Гарри Поттер и Хранитель магии

— Что читаешь? — спросил Гарри, спустившись в Тайную комнату. Драко в скелете поправил учебник по экономике под головой. — Если думаешь, что знания и так передаются, ты ошибаешься. — Я читаю литературу из Гринготтса, — отозвался Драко, подняв и продемонстрировав ему старинный свиток. — О Дарах смерти. Ты знал, что по одной из легенд воскрешающий камень может пропасть, если окажется в руках того, кто не достоин владеть им? — Не знал, — Гарри прошелся по галерее, зажигая свет ярче. — Зачем пришел? — спросил Драко, сворачивая свиток и убирая его в тубус. — Разве ты не должен сидеть в башне и утирать сопли своему дружку, которого наконец-то бросила мисс Браун, включив в конце концов мозги? — Панси сдала? — хмыкнул Гарри. — Напиши отцу, что меня хочет видеть Дамблдор. — С чего бы это? — Драко сел и размял затекшие плечи. — Что ты натворил? — В том-то и дело, что ничего. — Тогда не ходи, — пожал плечами Драко и поморщился от боли. — Сам отцу напиши, блокнот на столе, — он перевернулся на живот и укрылся пледом. Гарри приманил блокнот из их импровизированной гостиной и забрался в скелет, лег рядом с Драко, потом подумал и передвинулся так, чтобы положить голову ему на пояс. — Еще бы на задницу положил, — фыркнул Драко. — Натурал. — Почему-то от тебя это звучит как оскорбление, — отозвался Гарри. — Она у тебя костлявая, как ты сам на ней сидишь. Хотя так твой позвоночник… — Потому что нечего на мне валяться! Что отец пишет? — Чтобы я пошел к нему, — Гарри и не сомневался в решении Люциуса. — Дамблдор давно нигде не показывался, и непонятно, где он был и чем занимался, так что это шанс для меня выяснить хоть что-то. Ну, это понятно. Люциусу нужен предлог, чтобы его свалить, почему я должен его искать? Сначала он мне говорит, что не надо высовываться, а потом начинается. — Он кавалер ордена Мерлина первой степени, — напомнил Малфой. — Его вряд ли посадят в Азкабан, даже если застанут с палочкой над свежим трупом. — Спасибо, обнадежил, — хмыкнул Гарри. — Речь может зайти о крестражах, — сказал Драко, подумав. — Потому что больше ему говорить с тобой не о чем. Я думал над этим. Если у твоего отца был один из так называемых Даров смерти, вполне вероятно, он владеет и вторым. — Почему? — спросил Гарри. — Воскрешающий камень был у отца Рабастана и Темного лорда. — Да? А почему тогда Темный лорд пошел именно к твоим родителям, почему ему непременно надо было их убить? — Драко повернул голову и глянул на Поттера. — Не считай Темного лорда идиотом, который рысью побежал проверять какое-то пророчество, неясно к кому применимое. Твой отец вполне мог спереть воскрешающий камень, так что Темный лорд, может, шел вообще не за тобой. — Но он ведь убил… меня, то есть, пытался… — Кто тебе сказал? — устало повторил Драко. — Насколько я знаю, Авада Кедавра не оставляет следов. Может, ты из кроватки навернулся и башкой ударился, что, кстати, многое объясняет. — Но… я помню зеленый свет, вспышку, — Гарри тоже лег так, чтобы видеть лицо Драко. — Я в детстве спрашивал у тети, она говорила, что это была автомобильная авария, но потом я понял, что это была Авада. — Кто сказал, что она была направлена в тебя? — терпеливо проговорил Малфой. — Ты мог видеть ее. Темный лорд мог убить твою мать, чтобы твой отец заговорил или отдал ему воскрешающий камень. — И ты считаешь, что он не отдал бы?! — взвился Гарри. — За свою семью? Ну знаешь… — Остынь, — перебил Драко. — Голову включи. Во-первых, камень мог быть не у него. Во-вторых, он мог дать Обет молчать о камне. В-третьих, камень мог быть спрятан в твоей усадьбе, и Темный лорд разозлился и убил его… — И кто тогда убил его самого, я?! — Или еще вариант, — Драко почесал кончик носа. — Зеленая вспышка — это не только Авада Кедавра. Этот луч свойственен еще некоторым проклятиям, более… мучительным. Например, хорватскому проклятию Братского пирога, — Драко передернулся, Гарри даже почувствовал. — Долохов научил ему всех, но никто не