Гарри Поттер и Хранитель магии

      Невидимый человек схватил Драко за горло и чуть ли не приподнял над полом. Малфой извернулся и ударил его коленом в бок и одновременно толкнул обеими руками в грудь. Тот упал и уронил мантию-невидимку. — Поттер, мать т-твою, — Драко, держась за живот, с трудом устоял на ногах. — Совсем охренел? — он поморщился, пытаясь распрямиться.       Гарри прорычал в ответ что-то нечленораздельное, на что Малфой, тонко усмехнувшись, поинтересовался: — Так я не понял, что бесит тебя больше, что я трахаюсь с грязнокровкой? Что с кем-то, кто не ты? Или что это твоя подружка? — Даже смотреть в ее сторону не смей! — рявкнул Гарри, вскакивая на ноги. — Это еще почему? — Драко, скользя спиной по мозаике и стараясь не вдыхать, кажется, ребро сломано, наконец выпрямился. — Потому что если я сплю с ней, я мог бы продолжать спать с тобой? Мог бы. Но у тебя же такие прекрасные отношения с Панс, я не могу позволить себе рушить идиллию. Так как она тебе, нравится?       Гарри ударил руками в стену по обе стороны от его плеч и медленно приблизил свое лицо к его. Драко на миг стало жутко от его глаз. — Я не могу… Я не могу спать с ней. Потому что она не ты, — прошептал Гарри, и Драко даже присел под его взглядом. — Я полюблю ее, но не так, как тебя. Со временем. Я рад, что ты не чувствуешь того же, что и я. — Почему? — едва слышно ответил Малфой, только сейчас понимая, что вцепляется Гарри в ремень, и больно пальцам от напряжения. — Потому что я не хочу, чтоб тебе было так же больно, — Гарри вдруг не удержался и поцеловал его, совсем как раньше, и удивился тому, что отвык от такого ответа. Драко вжался в него так, словно если он прекратит этот поцелуй, он мгновенно умрет. С Панси не было такого отчаяния, какое Гарри чувствовал сейчас. «Я скучал по тебе, Поттер, — проговорил Драко, поглядев на него сияющими глазами, и вдруг ласково обнял его за шею и даже рассмеялся от радости. — Как я мог от тебя отказаться?»       Они сели рядом под гербами, тесно прижавшись друг к другу плечами, потом сплели ноги и взялись за руки. Драко зубами вытащил из полупустой пачки сигарету и проговорил заклинание, не выпуская ее; загорелся кончик. «Новое?» — спросил Гарри. «Ага, специально придумал, — отозвался Драко. — Надо бы в «Магию юных» написать, но тогда папа поймет, что я курю. А еще все родители по всему миру проклянут меня». «Что будем делать?» — вполголоса проговорил Гарри, вцепившись в Драко так, словно перед ними снова стоял Блэк с палочкой наперевес. Драко только молча сверкал глазами, выпуская дым в сторону; поблескивало золото на мозаике в гербе Лестрейнджей, и царила такая тишина, что даже дыхание казалось оглушительным.       Наконец Драко докурил и с видимым сожалением отлепился от Гарри и махнул палочкой, приманивая метлу. И тотчас же ахнул от боли. Гарри велел сесть обратно, выпрямиться, задрал на нем рубашку и залечил ребра: практически все, что делала в больничном крыле мадам Помфри, Гарри в теории уже умел, не хватало только опыта. Драко заправился, прошелся по гнезду василиска, даже подпрыгнул пару раз — ничего не болело, только губы саднили с непривычки: Грейнджер целуется так, как будто цветок к губам прижимаешь, даже если в этот момент она когтями спину полосует, как тигр. Как давно они не были в Тайной комнате! Гарри нагнулся к древку, вытянулся и пролетел весь скелет до самого черепа, свалился в нем, вскочил — и Драко повалил его снова, сверкая такой радостной улыбкой, какую Гарри не видел уже месяца три. — Что ты предлагаешь, Поттер? — спросил он, укладываясь на него полностью и скрещивая запястья у него под головой, чтобы Гарри смотрел только на него.       Гарри охнул и не сразу привык, он даже забыл, насколько он тяжелый при своей внешней эфемерности. Надо сказать ему, обозначить свою позицию. Гарри ласковым жестом убрал его волосы за ухо, еще раз его поцеловал. Теперь сам от него откажется; но что-то подсказывало, что Драко волевое решение придется по душе.       В конце концов, Гарри самому Люциусу возражал и ставил его перед фактом. — Я не буду изменять Панси даже с тобой, — сказал он, наслаждаясь ощущением гладких тяжелых волос под пальцами. — Вообще ни с кем. Ты выбрал ее для меня, и… и все. А ты можешь спать с кем угодно, но если ты хоть пальцем тронешь Гермиону или Джин… твой отец узнает об этом. — Очень смешно, Поттер, — Драко прищурился. — Моему отцу все равно, только бы скандалов не было. А Грейнджер и Уизли… конечно, издеваться он будет долго.       