Гарри Поттер и Хранитель магии

      Панси и Астория остались в Малфой-мэноре на Рождество. Проводив до границы защитного антиаппарационного купола родных, девочки вместе с сопровождавшим их Уолденом побрели обратно. Астория устала еще по пути туда, потому двигались они совсем медленно. — Как празднуют Рождество в Малфой-мэноре? — тихо спросила Панси Уолдена, кутаясь в меховую мантию: остатки былой роскоши. Почти вся ее верхняя зимняя одежда была белой по голландской моде. Панси весь прошлый год считала калории и молилась всем богам, чтобы не изменился рост: гардероб у нее был любой моднице на зависть, но если изменится фигура, сразу станет заметно, что она ходит в старом. — Так, как мечтаешь в детстве, — отозвался бывший палач, глубоко вдыхая морозный воздух. — Подарки под елкой, а завтракать можно в халате или пижаме: один раз в году без реверансов и костюмов.       Панси прикинула — нет, ни в чем, что у нее считается одеждой для сна, появиться нельзя. Вряд ли Люциус, да и Гарри оценят шелковую маечку и шорты, больше провоцирующие, чем прикрывающие. Кто ж знал. — Малфой, дай мне свою пижаму, — Панси ворвалась в комнату Драко, благо Гарри вчера показал, где тот спит. — Сдурела совсем? — взвыл Драко, натягивая на себя одеяло: в его комнате было всегда теплее, чем следует, потому он валялся в одних трусах на кровати с выписками со счета Рабастана и пытался осознать, в какой момент все покатилось к черту, неужели настал финансовый кризис, а он его проспал. — Стучаться не учили? — Что я не видела, — махнула рукой Панси. — Ничего ты не видела! — Забей. Дай пижаму. — Зачем тебе? — Как зачем, — Панси села на край его кровати. — Завтра Рождество, и вы завтракаете в пижамах, мне Уолли сказал. Я в своей не пойду. — Почему же, Поттер, несомненно, будет очень рад, — зло сказал Драко. — Чему я буду рад? — немедленно раздалось из-за стены. — Гарри, иди к нам! — крикнула Панси, и через минуту в комнату вошел Поттер, вытирая испачканные краской руки какой-то тряпкой. — О, ты у нас магл, — скривился Драко. — Тергео не для тебя придумали?       Гарри неожиданно резко покраснел, вслед за ним внезапно полыхнули уши у Драко, они переглянулись и уставились в разные углы комнаты. Панси посмотрела сначала на одного, потом на второго, но все равно не поняла. — При нем от краски все равно следы остаются, — наконец тихо сказал Гарри и сел на стул, подтянув его из угла комнаты. — Так чему я буду рад? — Сам спроси свою невесту, — хмыкнул Драко. — Почему весь Слизерин ждет, надеется и верит и подкидывает боггартов в спальню девочек. Вдруг мисс Паркинсон с визгом выскочит наружу без мантии? — Дафна считает, что если она будет пересказывать парням все, что происходит в спальне девочек, то она станет самой популярной, — повела плечом Панси. — Потому она детально описала, на что мисс Персефона променяла традиционную одежду для сна. Мне три ночи снились эротические кошмары, — фыркнул Драко. — А теперь она пришла, напомнила и просит мою пижаму, дабы не шокировать тонкую душевную организацию моего отца своим голым… — Панси треснула его полотенцем. — Ну так дай, — Гарри нахмурился. — А что мне за это будет? — противным тоном спросил Драко. Гарри закатил глаза и встал, протянул Панси руку: — Пойдем, — сказал он и увел ее к себе.       Панси остановилась на пороге, быстро оглядывая комнату: абсолютно безликое пространство, как ей показалось, ничем не отличается от гостевой спальни. Все идеально убрано, книги в сундуке, одежда в шкафу, даже на спинке стула ничего не висит. Два стула стоят так, чтобы не нарушать прямых углов, две лампы на столе на строго одинаковом расстоянии от края. Кровать застелена настолько идеально, что Панси сомневалась, что это можно сделать руками, а не заклинанием, даже домовики настолько не стараются. Никакой пылинки, бумажки, нитки — идеальная чистота и симметрия. Драко смеялся, что Гарри готовится в аврорат, раз у него такие казарменные привычки: он просто не знал, что однажды, когда Гарри оставил рубашку на ручке двери, ведущей в его чулан, просто забыл снять, тетя, увидев ее утром, вытащила его из постели и несколько раз хлестнула рубашкой по лицу. С тех пор Гарри даже в Хогвартсе убирал все вещи и нервничал, когда Драко все раскидывал в Тайной комнате.       