Гарри Поттер и Хранитель магии

      Панси, переступив порог собственного дома, почему-то сначала его не узнала, словно в нем что-то неуловимо переменилось. Родители снова стали поздравлять ее с удачной помолвкой, говорили, как рады за нее — еще бы, не только вассал лорда Малфоя, но и сам Избранный! Кто бы мог подумать, что Люциус поймает в свои сети любимчика Дамблдора. Паркинсон со смехом сказал, что когда Темного лорда под руки с двух сторон брали Малфои, казалось, что не он Люциусу метку поставит, а они его в вассалы завербуют; куда уж Поттеру, он и сейчас еще мальчик. Но его сюзерен — Малфой, а крестный отец из Блэков, так что Панси и ее дети и даже внуки обеспечены до конца своих дней. А семейные амулеты — не такая уж и большая плата… Плата. Ну да, возьмите дочку для своего вассала за должность при сиятельном дворе, господин министр. Ах, ее стоимости не хватает, чтобы оплатить ваши услуги? Ну вот вам еще амулеты. Панси пролетела мимо родителей в свою комнату, рявкнув по дороге на хотевших присоединиться к поздравлениям братьев, чтоб убрались с дороги, и запечатала дверь парочкой заклятий помасштабнее, свалилась на кровать и с маху уткнулась головой в подушку, пытаясь выбить все мысли. Она ненавидела чувствовать себя дурой, которая что-то не понимает, но два дня в Малфой-мэноре уверили ее в том, что она не знает вообще ничего. Поттер — вассал Малфоев, ладно. Это, можно сказать, было практически на виду, и то, что она сама слепая — это ее проблемы. Но что стряслось в датском королевстве? Что такого произошло со всеми Малфоями, что все, кроме Люциуса, словно с трудом друг друга переносят? Рабастан с совершенно безумной ухмылкой, Сириус с взглядом, полным тоски, застывшее лицо Нарциссы, которая выглядит не более вменяемой, чем Рабастан, только что не буйная, Драко пьет столько, что пора бы к доктору, а еще демонстративно игнорирует Асторию, хотя всегда тепло относился к ловцу своей команды и вообще-то будущей жене — один Уолден в этом дурдоме более-менее нормальный. Поттер тоже хандрит, хотя никаких объективных причин Панси для этого не видела. Она знала себе цену, понимала, что, хоть и не первая красавица, но шарма и харизмы ей не отбавлять; она нравилась парням. Так что ему надо? Она-то думала, придется держать его на расстоянии, не позволять лишнего до свадьбы, а то мало ли какие там ритуалы предполагает кодекс рода Поттер, где написано о самоубийстве в случае гибели супруга; но Поттер словно вообще не видел ее, хотя, когда она к нему сама обращалась, был безукоризненно вежлив. Конечно, он все время рисует и почти не спит, может, в этом дело? Впрочем, только в школе представится шанс узнать лучше.       Представился раньше. Поттер через три дня заявился в дом Паркинсонов и, не входя, отправил свой патронус с приглашением прогуляться по Лондону. Панси уронила чашку и вскочила, бросив матери: «Задержите его!» — и стрелой понеслась к себе наверх. Из-за плохого ее настроения все это время вся семья по струнке ходила, даже отец старался не попадаться на глаза. Проклиная Поттера и его идиотскую манеру заявляться без предупреждения, Панси рванула из шкафа черное платье и мантию — так, он же сказал про Лондон, точно, пальто. Когда она спустилась, Гарри сидел с ее родителями за столом, где царило неловкое молчание, и не считал нужным что-либо объяснять.       Когда они вышли, Панси спросила, неужели он аппарировать собрался, проще было бы переместиться через камин, но Поттер ответил, что у него портал. Она ведь хотела посмотреть на картины, а они хранятся в доме у его крестного Сириуса.       Панси и не думала, что он исполнит обещанное так скоро, к тому же была уверена, что они висят в какой-нибудь галерее у него самого, в доме Поттеров. Портал перенес их в пустой проулок рядом с площадью Гриммо, а дальше Гарри довел ее до проявившегося особняка и гостеприимно открыл дверь. — Я живу у крестного часть времени, — сказал он. — Его пока нет, он в мэноре… да и если б был, он не строгий. — Я заметила, — хмыкнула Панси. — Кто бы мог подумать, что он объявится у лорда Люциуса после побега из Азкабана. Мой папа был уверен, что он отправился за границу. — У Блэков нет родственников за границей, — ответил Гарри, отмечая про себя, что Панси немного неправильно называет Малфоя-старшего «лорд Люциус». Обычно он слышал, что действующего главу рода называют «лорд» и по фамилии, его предшественника — «лорд» и имя, например, когда кто-то упоминал отца Люциуса, то всегда звучало «лорд Абрахас». Панси говорила «лорд Люциус» и «наследник Малфой». — Но у лорда Люциуса родственники есть, — возразила Паркинсон, сбрасывая пальто на домовика. — Французские Малфои, Малефлуа… Но все думали, что он у него прячется. К тому же столько обысков проводили.       