Это точно, Гарри и не сомневался. Люциус будет закатывать глаза, жаловаться портретам предков на разврат и падение нравов современной молодежи, потом вспомнит, что это еще ничего, ведь он слышал, что у Ардеттов строптивая девочка ради шутки вышла замуж за каменную статую, а теперь не может оформить развод, ибо для брака не обязательно нужно вербальное согласие сторон, а для развода ой как необходимо. И следующие лет пятьдесят за каждым собранием за столом в мужской компании Люциус будет напоминать Драко, что тот спал с грязнокровкой. Драко, сынок, я велю эльфам не появляться в твоей комнате, а то мало ли, твоя неразборчивость… — Девушка звезды мирового уровня? — переспросил Гарри, продолжая чесать Драко за ухом. — Или девочка из рода Прюэтт, которая может избавить любую семью от проклятий? Как думаешь, что скажет Люциус, если узнает, и как скоро ты сможешь сидеть за столом и спать на спине? — он вспомнил Панси и не удержался. — Мелкая Уизли — Прюэтт?! — вытаращился Драко. — Ее этим летом введут в семью, — ответил Гарри. — Опекунство перейдет к ее брату, все равно ведь, какая разница в возрасте. — Это ты ее надоумил, — спросил Малфой после недолгой паузы, и Гарри не понял, вопрос это был, или Драко озвучил свой вывод. — Нет. Сама такая умная, — отозвался Гарри. — Еще раз говорю тебе, Гермиона и Джинни не для тебя. Точнее, не для твоих игр. — Я тебя понял, — Драко скатился с него и лег рядом. — Но ты любишь меня, да? — Ты знаешь, — Гарри приподнялся и оперся плечами на кости василиска, положил руку Драко на грудь, чтобы ощущать ладонью его сердцебиение и голос. — Зачем тебе вообще это было нужно? Гермиона? — Я подумал, что тебе стало все равно, — признался Драко, сел и поморщился от боли. Ребра целые, но беспокоил бок. — То, что ты мне все внутренние органы перемешал, наглядно продемонстрировало ошибочность моих суждений. — Не будешь больше? — по-детски спросил Гарри.       Драко мотнул головой, искоса поглядывая на него. Пока не будет. Поттер все равно остался его, он даже с Панси только потому, что он так сказал; он больше не станет делать что-то ему назло, пока главное место все еще принадлежит ему. И будет принадлежать. Он еще раз поцеловал Гарри и отпустил, а когда они уже собрались выбираться из Тайной комнаты, наконец спросил, почему он не спит с Панс. «И я не верю, что она не предлагала!» — Не предлагала, — отозвался Гарри, приманивая метлу. — Удивительно тактичная девушка. В отношении меня. Гермиона с Роном, кажется, обзавелись новым боггартом.       У них наладились отношения. Драко, подтвердив наличие своей власти и особого положения, удовлетворился тем, что Панси будет на второй роли после него самого, и бешеная ревность отпустила его. По Гермионе он вроде как даже не скучал, мгновенно переключившись на… Дафну Гринграсс, все равно они похожи внешне настолько, что возникают вопросы к происхождению Грейнджер. Старшей из сестер Гринграсс не нужны были скандалы, к тому же Панси подстраховала Драко, сказав ему, что если Дафна вздумает шантажировать, пусть скажет только одну фамилию — Уоррингтон, и она мгновенно отстанет. Что за история стояла за этими словами, Драко не спрашивал, хотя и догадывался. С Дафной нельзя было поговорить, она бесила его даже одним звуком своего голоса, манерностью и попытками принять позу покрасивее — не то что Грейнджер, которая не только озвучивала, что, как, куда и сколько, но и сама могла удивить внезапной сменой настроения, никогда не думала о том, как выглядит, и это желание чистого удовольствия от процесса что в сексе, что в спорах, Драко привлекало. Дафна была умелой, но скучной, и Драко с ужасом представлял, какой окажется Астория. У него даже мелькнула мысль как-то подружить ее с Грейнджер, потому что неопытность и стыдливость хороши, когда это игра. Поттер, уж на что боялся до полусмерти, тем не менее бревном в постели не был, да что уж, Драко сам был с ним бревном, потому что вообще не мог разобраться от остроты ощущений, что чувствует и на чем стоит сосредоточиться.       