Единственное личное в покоях Поттера — сложенные картины у стены, прислоненные к стулу, еще одна на мольберте. Угол, где находится все, относящееся к рисованию, представляет собой концентрированный на одном квадратном метре хаос: странная подставка с несколькими плоскими полукруглыми полками, похожими на листья какого-то растения, на которых лежат какие-то тряпки в пятнах краски, стоят стаканы с водой и кубки с томатным соком, что может убить наповал Люциуса Малфоя, грязные кисти, палитры, открытые банки… Поттер вытащил из шкафа черную шелковую пижаму, состоящую из длинных штанов и закрытой рубашки. — Я не носил ее, — сказал он, протягивая ей.       Панси взяла, поблагодарила, улыбаясь уголками рта, отложила на стул, не заметив, как Гарри нервно дернулся, и присела перед картинами. «Можно посмотреть?» — спросила она и, не дожидаясь ответа, вытащила одну. — Она не закончена, — сказал Гарри, заглянув ей через плечо. — То есть я не буду ее доделывать. Мне не нравится. Заново сделаю.       Панси посмотрела на изображение белого украшенного дома на фоне черно-синего неба и звезд. Похоже на классическую зимнюю открытку, подумала она. Картина казалась морозной, словно на дом приходилось смотреть сквозь заиндевевшее окно. — Это же мэнор, — вдруг проговорила она. — Ага, — Гарри прошелся по комнате и наконец сел за стол; глаза немедленно стали слипаться, в голове появился неясный гул. Гарри попытался встряхнуться. — Прошлое Рождество.       Панси, усевшись по-турецки на пол, принялась смотреть дальше, поражаясь все сильнее. Гарри, казалось, рисовал все, что видел: галереи мэнора, залы, библиотеку, Большой зал Хогвартса, классы, венгерскую хвосторогу, гостиную Гриффиндора… только вот людей нет, если не считать той картины, изображающей Драко на восточном диване. Между картинами оказался зажат большой альбом с карандашными набросками. Панси взяла его и обернулась, думая спросить разрешения посмотреть, но заметила, что Гарри тихо спит, уронив голову на локоть и даже не сняв очки. Она не знала, но он не ложился уже несколько ночей подряд, только рисуя, а днем держась на одном бодрящем зелье. Если бы он увидел, он не позволил бы Панси листать альбом, который был чем-то вроде его личного дневника в течение долгого времени, и увидеть то, что обычно хранилось запертым в его шкатулке, открывающейся только ему одному, но Гарри столько не спал, что у него уже ум за разум заходил, потому, освобождая стол, он все рисунки небрежно свалил к стене; он берег только одну картину, вышедшую из-под его кисти — она все еще стояла на мольберте, теперь заботливо скрытая чарами отвлечения. Драко утром, увидев свой портрет, перенесенный с первого этажа, застыл на миг, а потом выскочил из комнаты Гарри как ошпаренный.       Альбом начинался с изображения стола, того самого, за которым сейчас спал хозяин комнаты. Гарри, только появившись в доме Малфоев, считал собственный стол предметом роскоши. Он был символом его места в этом доме, начала новой жизни: свой собственный стол. Не особо просторный, с чуть наклоненной крышкой, как школьная парта. Из него выдвигался плоский ящик, в котором следовало хранить письма, и ящик запирался на ключ, и никто не мог посмотреть, что там, хотя все понимали, что там что-то есть. Гарри три недели проходил с ключом на шее, пока до него не дошло, что никто не будет проверять его стол. На четвертый день пребывания Гарри в мэноре Люциус спросил его, чем ему нравится заниматься по жизни, помимо влипания в глупые и опасные истории и гонок на метле за сотрясением мозга. Гарри мрачно ответил, что рисовать, ожидал язвительного комментария о безусловной надобности подобного занятия, но Люциус поглядел на него с неким удивлением, а следующим же утром после завтрака Гарри получил довольно большой толстый альбом с такой приятной на ощупь плотной бумагой, тяжелый и какой-то внушительный. В него можно было вставлять и вынимать листы, и потом ему дали еще и дополнительные листы, которые были обернуты тонкой серой бумагой и перевязаны веревочкой, как подарок. Когда он впервые с хрустом разогнул твердую обложку, ему было страшно провести первую линию, потому он перерисовал то, что уже получилось, и на первой странице его альбома-дневника красовался стол. Гарри через пару лет в шутку подписал его как «портрет стола».       