трансформировался в несколько картин красками и в эту: в обложку на их историю. Сириус, увидев как-то один из портретов, охнул: он подозревал, к кому Гарри испытывает те же чувства, что и он к Нарциссе, но не высказывал, делая вид, что не знает и не догадывается.       То, что Панси уставилась на портрет Драко, сначала заставило Гарри испугаться: вдруг она узнает, поймет, почувствует, какие именно эмоции вложены в этот рисунок, но та сосредоточилась на визуальной стороне вопроса, и он облегченно выдохнул. Хорошо, что ей нравится, как он рисует. Можно будет нарисовать ее портрет, ей, наверное, будет это приятно.       Сразу после помолвки Драко вытащил его из зала и в галерее прижал спиной к стене. — Как ты? — Нормально. Когда ты отпустишь меня, буду еще нормальнее, — язвительно из последних сил проговорил Гарри. Малфой притиснул его еще сильнее, поцеловал в уголок рта и резко отдернулся.       И Гарри отпустило, словно воздуха глотнул. — Спасибо тебе, — искренне проговорил Драко. — Панс — классная девчонка, с ней тебе точно будет нескучно.       За что он может благодарить, искренне не понял Гарри. Ведь это он сейчас одним прикосновением вернул его к жизни. Драко продолжал что-то болтать о том, что Панси всегда была его подругой, таких понимающих людей мало, потому она станет для него отличной женой… — Ты попросил меня, — напомнил Гарри.       Драко вздрогнул, как-то растерянно умолк, потом словно через силу сказал: — Да. Я попросил.       Он не ожидал, когда привязывал к себе Гарри, что его идея о преданном вассале обернется против него самого. Он не хотел заходить так далеко, не планировал привязываться сам. Гарри сдался ему, признал то, что любит, причем Поттер вкладывал в это слово гораздо больше, чем сам Драко. Он шел за ним, не оглядываясь. Драко впервые почувствовал ужас от того, какой властью обладал, когда Гарри простил его за взрыв в кабинете практически сразу. Он думал, что обрадуется, но вседозволенность и всепрощение заставляли его тщательнее продумывать свои слова и действия, хотя, казалось бы, это должно было дать ему ощущение безнаказанности своих поступков. Но нет: ему стало страшно предать и потерять такое доверие. Драко знал, что Гарри ни на кого не посмотрит, и специально решил уговорить его сойтись с Панси: она и присмотрит за ним, он ведь наивный до глупости, она и позаботится и о нем, и о его семье, и научит, и развлечет. Но Гарри мгновенно согласился, перебив его. Почему? Ты сказал, и я сделаю, как ты хочешь.       Драко просто не удержался. Когда Гарри вложил Панси в ладонь кольцо из Тайной комнаты, хорошо еще, не надел, его вдруг пронзила такая ревность, что он едва устоял, чтобы не влепить Поттеру затрещину, когда тот вдруг принялся язвить. Потому и выволок его в коридор и поцеловал, чтобы укрепить и проверить свою власть — и чуть не умер от незнакомого чувства жгучего стыда. Гарри смотрел на него без злобы и надежды, просто обрадовался, даже улыбнулся — наконец-то. Драко понес какую-то чушь, чтобы защититься хотя бы словами от этого страшного в своей преданности взгляда. Когда он завидовал отцу из-за Рудольфуса, он не понимал, что это тяжкое бремя.       