Об обысках Гарри ничего не знал. Люциус не говорил о том, сколько раз переворачивали мэнор во время учебного семестра ни ему, ни Драко, но знал Паркинсон, которого тоже постоянно дергали, знал Нотт. Всех тех, кто был хоть как-то связан с Пожирателями, подозревали в содействии Сириусу, обвиненному по тому же делу. Люциусу, мужу его сестры, доставалось сильнее всех, хотя Фадж и это сделал поводом для шуток и самопиара, мол, даже дружба с ним никогда не встанет на пути у закона. Люциус запоминал каждую фразу, а на дебатах бил Фаджа его же цитатами, из-за чего Скиттер всю неделю дебатов пребывала в перманентном состоянии эйфории.       Дом на Гриммо был мрачным даже с точки зрения привыкшей к слизеринскому антуражу Панси. Он словно не был рад гостям, не принимал чужаков. Паркинсон зашла в одну из комнат, в ней не было никакой мебели, зато все стены были увешаны картинами. — Ты первый зритель в моей галерее, — заметил Поттер, проходя мимо нее внутрь и закрывая за собой дверь, оглянулся, словно сам впервые видел.       Он три дня разбирал заваленную комнатку в доме Сириуса, перетаскивая доспехи и оружие Основателей в другое место и потом развешивая картины по стенам. Сириус заглянул на полчаса, удивился, что, оказывается, нарисовано уже так много, хмыкнул над своим портретом и исчез снова. Гарри нравилось работать руками, почти не прибегая к магии: удавалось концентрироваться на собственных действиях и усилиях, к тому же его наполняла гордость от проделанной работы. Панси оглянулась на него и начала с ближайшей. — Это я летом нарисовал, — объяснил Гарри. Изображенный на картине Люциус спал на диване, откинув голову и укрывшись книгой, под рукой стакан: только рисуя, Гарри наконец заметил, сколько же он на самом деле пьет. Гарри практически не видел его дома без алкоголя, даже по утрам он начинал не с чая. Драко на прямой вопрос сказал, что отец не пил много лет, но после того, как перестал ходить, снова начал. — А он это видел? — спросила Панси. — Ну, я ведь жив, — пожал плечами Гарри. — Меня спасает только то, что он здесь почти никогда не появляется и «Мир исцеленный» не читает.       Панси прошла дальше: Нарцисса что-то говорит Драко, наклонившись к его плечу. Практически неотличимые, похожие, как близнецы, мать и сын смотрели в одну сторону одинаково скептически. Рабастан и Сириус — их Гарри практически никогда не рисовал отдельно друг от друга. — Это профессор Люпин? — удивилась Панси, указывая на следующий портрет. — Это друг детства Сириуса, — ответил Гарри, вставая рядом с ней. — И мой друг тоже. Довольно часто здесь бывает.       По мнению Панси, Люпин был одним из самых лучших преподавателей Защиты — не сравнить со Снейпом и Ли, конечно, но куда лучше прочих. Вот еще немного сведений в копилку знаний о том, кто такой Гарри Поттер и как его приручить: у него практически нет ровесников в окружении. Драко, Уизли эти двое и Грейнджер. Об особых отношениях Поттера и Ян Ли знал весь Хогвартс; Сириус и Рабастан, теперь еще и Люпин — все намного старше.       Панси отвела руку назад и столкнулась пальцами с ладонью Гарри, обхватила его запястье. Она не смотрела на него, словно полностью поглощенная картиной. Он не отдернулся, только вздохнул, но переплел с ней пальцы, словно сдаваясь.       Вдруг Панси подумала, что он никогда ни с кем не встречался. Ну да, с кем, с Грейнджер? Она вроде как с Крамом. Уизли мелкая, к тому же явно встречалась с кем-то с Рейвенкло. Надо бы у Драко спросить. А пока… она отступила на шаг назад, чтобы оказаться с ним рядом и было удобно положить голову ему на плечо. Гарри отпустил ее руку и приобнял за талию. Почему-то с ним никто не водился, кроме двух его вечных спутников, мелкой Уизли и Драко, хотя по сути должна быть очередь из желающих дружить с Избранным. Это не давало Панси покоя, было в этом что-то неправильное, нелогичное. — Гарри, я тебе нравлюсь? — прямо спросила Панси, заглянув ему в глаза. — Лорд Люциус сказал мне, что ты сам выбрал меня в невесты. — Нравишься, — спокойно ответил Поттер. — Я плохо тебя знаю, но мне кажется, мы поладим.       