Рабастан Лестрейндж тем временем проникался идеей официально адекватной жизни, наполненной такими аспектами как работа, вторая работа, светская жизнь и семейные отношения. Его супруга, усердно учившая английский, практически все время проводила в Малфой-мэноре, став наперсницей Нарциссе Малфой; у той никого не осталось. В доме Рабастана она появлялась только на ночь, что обоих устраивало. Рабастан забывал о ее существовании, занимаясь целыми днями привычными для себя делами: поначалу это были тренировки, чтение, пара семейных ритуалов в неделю, отчего казалось, что дом сыто ворчит и поскрипывает, словно потирает друг о друга ступени, панели и ставни, как старики потирают в тепле ладони, охота, иногда — вылазки к Люциусу в Министерство, чтобы поговорить и посоветоваться (Малфою всегда был нужен слушатель, ему в чужом присутствии лучше думалось, мозг воспринимал собеседника как конкурента автоматически) или сопроводить его куда-то. Но потом Малфой понял, что Рабастан ему нужен, причем нужен на ежедневной основе, что проще оформить его деятельность как обычную должность младшего консультанта и экспертного советника, что бы это ни значило. Появление британского министра магии на международных встречах в компании красноволосого боевика в традиционной одежде сразу задавало тон всей беседе. Люциус позиционировал себя как континентал и консерватор, и наличие Рабастана подтверждало это лучше высокопарных слов. Вслед за Рабастаном, проведшим пару открытых тренировок в аврорате и доказавшим там преимущества камзола и доспехов перед форменной мантией, стали вспоминать о старых обычаях рядовые сотрудники Министерства. Вот уже и не встретить никого в пиджаке и джинсах, маги, наглядевшись на теперешнюю верхушку, стали отращивать волосы. Мода на винтаж стала подкрепляться слухами о том, что соблюдение традиций и обычаев — неплохое подспорье в построении карьеры, да и о чем говорить с тем же Ноттом, если окажешься с ним в одном лифте? Сказать «добрый день» и спросить о погоде? Ну мы же не маглы. Спросите, как он готовится к Наврузу, и вероятно, мистер Нотт запомнит вас и, когда ему что-то понадобится в вашем департаменте, обратится именно к знакомому.       Молодежь начала читать кодексы. Первым взвыл правовой департамент: кодекс кому попало не откроешь, семейные адвокаты есть далеко не у всех, сами малолетние и великовозрастные идиоты, решившие заключить какие-то договоры по кодексам, объяснить ничего не могут. Вскоре зароптали и в Мунго: семейные проклятия темных веков снова возникли в повседневной рутине Британии, Сметвик с ног сбился, требуя увеличение штата отдела по проклятиям, порой уже самому Люциусу приходилось появляться в Мунго и снимать порчу с идиотов. Происходящие в обществе изменения, которые усиленно провоцировал Люциус, внезапно срочно потребовали корректирования законодательства. За проект взялись лорд Эйвери и его сын, но они все равно не успевали; как грибы после дождя росли конторы, где разбиравшиеся в праве маги, чаще всего вольготно почувствовавшие себя иностранцы, за бешеные суммы готовы были помочь уйти от пока еще не адекватного текущей ситуации закона. Рабастан радостно предлагал ввести смертную казнь за тупость, чтоб не размножались.       Поляки, побывавшие в Азкабане с проверкой, поинтересовались у Люциуса, в курсе ли он вообще, что такое пенитенциарная система, и знает ли он, в каких условиях сидит в Европе его небезызвестный родственник. Русские, с которыми поляки ходили парами, весело предложили переселить Гриндевальда в Азкабан, чтобы стимулировать реформы магической Британии личной мотивацией. Люциус волевым решением отправил Рабастана на два дня в неделю работать в Мунго, Уолдена засадил за дела тюремные, чтобы и у Руди с Беллс все было хорошо, и славяне перестали зубоскалить, и Визенгамот не послал министра к черту, когда он потребует от них одобрения нового порядка. Оба Эйвери переписывали законы, спешно принятые в период магической войны, а Люциус смотрел на расклады голосов и понимал, что для полной уверенности ему не хватает всего трех жалких лордов. Рабастан вассал, Поттер вассал и несовершеннолетний, Блэк ограниченно дееспособен, и пока что его членство в Визенгамоте под вопросом, Забини не лорды и не имеют места. Все остальные его люди или в Азкабане, или уже и так в его лагере. И когда казалось, что уже все, сейчас он просто сломается и не вынесет, появился Отдел Тайн.       Люциус порой спрашивал себя, задавался ли хоть один колдун Британии вопросом, что такое Отдел Тайн? Конечно, и дети скажут: там работают Невыразимые, они исследуют. Но на деле все не так, исследует академия. Научные работы пишут мастера и их ученики. Невыразимые, как раньше казалось Малфою, собирают сувениры и бесполезно жрут бюджет. Люциус знал только одного Невыразимого, это был Август Руквуд, и если он и рад был чьему-то заключению в Азкабан, то его. Именно рядом с Августом просидел двенадцать лет Рабастан Лестрейндж, и Люциус подозревал, что свихнулся тот из-за соседства вовсе не дементоров, но Августа Руквуда.       