применял, брезговали. — Что за проклятие? — Гарри спросил, чувствуя, что пожалеет об этом, и не зря: Драко, морщась от отвращения, объяснил, что это проклятие запекает внутренности в человеке, не изменяя никак его внешне. А название такое по старой хорватской легенде о двух братьях, которые искали потерявшегося в лесу третьего, набрели на дом, а там их ждал накрытый стол. Они поели, а потом и голова младшего из ведра выкатилась. Возможно, Волдеморт пытал Лили, чтобы Джеймс открыл местонахождение камня или отдал его, быть может, он сказал, Обет убил его, и, умирая, Лили Поттер из последних сил убила Темного лорда банальной и теперь кажущейся милосердной Авадой, прежде чем погибнуть самой. — Звучит нереалистично, — сказал Гарри. Почему-то ему хотелось, чтобы Лили не мучилась перед смертью, а отец не выдал тайны. — Настолько же, как и версия об отскочившей от твоего лба Аваде, — отозвался Драко. — Там никого не было, кроме тебя, Поттер. Но согласись, Непреложный обет и проклятие умирающей выглядит более жизнеспособно, чем версия с заклятием Авада Кедавра, которое всегда убивало и никогда не оставляло следов, а тут вдруг передумало. — А тело? — спросил Гарри. — Что «тело»? — не понял Драко. — Куда делось тело Темного лорда? Или его сожгли на радостях? — Не было тела… — несколько растерянно сказал Малфой. — А это хороший вопрос. Я даже не подумал. Выдвину версию, что после создания крестража маг восстанавливается с помощью энергии собственного тела, Темный лорд создал их много, наверное, не успел восстановиться, потому заклятие развоплотило его. Вообще такие вопросы некроманту бы задать, а не мне. — У лорда Малфоя завязаны столь полезные знакомства? — поинтересовался Гарри. — Некромантов практически не существует, — покачал головой Драко. — Регулус был последним в Британии, если не во всей Европе. Может, кто-то есть в Африке, в Америке… — А почему? — Это наследие рода, — вздохнул Драко. — Блэки и Лестрейнджи были некромантами, но Блэки очень давно, настолько, что когда Регулус стал подавать признаки, его отдали Темному лорду в двенадцать.       Драко рассказал, что Регулус однажды вернул с того света своего книззла стихийной магией: призрачный кот то становился почти невидимым, то практически обретал плоть. Регулус свалился с истощением, едва не стоившим ему жизни; книззл растаял. Вальбурга была в восторге, что в мальчике проснулись гены далеких предков, и позволила ему штудировать книги по некромантии, Орион похвастался Волдеморту, а тот провел рискованный эксперимент. Вальбурга не признавалась, какой именно, но Драко был уверен, что Темный лорд дал ему воскрешающий камень. Сначала некроманта учат в семье, потом ему даруют мудрость мертвые. В своей семье Регулус ничего узнать не мог, да и Лестрейнджи уже несколько поколений не занимались магией мертвых. Тем не менее, к семнадцати годам Регулус Блэк уже был некромантом, достойным войти в Великий ковен. — То есть воскрешающий камень был у него, — уточнил Гарри. — Я думаю, Темный лорд позволял ему им воспользоваться, — неуверенно сказал Драко. — Вообще с этим камнем все неясно, — он поднял тубус со свитком и уронил его снова между костями. — Перевод отвратительный. Везде он назван как «дар», но в оригинале разные слова переведены этим идиотским «даром», хотя минимум в двух местах я бы сказал «путь», то есть, если выражаться современным английским, больше подходит «способ, инструмент». Певерелл, когда вернул свою возлюбленную, ушел за нею, а куда камень дел, не сказано. На землю уронил, пока младший сын не подобрал? Это был Гонт? Лестрейндж? В любом случае, камень был не необходим, но еще нужен Регулусу. Возможно… — Драко с какой-то опаской посмотрел на Гарри. — Возможно, после утраты камня Регулус попытался провести какой-то ритуал или обряд без него, без его помощи, и погиб, а Темный лорд и отправился к твоему отцу не только чтобы забрать камень, но и чтобы отомстить. — И ничего не проверить, — вздохнул Гарри. — Ты думаешь, Дамблдор