Это олимпийское спокойствие поставило Панси в тупик. Никто никогда не реагировал на нее столь равнодушно, это было непредвиденно и странно. Поттер был непонятный. Вроде как сам решил на ней жениться, но от его безразличия оторопь брала.       Гарри заставил себя встряхнуться и прийти в себя. Когда он в Тайной комнате говорил Драко, что его жене станет завидовать вся Британия, он не думал, что это случится так скоро, и не предполагал, что рядом с ним окажется живой человек со своими мыслями и стремлениями: ему тогда хотелось побольнее ударить в ответ. Драко доверил ему свою подругу после того, как он сказал, что позаботится о ней; и что теперь, он его подставляет? «Я должен быть счастливым, — подумал про себя Гарри. — Для себя и для него. Ведь у меня была прекрасная история с ним, и я обещал. Я должен». — Смотри, — сказал он, подводя Панси к широкому подоконнику, на котором лежало несколько листов. Он не планировал показывать ей, но теперь решил, что стоит. — Это пока только набросок, я сделал, пока здесь разбирался.       Панси присмотрелась к рисунку, на котором была изображена сама: отдельно лицо и вся она. Простое платье облепило фигуру, и Панси признала, что несмотря на невыразительность ее наряда, она в любом случае была лучше Дафны, и едва удержалась, чтобы не озвучить это вслух. Драко привык к тому, что слизеринки, несмотря на кажущуюся сплоченность, на самом деле друг друга терпеть не могут, а Гарри… ему еще рано. — Если я подарю тебе краски, это будет уместно? — спросила Панси, повернувшись к нему. — Если ты мне попозируешь, я сочту это подарком, — ответил Гарри.       Ему было страшно ее обнять по-настоящему. Малфой был крепче, его тело чувствовалось жестким, жилистым, и Гарри не боялся сделать больно неловким движением, к тому же Драко был ловким, как кот, и мгновенно подстраивался. Панси была другой. Слишком непривычной — красивой, как фарфоровая кукла, так казалось Гарри из-за бледного лица и ярко-красных, будто нарисованных губ; и мягкой. И, кажется, слабой. Гермиона, которую он обнимал, была худой, носила грубые рубашки и тяжелые ботинки; Джинни играла в квиддич и была сильной: их обеих Гарри вообще не воспринимал как женщин. Панси девушка, и Гарри боялся ее так, как не боялся Волдеморта.       На своих каблуках она была одного с ним роста, поэтому, когда она положила ему руки на плечи, она оказалась мгновенно так близко, что и лица не разглядеть. Сине-зеленые глаза смотрели внимательно, но не настороженно: Панси не знала его, но не боялась. Гарри, преодолев неловкость, наконец сцепил руки у нее за спиной.       Он трусливо решил представить на ее месте Драко, но не смог. С Малфоем они целовались так, как целуются мужчины, постоянно борясь за доминирование — между ними обязательно появлялся этот элемент соревнования: кто кого переиграет? Кто первый сдастся и попросит — Гарри не кусаться, или Драко лечь, потому что у него голова кружится? Которого с Панси не было. Он не возникал, и это отсутствие вечного конфликта и чувства вины, которое не изживалось в Гарри ничем — он раньше, как бы ему ни было хорошо, понимал, что Люциус, если узнает, не одобрит, и это мягко сказано — зародило в нем какое-то новое ощущение. С Панси было безопасно.       И, возможно, бесконечно.       Вера в то, что говорил Ремус о неизбежном финале любых отношений, о том, что человек рождается и умирает в одиночестве, вдруг поколебалась в Гарри. Когда человек рождается и умирает, с ним рядом находится женщина.       