Отдел Тайн в лице трех Невыразимых, черт которых Люциус так и не смог запомнить, чтобы потом узнать при встрече, пришел за увеличением финансирования, что в условиях реформ казалось форменным издевательством, о чем Люциус им прямо и заявил. Невыразимые не расстроились и сообщили, что понимают. Но возможно, Отдел Тайн может оказать помощь — за небольшую плату, символический жест. За Августа Руквуда.       Люциус отложил все свои дела, взялся за Отдел Тайн и понял, что вообще не понимает, с чем имеет дело. Отдел Тайн был или государством в государстве, или спецслужбой, или преступным синдикатом. Август Руквуд был единственным Невыразимым за всю историю существования Отдела Тайн, который не просто в Азкабан попал, а вообще куда-то попал. Невыразимые не лежали в Мунго, не присутствовали в Визенгамоте, кроме как в статусе наблюдателей. Они просто были. Но отчего-то, когда Люциус сказал на встрече с иностранными коллегами «Отдел Тайн», некоторые побледнели. Августа отдавать нельзя, он козырь, это Люциус понял сразу; как и то, что если не можешь остановить безумие, надо его возглавить. И он предложил Невыразимым Рабастана.       Рабастан и принес Люциусу сведения о том, что такое Отдел тайн, и что дела у него сейчас идут не лучшим образом. Это можно было сравнить с могущественным многочисленным кланом мафии или особой гильдией. Отдел Тайн решал проблемы тех, кто к ним обращался, но последние двадцать лет кадры бежали с неадекватной родины, былое величие таяло вместе с умирающими от старости и других менее дешевых причин Невыразимыми. Люциус дал понять Невыразимым, что готов к переговорам. Пока что у него был только Август, но, вероятно, ему удастся заинтересовать Отдел Тайн в сотрудничестве, дав им представительство в Визенгамоте с правом голосовать. Отдел Тайн, понимая, что открыть свою деятельность и не отправиться в Азкабан полным составом они могут только бывшему Пожирателю, стремился легализоваться. Переговорщиком выступал опять же Рабастан.       Как ни странно, работа отвлекала Лестрейнджа от собственного безумия. Он не был ответственен за самого себя и исполнял то, что велел Люциус. Природная хитрость и изворотливость, усиленные болезнью, делали его изощренным противником даже для искушенных Невыразимых. Тем хуже становилась ситуация, когда он возвращался домой и был вынужден делать что-то сам, без приказов. Наличие жены раздражало его, рядом с ней он чувствовал свою эмоциональную неполноценность и душевный недуг, чего никогда не было рядом с Люциусом и Невыразимыми. Спать с ней ему нравилось: она не сопротивлялась и не выражала эмоций, у него не оставалось чувства близости, и это его устраивало.       Как ни странно, итальянка, родственница той самой Забини, которая становилась для Нарциссы причиной для беспокойства, понимала леди Малфой лучше прочих. Нарцисса, конечно же, не открывала ей своих чувств, но та и сама понимала, что происходит между ней и ее мужем. Мадам Забини, когда только начались разговоры о возможном браке Рабастана, объяснила дальней родственнице, что Малфои — не только британские аристократы, но и родственники того самого Гриндевальда, потому характер у лорда соответствующий. — Не вставай никогда между Малфоем и Лестрейнджем, — посоветовала мадам, поглядывая на нее сквозь вуаль. — У этих семей своя история, там нет места… никому третьему. К Нарциссе Малфой относись с почтением и любовью: много кто желал бы оказаться на ее месте, но вряд ли кто-то вынес бы. — Кто он? — спросила она; тогда она еще не видела ни Малфоев, ни Лестрейнджа, ни даже его портрета. — Люциус? Люциус желает стать хранителем магии, — мадам мечтательно затянулась. — Спасение родов, сохранение завесы. — Почему вы помогаете ему? — Помогаю? — мелодично рассмеялась мадам. — Я расплачиваюсь, милая.       Люциус Малфой несколько раз становился свидетелем гибели ее супругов и во всех убийствах принимал опосредованное участие, хотя и не признавал этого даже перед самим собой. Мадам Забини прекрасно знала о том, что Малфоям благоволит вода. Сильнейший яд растворялся в двух бокалах, которые прекрасная итальянка подносила супругу и своему гостю; зная о том, из какой семьи происходит мадам, супруги применяли хитрость, меняли бокалы. Люциус однажды, насмешливо фыркнув, отпил из обоих. «И какова на вкус смерть, милый? — Забини садилась на подлокотник кресла Люциуса и смотрела, как стекленеют глаза очередного из ее мужей. — Чуть слаще? Или отдает горечью?» — Попробуешь? — Люциус дернул ее к себе и улыбнулся, коснувшись своим носом ее; между губами не осталось и сантиметра. — Я не благословлена владыкой морей, — отозвалась итальянка, дыша теплом его дыхания. Поцеловать его она не решилась.       