Драко огляделся, но Гарри не увидел. Блэка, с которым он видел его последний раз, третировала миссис Паркинсон, а одного из виновников торжества, точнее, двух, в зале уже не было. А Панс времени не теряет, хмыкнул про себя Драко, одним глотком опрокидывая в себя теперь кажущееся кислым шампанское. Воображение мигом нарисовало ему, как Панси в одной из пустых галерей Малфой-мэнора притягивает Гарри к себе и шепчет пухлыми яркими губами, как она рада, что он теперь станет ее мужем — и ведь ни словом не солжет, из всех вариантов, что ей предстояли, Гарри — это просто вершина. Люциус несколько обескураженно поглядел на Поттера, который на аккуратный намек мгновенно прямо ответил, что хочет жениться на Панси, и лорду Малфою, несмотря на все его попытки, не удалось склонить Гарри к варианту с Дафной Гринграсс, как тот рассчитывал. Люциус возвел очи горе и дал добро, а Драко в очередной раз поразился тому, как Поттер разрубает гордиевы узлы: даже лорд Малфой корректирует свои далеко идущие планы, потому что Гарри не понимает разницы между «я настоятельно советую» и «я предлагаю на выбор». Люциус за столько лет еще не привык к прямолинейности, а Поттер пользуется.       Панси правильно делает. Так должно быть. Она умеет нравиться, и Поттер, который и встречаться-то толком ни с кем не встречался, привяжется к ней. К удивлению Драко, Поттер успехом у девушек не пользовался, хотя он искренне не понимал, почему. Стараниями австрийского портного, домовика-повара, зельями и рекомендациями Сметвика и регулярным избиениям от Рабастана и Сириуса в тренировочном зале, выглядит он неплохо. Ловец, Избранный, в конце концов, а из женского окружения одна грязнокровка и мелкая Уизли. А тут — Панс. Как бы не помер от такого счастья. Он взял следующий бокал. — Если ты сейчас напьешься, я включу твой сейф в пирамиду, — сказал Люциус, подъехав к нему. — Будешь отчитываться за каждый галлеон до двадцати двух лет.       Драко поставил бокал обратно. — Где Поттер? — поинтересовался Люциус. — С Панс где-то, — немедленно нажаловался Драко. Люциус посмотрел на него, перевел взгляд на тринадцатилетнюю Асторию, которая вцепилась в сестру, и губы его тронула ухмылка. — Уверен, что сделал верный выбор? — вкрадчиво спросил он, словно не он сам настаивал на браке с Асторией, при имени Дафны морщась так, словно у него зубы болели. — Да, — заносчиво ответил Драко. — До свадьбы я могу делать что угодно. — Будут бастарды — будешь наказан, — равнодушно сказал Люциус. — Будут скандалы с влиятельными семьями — учиться станешь дома, мне не нужна моя фамилия в таком контексте во всех газетах. Невеста должна быть довольна — деньги у тебя есть. — Не надо меня учить, — прошипел Драко, но заметил выжидающее выражение лица Люциуса и запнулся. — Бастардов не будет. Скандалов тоже.       Подошла Нарцисса, и Драко обнялся с ней под умиленные возгласы женщин, которые находили невероятно милым их сходство, хотя с возрастом оно стало проходить. Нарцисса была несколько спокойнее, чем в прошлые разы, когда он видел ее. «Ты мой самый любимый», — шепнула она, коснувшись губами его уха, и Драко отпрянул. Самый… это значит, есть с кем сравнивать. — А Люциус-то еще… — Гринграсс и Паркинсон обменялись понимающими взглядами, подтверждая догадку Драко. Нарцисса лучше выглядит вовсе не потому, что успокоилась и поправилась, а потому что беременна — она и когда вынашивала самого Драко была прекраснее, чем в день собственной свадьбы. Драко посмотрел на отца — тот разговаривал о чем-то с Рабастаном, приподнявшись в инвалидном кресле и запрокинув голову. Волосы, которые он давно не стриг, спускались до середины лопаток мягкой волной — словно Гриндевальд сидел в сердце Малфой-мэнора. Нарцисса взяла сына за руку и положила подбородок ему на плечо.       Астория неслышно подошла и встала рядом, не решившись коснуться своего будущего мужа, почему-то ей казалось, что он брезгливо отдернется, и она не хотела проверять. Она видела, что тот словно на похоронах, а не на собственной помолвке, не понимала, почему, и считала, что Люциус заставил Драко жениться. Ничего. Она станет лучшей леди Малфой. Он не будет жалеть об этом дне.