Панси перелистнула несколько страниц с перьями, узорами, окнами и мостами и наткнулась на рисунок собаки. Если до этого изображения были еще детскими, немного непропорциональными и плоскими, то здесь Гарри превзошел самого себя. Пес, наклонив умную голову, словно прислушивался к чьим-то словам. Панси не знала, но это был первый рисунок Гарри с натуры. Блэк, тогда еще не выдавший себя, послушно позировал, с интересом наблюдая за сыном Джеймса Поттера, который сначала подробно объяснил ему, что он хочет и что собирается сделать, словно понимал, что на самом деле его слушает человек, а потом уселся и больше часа просидел, сопя над альбомом и только изредка вскидывая взгляд. Лили тоже рисовала, вспоминал Сириус и терпел. Панси пересела удобнее, разложив альбом на коленях и продолжила листать, поглядывая на Гарри — она чувствовала, что смотрит что-то очень личное.       Гостиная Гриффиндора, правда, пустая, но все так реалистично, что Панси, никогда в ней не бывавшая, теперь вполне могла ее описать. Только, наверное, там все красное с желтым; как гриффиндорцы живут в таком пожаре, как у них голова не болит? Метлы со всех ракурсов, хорошо еще, Поттер сердечками ее не обрисовал; тут она фыркнула, эти мальчишки со своим квиддичем совсем с ума посходили. Когда Драко приволок в Хогвартс коллекционную метлу отца и торжественно откинул крышку футляра, восторженный визг слышен был, наверное, в кабинете у Дамблдора. Причем как маленькая девочка визжал Уоррингтон, здоровенный капитан команды, и едва не на коленях умолял покататься. А катался на ней Поттер — и как она тогда еще не догадалась? Так нет же, Драко всех убедил, что тупой гриффиндорец в уплату долга жизни потребовал метлу. И ладно бы навсегда — на один матч. Кто еще тупой тут — большой вопрос. Панси перевернула страницу.       На весь лист красовался дементор, нарисованный черным карандашом, а не простым, и она невольно передернулась, словно он был настоящий. Ей казалось, будто ленты оборванного балахона шевелятся. Она поскорее закрыла дементора и уставилась на кресло Люциуса, нарисованное, кажется, со всех ракурсов. Это Гарри готовился к публикации и для проекта нарисовал его раз сто, не меньше, а деталей отдельно — и не счесть, сколько. Еще несколько рисунков чего-то похожего, но более… массивного? Мощного? Ей ничего не приходило в голову, кроме почему-то запомнившейся из учебника по магловедению картинки с танком времен войны с Гриндевальдом. Что-то тяжелое, бронированное и защищающее. Панси никогда бы не подумала, что Поттер будет зарисовывать артефакты. Впрочем, на древних рунах он что-то говорил о том, что собирается заниматься медицинской артефакторикой; вероятно, и кресло Люциуса Малфоя связано с этими рисунками. Панси тогда пропустила его слова мимо ушей, он был всего лишь соседом по парте, которому она молча указывала на ошибки, он подарил ей странную ручку, пишущую чернилами, которую она поначалу использовала вместо пера, но потом куда-то подевала.       После кресла шли разные интерьеры мэнора — ну да, Гарри на лето приехал домой, вот и рисовал, что видел. Она уже поняла, что альбом носит дневниковый характер. А теперь чемпионат мира по квиддичу: палаточный лагерь, сам стадион, и вдруг — первый рисунок, раскрашенный магией: бездонное небо со звездами в обрамлении деревьев, изображенное так, словно смотрящий лежит на земле. Гарри был в таком состоянии, когда рисовал это, вспоминая свой первый в жизни поцелуй, что его магия невольно оживила рисунок; уже потом Рабастан научил его делать такое осознанно. Вот, теперь драконы и эмблема Дурмстранга, корабль и первое изображение людей: два профиля — Снейп и Каркаров. Оба нарисованы двумя-тремя долгими линиями, но узнаваемы сразу. Панси посмотрела на Поттера поверх альбома, снова удивляясь.       