тоже считает, что воскрешающий камень был у Дж… отца? Наверное… и что он спрятал его в усадьбе. — Надеюсь, этот козел старый не будет к тебе лезть, — пробормотал Драко. — Я не в его вкусе, — отозвался Гарри, задрал рубашку на спине Драко и прижался щекой к горячей коже. — Не волнуйся за меня. — Делать мне больше нечего, — презрительно фыркнул Малфой и замолчал, уткнулся носом в сложенные руки. Гарри перевернулся, украдкой коснулся губами и языком его кожи и сел, натянул его рубашку обратно и со всей силы шлепнул по заду. Малфой прицельным ударом ноги выбил его из скелета василиска и остался в нем один, заново накрылся пледом, на сей раз с головой. — Ты похож на гусеницу, — честно сказал Гарри. — Пошел ты, Поттер!       У кабинета директора Гарри окончательно разнервничался. Он никогда не забывал все обстоятельства, при которых оказывался в этом помещении; однажды кабинет был взорван, когда он был там, потому он никак не мог прийти в себя. Дамблдор восседал за столом, перед ним стояло кресло, в которое Гарри и опустился, на всякий случай тронув палочку на портупее под расстегнутой мантией, хотя это был жест бессмысленного самоуспокоения: как и Люциус прежде, Гарри понимал, что в открытом столкновении с Альбусом Дамблдором победить не сможет. — Как прошли каникулы, Гарри? — поинтересовался Дамблдор совершенно спокойно. — Отлично, сэр, спасибо, — настороженно ответил Поттер. — Как твои отношения с мистером Малфоем? — спросил директор, и Гарри почувствовал, что медленно, но неотвратимо начинает краснеть. Он твердил себе как мантру, что Дамблдор имеет в виду их давнюю вражду, но вспоминал отчего-то отнюдь не их периодически случающиеся драки. — Мы выросли, — наконец нашелся он и посмотрел на директора едва ли не умоляюще. Пожалуйста, не надо развивать тему! — Вижу, избрание Люциуса на столь важный пост пошло на пользу Драко, — сказал Дамблдор. — Наверное, ему объяснили, что сын министра магии — это тоже своего рода должность. Я всегда боялся, что Люциус станет таким же отцом, как его собственный, но… наши дети стали гораздо лучше, чем мы, — директор улыбнулся. — Правда ведь, Гарри? По крайней мере, говорят убедительнее.       Гарри вздрогнул, понимая мгновенно, но понимание не помогло ему: он был гораздо медленнее, гораздо слабее, у него не было практически столетнего опыта владения палочкой и в прошлом побед над великими магами. Ментальное вторжение было столь внезапным, что Гарри даже не успел сказать про себя заветную формулировку о снитче, до костей, кажется, обжег родовой амулет, но и он ничем не мог помочь против старшей палочки, и теперь Гарри вместе с Дамблдором просматривал на быстрой перемотке всю свою жизнь. Дамблдор шел назад, к началу, словно перелистывал фотоальбом, задерживаясь на доли секунд на чем-то, что может представлять интерес, начав с сегодняшнего разговора в Тайной комнате. Вот Гарри переворачивается, чувствуя щекой горячую кожу на спине у Драко, встреча с Панси у озера, когда она обняла себя его руками, встав к нему спиной, и откинула голову ему на плечо, Гермиона сидит у камина, а Гарри растравляет себя мыслями о том, что они с Драко делали, как он ее касался, может, даже говорил ее имя! Как он смел забрать еще что-то его, кроме сердца? Помолвки — Люциус сидит под страшным гобеленом, и Гарри вдруг понимает, просматривая вместе с Дамблдором воспоминания, что на полотне его предок, нелюдь, прародитель рода Малефлуа, тот, чья кровь не позволяет Малфоям умереть от воды, и пустой стылый взгляд существа пробирает до самых костей, как могильный холод. Дамблдор идет дальше — и Гарри с ужасом видит Нарциссу с Сириусом; Дамблдор, кажется, поражен не меньше него самого, но время вновь катится назад, и вот уже Гарри смотрит на самого себя, на Драко, на его белую рубашку — он в ней парадоксально кажется еще более обнаженным, чем без нее, она у Гарри намертво ассоциируется с тем, как Малфой с незнакомой ему самому решимостью дался ему без остатка, раскрыв рот для его языка, руки для объятий и раскрывшись ему и телом и сердцем — Драко в рот ему шипит на парселтанге, что любит, и это теперь слышит директор, и Гарри пытается вытолкнуть его из своего сознания, но безуспешно. Сквозь собственные видения он видит огонь, кабинет вокруг них полыхает, но Дамблдор снова и снова проматывает тот момент, когда из горла Малфоя вырываются шипящие звуки, и Гарри осознает: Дамблдор ошибается, приписывая Драко владение змеиным языком, но легче ему не становится. Огонь гаснет, и он проваливается в собственную память.       