Забини была единственной, кто точно знал о Рудольфусе, а не ловил случайные слухи и сплетни: она одно время спала с Рудольфусом, и когда тот случайно назвал ее Люциусом в постели, не закатила скандал, а незаметно отстригла Малфою прядь волос и купила ингредиенты для оборотного зелья. С Рудольфусом они остались добрыми друзьями, а Люциус много лет не знал, кто посвящен в его тайну. Когда все же выяснил, мадам отнеслась так легко, что и он не стал волноваться. Все же совместные убийства сплачивают сильнее, а шантажировать тем, что один из ее любовников просил принять его облик, бесперспективно и характеризует больше Забини, чем его самого. В конце концов, мало ли кто был в него влюблен.       Когда Малфой стал министром, мадам Забини, беспрепятственно и безнадзорно выезжавшая за границу, стала той, кто передавал тайную корреспонденцию в Нурменгард: Геллерту следовало знать о том, что сказано в пророчестве.       Итак, об особых отношениях Люциуса и мадам будущая леди Лестрейндж знала, но не пыталась даже выяснить, были ли они любовниками, или просто Люциус сделал исключение и завязал-таки дружбу с кем-то. С другой стороны, мадам сказала, она расплачивается… Поначалу она считала, что Нарцисса и ее печаль связаны именно с тенью итальянки над семейной жизнью Малфоев, но быстро поняла, что дело вовсе не в этом: за фасадом идеальной жизни скрывалась трагедия внезапно зациклившегося на пророчестве Люциуса и Нарциссы, которая точно не ожидала от мужа такого безразличия к собственным переживаниям. Когда погиб Габриэль, он был самым внимательным и чутким мужчиной — и теперь Нарцисса винила себя сама, что не оценила его тогда, променяв на Сириуса, а теперь и сам Сириус отвернулся, не оценив ее, и Люциус словно отомстил за прошлое предательство, ударив по самому больному. «Они ведь все равно не родились, — сказал он ей равнодушно. — Считай, что их просто не было». Сириус, как выяснилось, любил ее абстрактно, когда не имел дела с реальным человеком и его внутренними демонами; возникла опасность, что Люциус, возжелав исполнения пророчества, возьмет себе другую жену, дав Нарциссе развод, и он мгновенно самоустранился, чтобы ни в коем случае не оказаться ответственным. Именно так она видела ситуацию.       Нарцисса никогда не жила своей жизнью. С детства ее готовили быть женой и леди, после помолвки она стала жить как будущая хозяйка Малфой-мэнора, в гостях в собственном доме; она не могла уйти в никуда. И не осталось никого, кто поддержал бы ее. Отдушиной стала молчаливая итальянка в похожей ситуации: брак с Рабастаном для нее — единственная возможность пережить двадцатипятилетний рубеж. Никто не сунется к жене боевика, признанного ограниченно вменяемым, но она даже отойти от него не сможет. Она не любила Рабастана, он ей даже не нравился; совершенно чужой человек, с которым она вынуждена делить ложе. Когда она сказала ему в первую брачную ночь, что у нее никого не было, он просто пожал плечами и ответил: «Сейчас будет». С тем, что он забывает о ее существовании, она смирилась. Рабастан мог, внезапно встретив ее в галерее, вдруг повести себя почти как нормальный, задать ей несколько вопросов о том, как прошел день, поцеловать, обнять… и через несколько минут повторить все слово в слово, с тем же интересом выслушивая ответ. Она научилась воспринимать его отстраненно. В чем-то ей было проще, потому что Нарцисса действительно любила Люциуса Малфоя. Когда она снова забеременела, и привычный срок потери прошел, Нарцисса стала медленно угасать, хотя должна была бы обрадоваться. Итальянка не понимала, в чем суть, пока однажды Нарцисса не призналась, и лицо ее было мокрым от слез, которые так и лились по щекам: — В Отделе Тайн пророчество расшифровали как то, что этот ребенок соберет все Дары смерти. Он — Гриндевальд. Как думаешь, сколько он проживет после того, как станет Повелителем смерти? День? Два? А если дольше, то… все то, что сделал Геллерт, он сделал с одной лишь старшей палочкой. Я — мать того, кто станет убийцей и уничтожит мир, меня проклянет целый мир; и я не хочу.       