И вдруг — темный зал с огромной статуей, громадный скелет то ли змеи, то ли ящера, и галереи, галереи, галереи. Этот же зал сверху, с другого ракурса: Поттер рисовал увлеченно и с любовью. Панси подумала, что это может быть ритуальный зал Поттер-мэнора, если такой есть; для простой усадьбы он слишком велик. Ее мнение подтвердилось тем, что потом шло изображение небольшой безвкусно обставленной, но уютной комнаты, и она узнала диван, на котором сидел изображенный на своем портрете Драко Малфой.       Только она подумала, что Поттер ничего не выдумывает, как началось какое-то баловство. Гарри упоенно рисовал Амбридж, заменяя ее лицо на жабью морду, но оставляя человеческий накрашенный рот. Макгонагалл, Снейп, Уизли — людей Гарри изображал словно неуверенно, будто опасаясь подробностей и четких линий, но потом — новый прорыв. Его собственный патронус, прорисованный настолько детально, что Панси видела даже блик на слезе, катящейся по щеке прекрасного лица. Гарри словно осознал свои силы: Сириус, сидящий за столом с Рабастаном, оба держат карты в руках и явно ругаются; Нарцисса на коленях у Люциуса наклоняется к его губам, запрокинув ему голову — интересно, что сказал бы лорд, узнай он, что Поттер зарисовывает его несколько интимные моменты с супругой? Незнакомое лицо, но так похоже на Рабастана — может, Рудольфус, нет, слишком юн, наверное, у кого-то из братьев Лестрейнджей есть сын, и Гарри его встретил. Скорее всего, у Рудольфуса, он ведь старше Люциуса на целый год, а женился на седьмом курсе. Уолли с боевым топором и в килте: Панси фыркнула и настороженно посмотрела на Гарри, но нет, он не проснулся. Макнейр ни разу не надевал килт, кроме как на чью-то свадьбу по настоянию отца лет в пятнадцать, но Гарри увидел отдельно палача, отдельно килт и понял, что не может обойти эту тему стороной. Нотт, завязающий волосы в хвост на уроке алхимии, почему-то на рисунке он показался Панси более красивым, чем в жизни, Гарри нарисовал его более восточным, более таинственным. Гриффиндорцы, но их Панси рассматривать не хотела, торопливо листая дальше: интуиция говорила ей, что дальше интереснее.       Она оказалась права. Несколько листов были изрисованы торопливыми и небрежными, но такими живыми набросками, изображающими Драко Малфоя. Иногда рядом с ним появлялся Люциус, Гарри словно сравнивал их, изредка — тот самый неизвестный, похожий на Лестрейнджей, и — первый автопортрет: лист был поделен на четыре квадрата, и в каждом было изображение. Люциус, только моложе, чем сейчас, волосы лежат на плечах кольцами — может, Гарри действительно знает его с детства, и его прятали все время? Откуда ж ему помнить лорда Малфоя таким молодым? Рядом — неизвестный Лестрейндж, внизу портреты Драко и самого Гарри. Как они похожи, вдруг поняла Панси, словно родные братья. Гарри отличают только очки и темные волосы, ну, немного более волевое лицо, Драко совсем как Нарцисса, а Поттер похож на Сириуса. Как они все могли быть настолько слепы? Почему не замечали? Неужели стереотипы и слухи оказались сильнее, чем собственное зрение и логика? Факультет идиотов, зло подумала Панси, посмотрев на свое слизеринское кольцо. Интересно, только у них все ослепли и отупели, или это массовое явление для всего Хогвартса? Хотя вполне вероятно, что Нотт что-то знает, он Драко друг, как бы тот ни отрицал наличие у Малфоев друзей, а еще умеет молчать.       Она от злости резко закрыла альбом и тотчас пожалела об этом: Гарри поднял голову. — Не надо, там только наброски, — сказал он и протянул руку: даже не понял, что она уже почти все просмотрела. Ему казалось, что он просто моргнул, он не заметил, что проспал почти полчаса. Панси нехотя передала ему альбом; она не знала, что не долистала всего пары страниц до разворота с раскинувшим руки и волосы Драко, спящим на сокровищах. Гарри бросил альбом на кровать и несколько виновато сказал: — Извини. Я не спал неделю уже, по-моему. — Тогда ложись, — торопливо сказала Панси, вскакивая. — Увидимся за завтраком?       Гарри замешкался, думая, сказать ей про то, что они с Драко встают раньше, или нет. С одной стороны, это возможность побыть с Малфоем наедине, с другой — разве он не собирался стать образцовым мужем для той, которая назовется миссис Поттер? И не сказал, просто попрощался с ней и, сунув альбом в запирающуюся шкатулку, рухнул на кровать лицом вниз.       