Время опять откатывается, и вот уже Гарри стоит во взрывающемся директорском кабинете — и сразу за этим сцены из Гринготтса: крестражи, которые относит Драко, висят в непроглядной черноте и издевательски поблескивают. Умирает змея Волдеморта, и Уолден, перепачканный копотью, со звоном роняет секиру на каменный пол. Ухмыляются Люциус и Рабастан — почти все крестражи уничтожены, свобода все ближе. Омут памяти Люциуса — и страх на всю жизнь: стать Рудольфусом для Драко, немой тенью, живущей чужой жизнью — именно так Гарри видел судьбу старшего Лестрейнджа. Сцена с дементорами, Авада, высветившая весь магловский переулок: Гарри смотрит на самого себя, обнимающего Драко, и чувствует скользкий ужас снова — он тогда заставил его снять защиту, он подставил его. Встреча на кладбище — Гарри почувствовал ужас Дамблдора, когда восстал, распрямившись, лорд Волдеморт, за его спиной взметнулись черные плащи Пожирателей смерти, и шок, когда раздался крик «Авада Кедавра!», и Темный лорд умер снова.       Он не отпустил его и узнал, что Драко помогал ему на Турнире, а почему? Гарри едва не зарыдал от злости, что теперь это воспоминание принадлежит не только ему, и чуть не умер от стыда за то, что видел в Омуте памяти Рудольфуса. Вот что почувствовал бы Люциус, узнай он, что они просмотрели его сокровенные воспоминания! Воспоминание о первом поцелуе прошло отвратительно медленно, даже медленнее, чем случилось на самом деле, и Гарри, глядя на то, как Драко впервые за всю свою жизнь, их жизнь, проявляет еще пока робкую нежность, задохнулся от чувства потери, словно все то, что хранилось в тайне его души, стало достоянием общественности, словно все теперь знали, и сокровенная чувственность внезапно превратилась в дешевое мимолетное удовольствие, сродни пошлым разговорам в спальне мальчиков. Первый поцелуй был для Гарри чем-то более значимым, чем момент, когда они переспали.       Сириус Блэк и его появление в мэноре — быстро, скорей, скорей, перелистываются мысли опытной рукой, а вот и то, к чему стремился Дамблдор: вассальная клятва. Гарри посмотрел на себя со стороны удивленно: неужели он был настолько маленьким? Неужели Люциус выглядел настолько плохо? И вот само падение и освобождение Добби.       Гарри отпустило, и он бессильно сполз с кресла на обгоревший ковер, мигая на свету. Дамблдор обошел стол по разводам копоти и поднес к губам Поттера какое-то зелье. Гарри было уже все равно, и он послушно выпил, в голове несколько прояснилось. «Свидетельствую о том, что Гарри Поттер не раскрывал тайну своего вассалитета», — услышал Гарри над своей головой: Дамблдор подозревал, что Люциус взял Непреложный обет и обязал его не посвящать никого, и таким образом заявил, что сам узнал насильственным путем, то есть Поттер не виноват. А ведь легиллименция, длящаяся дольше четырех секунд по отношению к несовершеннолетнему, если она не происходит в рамках обговоренных занятий по менталистике, карается тюремным заключением… — Если бы я только знал, Гарри, — проговорил директор, качая головой. — Если бы я только знал… — Меня все устраивает, — прошипел Гарри сквозь зубы, вползая назад на кресло, тело его едва слушалось, но он быстро приходил в себя. У него ничего не осталось, и ему нечего было терять. Не стало и страха. — Где вы были, когда надо мной издевались Дурсли? Где был ваш сраный Орден, когда Волдеморт гулял по школе? Какого черта вы проводили все эти