Из-под руки у нее показался небольшой флакон с изображением святого Николая, и будущая леди Лестрейндж в ужасе прижала руку к губам. Нарцисса усмехнулась. — Не бойся, милая, — голос ее прозвучал холодно. — Наследник рода Гриндевальд очень хочет родиться. Но он также Малфой по крови, потому вода ему не причинит вреда. Даже если эта вода неаполитанская, — она небрежно уронила флакон на пол, крышка отлетела, и капли страшнейшего яда Аква Тофана бисером рассыпались по гладким каменным плитам. — Как и мне, пока он… — она с ненавистью посмотрела на свой еще небольшой живот, который легко скрывали даже обычные платья.       Сказать Люциусу итальянка побоялась, но зато написала мадам Забини, и уже на следующий день в мэноре раздался громкий стук каблуков, запахло лилиями. — Цисси, милая, как прекрасна женщина, готовящаяся стать матерью, — итальянка коснулась мягкими губами щеки Нарциссы и, не выпустив ее руки, села рядом. — Тебе не скучно здесь? Дети далеко, моя милая племянница никак не выучит пристойно язык… немедленно поговори с Люцием, тебе надо хотя бы неделю провести у меня. Блейза нет, он в школе, и если ты хочешь, останется на пасхальные каникулы. — А Гилберт? — робко спросила Нарцисса, которая перед Забини вела себя как кролик перед удавом: ведь она теперь рядом с Люциусом, ее он не стесняется, позволяя видеть свою слабость, с ней проводит время. Нарцисса в детстве была гостьей в своем доме, теперь и мэнор стал словно временным пристанищем. — Гильермо, — поправила мадам. — Я найду ему дела на континенте.       Нарцисса отбыла в тот же день, а ночью мадам Забини явилась в мэнор в брюках, облепивших ее бедра, обтягивающей блузке, подняла Люциуса из постели и перевернула весь этаж Нарциссы, забрав все, что могло бы послужить ядом или орудием убийства. Люциус ждал ее в коридоре, не переодевшись из шелковой пижамы. — И что значит этот обыск? — мрачно спросил он. — Что жену надо любить не только в постели, — отозвалась мадам, с удовлетворением отмечая, что взгляд Малфоя скользнул по ее груди, задержавшись на запавшей в ложбинку цепочке. — Сам ее разбаловал своим вниманием. — Я министр! — возмутился Люциус, поднимая глаза на ее лицо. — Да, у меня нет времени теперь. Что ты там за зелья у нее нашла? — Ничего особенного, — подумав, солгала та и наклонилась к самому лицу Малфоя. — Никогда не недооценивай женщину, Люций, особенно когда на ней завязан успех твоих планов. Я постараюсь выяснить, что печалит твою принцессу.       «Раз она пьет Аква Тофана», — закончила она про себя. Она предполагала, что Нарцисса могла не думать, что ребенок, на которого не действуют такие яды, может распространить свою защиту и на мать. Сам факт, что та пыталась покончить с собой, говорит гораздо больше, чем успешность или провал ее попытки.       Расколоть глупенькую, как ей всегда казалось, Нарциссу оказалось гораздо сложнее, чем она предполагала, Нарцисса десять дней не поддавалась на провокационные разговоры, а сдавать своего шпиона в доме Малфоев Забини не планировала. Нарцисса жаловалась на скуку, погоду, отсутствие Драко рядом — стандартный набор, смысл которого заключался в следующем: «Я тебе не скажу». Но тут на помощь Мэринелле пришла родственница, сказавшая не о пророчестве, но о том, что Нарцисса боится, что ее ребенок повторит судьбу Геллерта Гриндевальда и станет самым ненавистным человеком в мире. Мадам Забини словно случайно завела разговор о том, что недавно была у Геллерта, и что Люциус так любит детей, что в жизни не вырастит из своего ребенка ничего подобного, но Нарцисса услышала то, что хотела слышать. — Ты была у Геллерта? — она чуть приподняла брови и оперлась на локоть, посмотрела на нее задумчиво. — Да, наверное, так будет лучше. — Что лучше? — не поняла итальянка. — Забирай его, — поджав брезгливо губы, открыто сказала Нарцисса. — Люциуса. Я знать его не хочу. Этот ребенок со священной кровью… вырасти его ты, стань ему матерью, чтобы он не имел ко мне никакого отношения.       Мадам как стояла, так села. Нарцисса, сочтя это доказательством связи Люциуса с Забини, вдруг почувствовала необъяснимое облегчение. Это чувство осталось с ней, потому что через мгновение ей в лицо смотрела палочка, а итальянка прошептала: «Обливиэйт. Империо!»       