Несмотря ни на что, ему нравилось находиться с Драко рядом, даже не касаясь его, помня, что больше ничего между ними нет. Он ведь когда-то говорил себе, что хочет быть рядом в каком угодно качестве, приняв на себя любую роль — так вот и получилось. К тому же… он тронул губы кончиками пальцев и потерся лицом о подушку. Драко сам поцеловал его, на миг прижав к себе, и в этом было что-то живительное, что-то их особенное, родом из четвертого курса, когда они еще вроде как друг другу не признались, но уже сами прекрасно все понимали. Молчание даже перед самими собой давало им индульгенцию: это не отношения, это дружба. Или что-то вроде того. Что-то их, неповторимое и неописуемое; не отношения, значит, и помолвки им не противоречат… Гарри старался вообще не думать. Он сказал Драко когда-то прекратить ныть и отложить сеанс философских размышлений на то время, когда не станет других проблем. Может, теперь стоит самому воспользоваться этим советом и отпустить ситуацию?       Драко Малфой услышал, как закрылась дверь в комнату Поттера, по коридору зазвучали легкие шаги — Панси ушла только сейчас. Спустя минут сорок. Он сжал зубы, заставляя себя продолжить высчитывать, сколько он может взять денег из сейфа Лестрейнджа, если его доход в этом месяце оказался на одиннадцать процентов ниже, чем в прошлом, а траты самого Драко остались на прежнем уровне и даже увеличились: как Люциус брал деньги с прибыли, которую получал Гарри, так поступал и Драко с вверенным ему счетом Рабастана. Что Панс так долго делала у Поттера, как в анекдоте, джентльмен повел леди в спальню показать свои гравюры? Не его дело. Расчеты. Да неужели, Поттер? Он отшвырнул карандаш. Поттер? Который так ни на что и не решился бы, если б сам Драко чуть ли не силой не затащил его в постель не полежать, а заняться чем-то более спортивным? Панс и сама так может, у нее инициативности хоть отбавляй. Он встряхнул головой, прогоняя мысли. Завтра Рождество, любимый праздник в Малфой-мэноре, и он будет радоваться и чувствовать себя счастливым. Рудольфус в Азкабане, и что-то не видно, чтобы Люциус сильно тосковал, хотя рядом с ним все время живое напоминание — Рабастан. Драко покосился на флакон с успокоительным, но решил приберечь его на потом: завтра точно пригодится. — Подъем!       Гарри открыл глаза, но не пошевелился. Драко стоял над ним, воинственно подняв палочку, светящую, как прожектор. Поттер нащупал очки рядом с подушкой и надел, глядя на Малфоя. Только сейчас он заметил в нем внешние изменения: Драко был в темно-бордовом халате на винного цвета пижаму, и Гарри понял, что он больше не похож на девочку, как раньше, несмотря на худобу. Плечи раздались, черты лица стали тяжелее, провалились щеки, глаза немного сузились, из-за красной одежды он не казался таким прозрачно-бледным. В отличие от самого Гарри, волосы у него росли быстро, потому он уже мог и собирал их в низкий хвост лентой, явно подражая отцу, который теперь, стремясь походить на Гриндевальда, вообще махнул рукой на свой внешний вид. Только прибыв в Малфой-мэнор, Гарри аж споткнулся, увидев у лорда усы и короткую бороду, больше похожую на запущенную щетину. Нарцисса уговорила его побриться перед тем, как прибудут девочки, но осадок остался.       Какая странная стала семья, думал Гарри, идя за Драко в зал с елкой. Трогательное волшебство ушло из мэнора, оставив какую-то мрачность, и упорное соблюдение традиций теперь казалось попыткой сохранить рассудок в ужасающей реальности. Так во время войн справляют свадьбы. Так на оккупированных территориях продолжают делать вид, что ничего не изменилось. Нарцисса и Драко из последних сил оставались Малфоями, в то время как глава семьи видел себя в первую очередь Гриндевальдом.       