Он вдруг понял, что никогда не влюбится в мужчину. Не сможет. Все меркнут и бледнеют по сравнению с Драко, который вытащил его из скорлупы трусости — ведь он боялся, боялся Люциуса, боялся Грюма и не заступился, боялся потерять все то, что получал, рискнув пойти на что-то большее. Драко лишил его этого страха и, одарив поистине гриффиндорской смелостью, самовольно ушел с ведущей роли в его жизни, велев дальше разбираться самому. Теперь Гарри для него, ради него, из-за его просьбы, и даже не заметив этого, поставил перед фактом Люциуса, что женится на той, чье имя назвал. Теперь Гарри рисует то, что хочет, не боясь, что увидят и найдут. Он сам показывает свои картины. Драко вытащил его за шиворот из детского мирка, показав ему настоящую взрослую трагедию с разбитым сердцем и настоящим горем, и на прощание сунул ему в руки женщину, словно приказал: «Расти и будь уже мужчиной». Когда Драко сказал ему о том, что Гарри воспитал в нем терпение, Гарри не пришел еще тогда к выводу, что Люциус вырастил его самого как ребенка, а Драко — как взрослого, поставив его в такие рамки, что он не мог больше прятаться за детством.       Он ответил на ее поцелуй, открывая в себе заново чувственность. На Драко отметины появлялись от косого взгляда, не то что от прикосновений, потому он всегда старался быть осторожным, но сейчас та бережность, с которой он обнял Панси, была совершенно другой природы. Их поцелуй не стал причиной зарождения любви или даже влюбленности, но из-за него Гарри понял природу своих чувств как таковых, открыл в своем сердце новую, неизведанную границу. Он думал, что Драко занял собой все, а покинув, выжег его изнутри, оставив пустую оболочку. Теперь он понимал, что их история — лишь глава, возможно, основополагающая во всей его книге; но отнюдь не единственная. И теперь он знал, что делать и как себя вести дальше.       Гарри было легко с Панси. Его сердце было совершенно спокойно, потому все, что он делал, было продиктовано разумом. Он смотрел на нее неотрывно, когда она говорила, потому что так будет казаться, что она ему нравится, напоминал себе улыбаться и улыбался. Дарил ей цветок по утрам минимум раз в неделю, но в разные дни. Обязательно проводил с ней не менее получаса в день. Хорошо, что Панси не знала его и его характер, иначе его поведение показалось бы ей наигранным, но это ее незнание снова давало ему чувство свободы: она ничего конкретного от него не ждала, потому он стал для нее несколько флегматичным и довольно молчаливым, но тем не менее внимательным и доброжелательным парнем.       Гарри старался. Он принял решение, что теперь Панси будет на его личной правильной стороне, потому кропотливо искал в ней положительные черты и не менее старательно закрывал глаза на отрицательные, твердя себе, что это мелочи. В целом, он воспроизводил те мысли, которые раньше относил к Малфою, но на сей раз поменял местами причину и следствие: если прежде он видел красоту и особую прелесть во всем, что делал Драко, даже в том, как он отбирал одеяло, то теперь он заставлял себя отмечать: «То, что она сейчас делает — мило, то, как она выглядит, красиво, потому что…»       Панси чувствовала его к себе расположение и не мешала ему действовать самому; как прежде помогала на рунах, могла невзначай поправить галстук и похвалить или сделать комплимент. Она осторожно выясняла круг его интересов, не высказывалась по поводу друзей Гарри — ей надо было думать о будущей жизни, и школьная вражда и дружба не стоит хороших отношений с будущим супругом. Парой они были красивой: черноволосые и бледные, они были чем-то похожи. Гарри улыбался едва заметно, у него совершенно не было настроения с того самого разговора утром в Тайной комнате, Панси в принципе почти никогда не улыбалась после того, как мать сказала ей, что широкая улыбка ей не идет и делает ее лицо толстым и простецким. Гермиона, после того, как Гарри пригласил ее и Рона познакомиться с его девушкой, заметила это сходство сразу. Как и то, что с Панси Гарри был совсем другой.       Она никогда не забывала тот день, когда Гарри пришел и сказал ей и Рону, что расстался с тем парнем, в котором Гермиона по-прежнему подозревала Нотта. Рон предложил начистить ему физиономию, должен же быть плюс от отношений с парнем, с ним хоть подраться можно, Гермиона только хотела сказать, что на этом жизнь не кончается, и пусть неприятно, но Гарри отлично держится, как Гарри обнял себя руками и сполз на пол, задавливая в себе рыдания. Обняв его, Гермиона услышала: «Мы даже не поссорились. Причин нет. Просто теперь ему надо любить других», а больше Гарри ничего не говорил, просто молча дышал ей в плечо, зажмуривался, и от этого по щекам текли слезы, горячие-горячие. Рон неловко топтался рядом, потом тоже сел на пол и ждал, пока Гарри успокоится. — Не надо никого бить, Рон, — наконец он смог оторваться от Гермионы. — Мы хорошо расстались. Нельзя же заставить себя любить, правда?       