Слушая благодарности Люциуса, она усмехалась: ну конечно, отдохнув у нее в доме, Нарцисса стала такой спокойной, веселой, просто не узнать. Сам Малфой, прислушавшись к совету, решил, что раз время — деньги, то и его внимание можно компенсировать: из пирамиды в Гринготтсе достали старинные украшения, которые разложили в одной из сокровищниц мэнора, и Люциус, как султан перед любимой наложницей, распахнул ей двери в пещеру Алладина. Нарцисса радостно соглашалась на все, как прежде, но что-то мешало Люциусу полностью наслаждаться вернувшимся в дом миром; какое-то странное чувство неправильности все время сверлило на глубине сознания, но Малфой сознательно не пытался разузнать, в чем же состоит причина его беспокойства. Все нормально, почему все наладилось — все равно, главное, что Нарцисса сладко целует его в губы и укладывается снова в его постели, хотя раньше чуть что старалась уйти в свою комнату, говоря, что так ей удобнее. Если бы Люциус захотел увидеть, он бы понял все через секунду, но он не хотел ничего знать, и шли дни. Немного смущало только то, что когда его нет, Нарцисса тихо сидит на одном месте и ничего не делает, просто смотрит в одну точку. «У Империуса есть неприятные побочные эффекты, — наконец Мэринелле надоело слушать ленивые предположения Люциуса. — Я велела ей делать все, что ты захочешь. Видимо, уходя, ты не говорил ей садиться за книги или вышивку». Люциус вытаращился на нее, умолкнув на середине слова. «Ты наложила на нее Империус?!» — он рявкнул так, что звоном отдались окна. Этим криком он постарался заглушить собственный внутренний голос: ты и сам знал, Люциус, просто не хотел себе признаться. Империус — это ведь так удобно. — Ты моих мужей вообще убивать помогал, — небрежно махнула рукой мадам Забини. — Пусть ненавидит меня, а не тебя, просто сними заклятие во время родов так, чтобы у нее оставались воспоминания. Империо накладывал не ты, ты был просто хорошим мужем все это время, к тому же вытащил ее из дурмана. Нарцисса — девочка благодарная и разумная, а у тебя много времени, чтобы стать снова образцовым супругом. — Да что я не так сделал?! — С ума сошел со своим Геллертом и пророчеством, — отозвалась Забини, с улыбкой глядя на него. — Она тебя еще его именем в постели не называла? Странно. Я нашла у нее яд, — уже холодно продолжила Мэринелла; она решила не добивать Люциуса тем, что она использовала его, пытаясь покончить с собой. — Для нее самой? Для ребенка? Для тебя, может быть?       Люциус снял заклятие через два дня: теперь он знал наверняка, и у него не было сил смотреть в пустые глаза Нарциссы и видеть ее счастливую улыбку. Являясь менталистом, он легко сделал так, что действие Империуса стало казаться Нарциссе следствием смены настроения из-за беременности. Взгляд Нарциссы стал осмысленным, на миг испуганным, но она тотчас закрыла глаза и прикусила губу — Люциус подстраховался и освободил ее в постели, а когда она запрокинула голову, выгибаясь от оргазма от движения его пальцев, обнял так нежно, словно это была их первая ночь. Он зашептал ей, как любит, как благодарен ей за то, на что она ради него пошла, и тем самым заставил ее поверить на время, что все еще может вернуться на круги своя. Нарцисса никогда прежде не испытывала на себе действия Империуса, но чувство глубочайшей неправильности происходящего осталось. Она думала, что Забини по указанию Люциуса поила ее какими-то зельями, которые спасают от угасания, так маги называли депрессию, которая проявлялась в том числе снижением магического потенциала. У нее несколько недель выпали из памяти, она помнила только то, как обнимала Люциуса, как лежала с ним в постели, чувствуя, как он гладит ее бок ладонью; воспоминания были наполнены нежностью с ее стороны, и это казалось ей ужасным — она не чувствовала этого, не могла чувствовать, она боится его, Гриндевальда, не хочет ощущать его прикосновений, даже видеть его не желает. Но воспоминания… Она жадно тянула его к себе, восторженно слушая его сбивающееся дыхание, ловила его ладонь и прижимала к своему лицу, скользя губами по запястью — их особый жест, обнимала себя его руками, шептала ему, что хочет почувствовать его в себе, перебирала его волосы, пропуская между пальцами завивающиеся пряди. Люциус снова запустил щетину, сразу становясь на вид старше, борода казалась седой, и его было не отличить от Геллерта, а она продолжала улыбаться ему и, что самое страшное, она ведь тогда не играла…       Люциуса хватило на неделю. После снятия Империуса Нарцисса ничего не сказала ему, слишком боялась, и он решил, что все сработало, как ни странно, план Забини сработал, значит, все наладилось, и он мгновенно перестал прилагать усилия. Но у Нарциссы не было больше никого, кто мог бы помочь ей, к кому она могла бы обратиться: жена Рабастана явно на стороне Забини, которая что-то сделала с ней, Сириус дал понять, что больше не заинтересован в отношениях с ней. Ядов у Нарциссы больше не было, да она и не была уверена, что те бы на нее подействовали — или спас ребенок, или мать на самом деле родила ее от Абрахаса. Нарциссе было все равно.       