Они с Драко молча вошли в нарядный зал и остановились перед сверкающей волшебными огоньками елкой; ни одному из них не было дела до подарков. — Мама беременна, — сообщил Драко, глядя на стеклянную гирлянду. — Скоро появится дитя пророчества. Наследник Гриндевальда, который соберет Дары смерти. — Речь была только о старшей палочке, — отозвался Гарри, повернувшись к нему. — И камне. Я не отдам Люциусу или этому Абеларду свою мантию. — Тебя никто не спросит. Глава рода прикажет, как приказал тебе жениться, и ты будешь повиноваться. — Люциус не приказывал мне жениться сейчас, — заметил Поттер. — Ты попросил меня. — Ты все еще любишь меня, — утвердительно сказал Драко и вдруг развернулся к нему всем телом, положил руки на плечи, заглянул прямо в глаза и криво улыбнулся. — Да. Безусловно. — Я не хочу делать твою подругу несчастной, — сказал Гарри, положив ладони ему на талию. Он жрет вообще или как? Как к целителю обратиться, так нет, мы великие маги, мы сами разберемся, а как в обмороки падать на алхимии, так всего величия хватает на то, чтобы свалиться элегантно, а не головой об стул. — Ты знаешь правду, а я ее озвучивать не буду. Если Люциус сойдет с ума и захочет собрать все Дары смерти в одних руках, я отдам мантию, но не ему, а тебе. Он над тобой не имеет власти, только авторитет, а его ты можешь и проигнорировать.       Драко отпустил его и задумчиво проводил взглядом, когда Гарри, решив, что Рождество все равно есть Рождество, полез под елку. — Друзья и большая семья — это так затратно, — поморщился Драко, взвешивая на руке подаренный ему меч. Он давно такой хотел, ныл, просил, умолял и шантажировал, но теперь мгновенно перегорел. — Куда ушли благословенные времена, когда я покупал наборы шоколадных конфет? Теперь Панс — невеста моего вассала, мой вассал станет свидетельствовать на моей свадьбе, два дяди, один обзавелся невестой, к тому же у меня самого невеста. Мой сейф не резиновый, а еще я в школе учусь и не могу получать столько денег, сколько хочу. — Введи сейф в пирамиду, — хмыкнул Гарри, старательно игнорируя слово «вассал». Его коробило от одного его звучания. — Мигом разбогатеешь. А чеки отправлять — так даже проще вести бухгалтерию. — Какие мы слова знаем, «пирамида», «бухгалтерия»… — поддразнил Драко и повернулся к двери. — Доброе утро, господа.       Сириус и Рабастан, в длинных черных халатах и капюшонах похожие на дементоров, вползли в зал. Блэк рухнул на диван и, откинув голову, продолжил дремать. Лестрейндж развернул свой подарок и хмыкнул: Люциус на торгах в Европе раздобыл старинную костяную палочку Лестрейнджей и теперь дарил ему, словно тем самым признавал его достаточно адекватным. Басти знал, что он вскоре отправится в дом, принадлежащий его семье: Люциус считал, что его будущая супруга достаточно здравомыслящая женщина, которая не позволит ему совершать глупости. Рабастану было совершенно все равно, на ком он женится, если он не видел итальянку, он даже не помнил ее лица. Но дом — это его логово, его крепость, его воспоминания и тайны. Все знали и держали в памяти тот факт, что Рудольфус Лестрейндж — потомок воинов и одного из самых темных родов Британии, но отчего-то не прилагали те же критерии к его родному брату.       Панси проснулась от легкого дуновения холода в лицо и невольно улыбнулась: так домовики обычно будят маленьких детей. Открыв глаза, она никого не увидела, но не удивилась: в Малфой-мэноре домовики практически всегда невидимы, потому что Малфои испытывают к ним необъяснимое отвращение, видимо, передающееся по наследству. Никогда не скажешь, что в мэноре больше десяти этих ушастых, но показываться на глаза позволено только Дикки, самому старшему, лично прислуживавшему еще деду Абрахаса. Он и имеет дело непосредственно с людьми, остальные поддерживают магию волшебного дома и прислуживают на кухне, приводят в порядок комнаты и территорию поместья. Панси переоделась в пижаму, которую дал ей вчера Гарри: штанины длинноваты, в бедрах узко, но длинная кофта все скрывает. Панси обулась и выглянула из комнаты в коридор. Куда идти, она не знала, но перед ней появилась яркая искорка, и Панси последовала за ней.       