Гермиона думала, до седьмого курса точно Гарри даже не задумается об отношениях, но после Рождества он снова их ошарашил известием о том, что встречается.       С девушкой.       Сначала Гермиона и Рон обрадовались, заметив, что он несколько повеселел и оживился, а потом это оказалась Панси Паркинсон.       Гарри решил, что хочет познакомить своих лучших друзей со своей девушкой, представить их друг другу официально, потому что у него «все серьезно», и объявил об этом. Гермиона сначала осторожно расспрашивала, точно ли он уверен, может быть, ему кажется, что все так здорово, по контрасту, ведь раньше он с девушками не встречался, но Гарри упорно твердил, что все обдумал и решил. «Мы тебя поддержим, — сказала Гермиона и толкнула Рона в бок. — И я хотела бы с ней познакомиться, очень, Гарри! Ты прямо на глазах пришел в себя» — не стоило этого говорить. Гарри сжал губы, что-то промямлил и скрылся. — А почему он не нашел себе другого парня? — спросил Рон, разматывая шарф и садясь на высокий стул. В пабе у мадам Розмерты, где они договорились встретиться, было совсем немного людей, но Гермиона выбрала столик в таком месте, чтобы их не было видно ни с улицы, ни с большинства мест в зале. — Сам метишь, что ли? — фыркнула Гермиона, ставя бутылки строго симметрично: она давно заметила, что Гарри, несмотря на некую неряшливость в одежде, болезненно относится к порядку на столе. На уроках его учебники лежали ровной стопкой по размеру, пенал всегда был закрыт, а если сосед проявлял небрежность и сваливал школьные принадлежности на стол как попало, он явно ощущал дискомфорт. — Все ясно, это было так… сильно, что он решил изменить вообще все, только бы не проходить больше через такое. — То есть, он теперь нормальный? — Рон! — Гермиона закатила глаза. — Что значит «нормальный»? Гарри — наш друг, и с кем он встречается, нас не касается. Это ничего не меняет! — Еще как меняет, — сказал Уизли. — Вообще-то мы к вам в спальни как думаешь, почему заходить не можем? А Гарри у нас спал. — Ты думаешь, он на тебя покусится? — захихикала Гермиона. — Уж прости, но судя по Теодору, ты совершенно не в его вкусе. Интересно, что у него за девушка. Я думаю, что это Чанг. — Это еще почему? — Потому что ему на четвертом курсе явно нравилась Ли, — утомленно объяснила Гермиона. — Чжоу похожа на нее. Нотт, как ты мог заметить, тоже не европеец, у Гарри определенно есть типаж. Немного… м-м… экзотический, иностранный. А еще Чанг стерва, что Гарри тоже привлекает. — То, что стерва?! — Ну, некоторые видят особую красоту и умиляются, слушая визг, считая это женственным поведением, — Гермиона скептически смерила Рона взглядом. — Кто-то принимает стервозность за личное мнение и силу характера. Кстати, это часто совпадает. Хотя странно, Нотт такой милый, что тогда не сходится. Может, у него разные предпочтения, когда дело касается парней и девушек? И ему нравятся доброжелательные и тихие парни — ты опять в пролете — и этакие «железные леди»? — Тогда у тебя есть шанс, — фыркнул Уизли, и тотчас получил тычок локтем в ребра.       Теперь же Гермиона сидела рядом с Роном напротив Гарри и Паркинсон и старалась не вспоминать о том, какими эпитетами награждала Панси за все время учебы. Они договорились встретиться около шести часов вечера, Гермиона и Рон пришли пораньше и взяли сливочное пиво и закуски, и Гермиона все время била Рона по рукам, чтобы не лез в деревянную миску с чарами подогрева раньше времени. Когда Гарри вошел, пропустив перед собой девушку в белой мантии, отороченной мехом — несмотря на середину марта, в этом году еще лежал снег, Гермиона подскочила и замахала рукой. Гарри заметил ее, махнул в ответ и подошел. Девушка расстегнула воротник, убрала мех от лица, сняла капюшон, и Гермиона с Роном, раскрыв рты, уставились на Панси Паркинсон, самую жуткую стерву Слизерина за всю историю Хогвартса, согласно их авторитетному мнению старост.