Она так радовалась и гордилась тем, что породнится с великим родом, могущественной семьей, окутанной вечной завесой тайн и слухов. Люциус всегда казался ей неземным существом, а все сплетни о нем и его отце — завистью недоброжелателей. Они — люди нового поколения, которые не пойдут на инцест, у них будет любовь, такая, о которой пишут песни. Люциус на пятом курсе словно впервые увидел ее на вокзале Кингс-Кросс, умолк на полуслове — он стоял со своим отцом и Лестрейнджами — и, не сводя с нее глаз, громко произнес, что в его планах породниться с семьей Блэк. Это было против всех правил, и вроде как они с Андромедой не знали, кого выберет Люциус, но она-то помнила его взгляд, прямой, решительный. В доме стал появляться Абрахас, вел с отцом долгие беседы вроде как ни о чем — он был дружен с Орионом, но никак не с Сигнусом. Орион появлялся ночами, уговаривал, уверял, что поведение Люциуса — возраст и ветер в голове, женится, остепенится. На свадьбе Нарцисса была, пожалуй, самой счастливой из невест. Люциус при взгляде на нее неизменно улыбался, хотя явно пытался сдержать веселье, но просто не мог — так она была рада, что заражала всех вокруг своим настроением. Абрахас пригласил ее на танец и, проходя через весь огромный зал скользящим шагом, негромко говорил ей, что теперь рад назвать ее своей дочерью, и он желал ей счастья с Люциусом. Пусть будет счастье, благословенная дочь семьи Малфой, пусть будут дети!       А потом удар за ударом. Страшные наклонности Люциуса, тут ладно, она его приручила, но именно это стало первым, что заставило сказочный хрустальный шар с перламутровым снегом над сахарным дворцом угрожающе треснуть. Смерть Габриэля; жуткое фото в «Ежедневном Пророке» — Люциус стоит посреди разгромленной больницы, двух этажей просто нет, но у Малфоев такие деньги, что и жертв вроде как нет… Нарциссе страшно, и она совершает то, что всегда молчаливо осуждала: измена, да еще и с кем — Сириус даже в постели называет ее сестренкой, а Люциус потом лежит рядом с ней на узкой и жесткой постели в маленьком домике, стоящем у самого обрыва, и под вой ветра шепчет что-то о своей любви, пока она умирает от стыда и клянется, что никогда не совершит больше ошибки. Ничего не было, это сделала Нарцисса Блэк, которой больше не существует. Абрахас умер от тяжелой и уродливой болезни, Нарцисса, глядя на него в гробу, лицо мертвеца под чарами, чтобы не было видно следов язв, вдруг понимает, что даже сильнее похожа на него молодого, чем на Блэков. Конечно, их черты в ней тоже есть, и рядом с Сириусом или Беллатрикс кажется, будто она одно лицо с ними, как и сейчас с Драко, пока он не начал стремительно расти и худеть, но еще несколько месяцев после похорон, глядя в зеркало, Нарцисса видит в отражении сухое лицо Абрахаса. Видела ли так же мать, когда смотрела на нее? А отец? Они с Абрахасом оказались рядом, когда он уже изменился с возрастом, возможно, лет через пятьдесят она будет выглядеть, как его сестра-близнец.       Ничего они с Люциусом не изменили, ничего не исправили. Повторили все грехи своих предков и усугубили собственными. Люциус Гриндевальд, и это все равно, что повесить себе на грудь мишень, а она… она пыталась убить своего ребенка. Так горько плакала над теми, кто умер, а этого, который сумел выжить в ее сопротивляющемся теле, пыталась убить. Он родится, и если он ее возненавидит, то будет совершенно прав. «Прости меня, — Нарцисса кладет ладони на живот и не решается опустить взгляд. — Не надо мне мстить». Она не ощущает раскаяния, только страх. Ее жизнь теперь состоит только из страха, и Нарцисса придумывает себе новую сказку, чтобы верить в нее: Абелард родится, и вернется Люциус. Будет таким, как прежде: несдержанным, вспыльчивым, язвительным — но своим. Только может ли она надеяться на это? Абелард словно чувствовал ее отношение и сворачивался, словно старался стать более незаметным, давая о себе знать только тогда, когда Люциус был рядом. Люциус хочет его рождения и ждет, он не даст его в обиду.       Мэринелле не нужен Гриндевальд, конечно, умная женщина, и Нарцисса остается с ним один на один. Точнее, с ними двумя.