В зале уже были все, кроме Люциуса. Уолден кинул Панси коробку с ее подарком, подмигнув, но он не мог скрыть подавленного настроения всех; причин Панси по-прежнему не понимала. Панси решила делать вид, что ничего не замечает, чтобы не озираться глупо и растерянно, как Астория; у нее вообще сложилось впечатление, что не будь помолвок, никто не устраивал бы дешевый спектакль. Ничего, бывает. Панси приземлилась на диван рядом с Гарри; от семьи Малфой она получила традиционный для волшебного мира подарок — небольшое зеркало, явно зачарованное. Вещь бесполезная, но забавная и ни к чему не обязывающая. На Астории красовался теперь кулон в виде черной капли — защита, причем кровная: ну да, она ведь теперь практически дочь рода Малфой, и Люциус для нее царь и бог, значит, должен защищать ее как члена своей семьи. Рядом с Драко, на котором был, похоже, никогда не снимаемый комплект «спасение души», такая безделушка казалась издевательством; впрочем, Люциус Малфой не скрывал, что все еще может быть переиграно, чтобы Гринграсс не расслаблялся.       Так как Панси не знала, кто будет ее женихом, ее подарок ему был безликим и более данью вежливости; его выбирал отец, даже не мама. Потому Поттеру досталась довольно практичная портупея для волшебной палочки, к которой можно было приделать отдельно идущее крепление для флаконов с зельями, второй палочки и кошелька. Гарри поблагодарил ее, а сам подарил — ну, это точно Драко подсказал — духи. Вообще-то их Драко и покупал, когда Гарри сказал в ужасе, что понятия не имеет, что дарить, махнул рукой и сказал, что сам уже все сделал, а Гарри надо просто вернуть ему деньги, не забыв оплатить его услуги как посредника при покупке. Когда дело касалось его собственного сейфа, Драко был жаден, как глава Гринготтса.       За длинным столом давно не находилось столько людей одновременно. Люциус, как всегда, сидел во главе, справа от него — Нарцисса, рядом с ней Рабастан и Сириус с Уолденом. Слева — Драко, Гарри, Астория и невеста Рабастана. Панси оказалась напротив Уолли, и тот не дал ей заскучать, несмотря на то, что она ни слова не знала по-итальянски, чтобы поговорить со своей соседкой. Астория сжалась вся, на вопросы отвечала невпопад, а когда Малфой и Лестрейндж жарко заспорили на смеси французского с немецким, с каждой фразой повышая тон, а под конец Люциус еще и ладонью по столу ударил, она чуть не расплакалась. Не понимает, презрительно подумала Паркинсон и покосилась на итальянку рядом: эта еще и английский едва знает, но сидит с таким видом, словно ей просто глубоко неинтересно, почему орут друг на друга мужчины. Такой выдержке можно позавидовать. Панси с усмешкой поглядывала на Драко: интересно, доволен ли он, что связался с малолеткой. Конечно, разница в возрасте небольшая, но ей тринадцать! Боже, да ей бы в куклы еще играть. Драко совсем тихо говорил с Нарциссой, и Панси не понимала, как они слышат друг друга, когда Люциус и Рабастан уже буквально орут, потом поняла: они читают по губам, их уровень взаимопонимания скоро дойдет до того, что они станут общаться взглядами. Она посмотрела на Гарри: тот сидел за столом, уставившись в тарелку и явно не замечая разговоров кругом. После завтрака Панси подошла к нему, подумав, что с таким проще обсудить все сразу, чем надеяться понять самой. — Давай прогуляемся, — сказал Гарри, поймав ее до того, как она начала серьезный разговор. — Покажу тебе домик в лесу. Буду ждать тебя на лестнице, которая выходит из главного дома на внутреннюю территорию, — и даже показал, куда именно идти. У Панси осталось впечатление, что он считает ее дурой, но она замолчала зарождающуюся обиду. Ей все равно придется с ним жить. Лучше подружиться.       Когда она пришла, одевшись в зимнюю мантию, он уже ждал ее. Ей показалось, что в чем-то похожем ходили зимой ученики Дурмстранга: красно-коричневый камзол на косой застежке. Этот Гарри был гораздо взрослее, чем тот сосед по парте на древних рунах. Он подал ей руку, и она взяла его под локоть — так мог вести себя Драко, но не Поттер же! — Ты хотела поговорить со мной, — напомнил Гарри, когда они прошли через заснеженный большой двор мимо пустой конюшни и добрались до высокого деревянного ограждения, отделявшего жилую территорию от леса. Гарри открыл дверцу и пропустил Панси перед собой на мост через замерзший ручей, по которому струилась тонкая струйка. Мост, составленный из массивных бревен, был украшен резными перилами, более декоративными, чем функциональными, за ним шла широкая облагороженная тропинка. Деревья росли не слишком густо, потому они быстро добрались до домика, а точнее, беседки на дереве. Там уже лежали толстые пледы, на которых можно было сидеть. — Я хотела тебе сказать, что хочу дружить, — проговорила Панси, когда они забрались наверх, и Гарри поджег смятый лист бумаги, который завис в центре, создавая странный уют в холодной беседке. Руки у Поттера дрогнули, он внимательно посмотрел на Панси и уселся на клетчатый плед, скрестив ноги. Панси повторила его позу и улыбнулась уголками губ. — Мы станем мужем и женой, и мне… — Мы не должны говорить о помолвке, — перебил Гарри, и Панси поджала губы. Она ненавидела, когда ее прерывают. — Не перебивай меня, — резче, чем хотелось бы, сказала она. — Я знаю. Необязательно говорить, мы можем просто общаться. — Мы и так общаемся на рунах, — сказал Поттер, поймал скептический взгляд Панси и криво улыбнулся. — Хорошо, я понял, — он помолчал, потом проговорил. — Будешь моей девушкой? — Это так неожиданно, — решила поддержать тон беседы Панси. — Пожалуй, я соглашусь.       Гарри наклонился и поцеловал ее в щеку, вернулся в прежнюю позу. Панси в жизни не чувствовала большей неловкости, чем с ним. У нее было стойкое чувство, что ему не хочется разговаривать, но если бы ему было неприятно ее общество, он, наверное, нашел бы предлог, как Драко, который отвязался от Астории почти грубо, сославшись на то, что должен закончить финансовый год. Спасла Нарцисса, которая заняла девочку беседой, пригласив на свой этаж. Панси сглотнула, наблюдая за Поттером, потом села с ним рядом, прижавшись плечом. Мысль о том, что завтра уже она окажется дома, принесла ей неожиданное облегчение.       Она успокаивала себя мыслью, что у них есть целых полгода минимум в школе, за которые она сможет найти с ним общий язык, а если нет… вряд ли Поттер окажется домашним тираном, скорее, равнодушным, значит, сильно ограничивать ее жизнь он не будет. Артефактор — это престижная и прибыльная профессия, к тому же Поттер планирует заниматься медицинскими артефактами, он в любом случае будет всегда занят. Что ж, это гораздо лучше, чем если бы ей пришлось выйти за старика какого-нибудь или Крэбба или Гойла. Они, конечно, отличные парни, но ее передергивало от одной мысли, что кто-то из них рано или поздно окажется в ее постели. Поттер лучше даже внешне; и богаче, воспитание у него, как ни странно, имеется. Друзья его, конечно, портят все, особенно если он будет приглашать их домой, но пока он живет в Малфой-мэноре, их присутствие не грозит.       Сириус Блэк в жизни не присутствовал на более унылом мероприятии, чем помолвка в Малфой-мэноре. Даже на суде, где его осуждали на пожизненное за массовое убийство и службу Волдеморту, было больше веселья. Единственным, кто не сидел с похоронным видом, оставался Люциус, но к нему Сириус просто не мог подойти: рядом постоянно находилась Нарцисса, которую тот не отпускал от себя ни на шаг. Нарцисса избрала верную тактику, желая отомстить Сириусу: она не показывала никакого сожаления или печали, была особенно ласковой с Люциусом — но Блэк видел, как безжизненно застывает ее лицо, стоит Малфою только отвести взгляд. Он хотел в ночь на Рождество поговорить с ней, извиниться, сказать, это ради нее — так будет лучше, и пускай она не поймет; но ее комнаты были пусты. Люциус, чувствуя ее к себе отношение, с каким-то садистским удовольствием требовал ее присутствия рядом с собой постоянно. Нарцисса теперь находилась в его кабинете, когда он работал в нем, должна была спать в его постели, даже если он всю ночь просиживал над какой-нибудь книгой. Он знал, видел перемены в ней, но не выяснял причин, не пытался решить, даже просто спросить, что не так; вместо этого он велел ей вести себя как раньше, а когда она отказывалась, давил и принуждал. Не только Гарри чувствовал себя так, словно живет под водой; но если Гарри сумел справиться с депрессией, оставшись только в печали, и не без помощи Драко, то Нарциссе никто не подал руки. Сириус оставил, Люциус переменился до неузнаваемости, а сама она была беременна наследником рода Гриндевальд, и если у нее были надежды, что у него от Геллерта будет только имя, то теперь их не осталось. Люциус воспитает из него если не Темного лорда, то кого-то крайне к этому близкого.