ваши эксперименты? Надо мной, над Люциусом? Так не вырастают великие маги и борцы за вашу гребаную свободу, так вырастают уроды! — Я могу поклясться тебе своей магией, — проговорил Дамблдор. — И я клянусь магией, что всю жизнь любил только одного человека. И не только никогда и пальцем не тронул Люциуса, я даже никогда не воспринимал его как того, к кому можно испытывать вожделение. Люмос! Нокс! — получилось. Он не лжет. Гарри примерз к сиденью. — Я видел в нем ребенка, своего ребенка — он так похож на Геллерта, что я и сейчас воспринимаю его как сына и ничего не могу с собой поделать. Абрахас внушил ему, что я решил исправить то, что произошло, воспитав нового Геллерта и нового себя. — А это не так? — издевательски спросил Гарри, вцепляясь белыми пальцами в ручки кресла. — Нет, Гарри, — Дамблдор сложил руки на животе и чуть наклонил голову. — Я не считаю, что совершил ошибку, отправив Геллерта в тюрьму. Вероятно, было неправильно пытаться сохранить ему жизнь, но здесь я уже ничего не мог с собой поделать. Мы не можем быть справедливы к тем, кого любим. — Люциус вас ненавидит, — с трудом проговорил Гарри. — Он делал все, чтобы вас уничтожить. — Какой умный мальчик, верно? — с нескрываемой гордостью проговорил Дамблдор. — Он уничтожил крестражи, почти все, догадался, что это реликвии Основателей. А как он меня обманывал, даже сделал так, что ты стал его слушаться! Я ведь действительно поверил, что Том жив, и столько упустил из-за этого. Так жаль, что он не поделился со мной планами, было бы гораздо проще, ведь поиском крестражей занимался и я. — Вас не было на пятом курсе, — сказал Гарри. — Вы искали крестражи, но как? — Я искал крестраж, — поправил директор. — Потому что знал, что это. — Медальон? — Медальон был подделкой, лебединой песнью Регулуса Блэка. Одно прикосновение к нему пробуждало инферналов, — директор вздохнул. — Тяжелая тогда была ночь. Нет, я не о медальоне. Том Реддл, Темный лорд, властитель Судеб называл себя так не только из-за амбиций. Он унаследовал один из Даров смерти… — Воскрешающий камень, — перебил Гарри. — Я знаю. Мы тоже его ищем. — Ты и твой господин? — спросил директор. Гарри поморщился: господин. Черт, как он удачно ударил в единственное больное место. Даже не любовь к Драко стала слабостью Гарри, а нежелание оставаться слугой. Слуга, бесправный, зависимый… да, он провинился, но он Лорда убил, разве Люциусу этого недостаточно? Он освободил его от страха возвращения, остался всего один крестраж, и нет некромантов, которые взялись бы за это дело. — Ты не был виноват, Гарри, — раздался голос директора. — Ты не знал и не мог предположить, что домовик захочет напасть на хозяина. — Это не освобождает от ответственности, — сжал зубы Гарри. — Люциус не может ходить. И никогда не сможет. — Если бы он мог, его бы никогда не выбрали министром магии, — заметил Дамблдор. — Большинство считает, что даже если он и остался злобным Пожирателем, он все равно ничего не может сделать, потому что стал калекой. Толпе не объяснить, что маг с его уровнем силы может победить ее, оставшись слепым, немым и безногим, — опять в голосе Альбуса прозвучала нескрываемая, буквально распирающая его гордость, словно все то, что делал Люциус, он делал по его указаниям. — Гарри, мне больно говорить тебе это, но в чем обвинял меня Люциус, он сделал с тобой сам.       Гарри открыл было рот, но даже не успел возразить. Простая фраза выбила из него дух: «Ты думаешь, он не знал о вас с Драко?»       «А ведь он знал», — тоскливо подумал Гарри. Они с Драко и не скрывались особо, часто ночевали в одной комнате, наверняка это видели эльфы, когда будили их. Даже Снейп заставал их в одном гамаке. Наверняка взрослым было очевидно, что между ними. Гарри на ум пришла гадкая мысль, что Люциус сам мог подсказать Драко, что влюбить в себя вассала — всего лишь обеспечить его преданность… нет.       Он не будет так думать. Люциус не знал, иначе выдрал бы его на конюшне кнутом, как лорд Лестрейндж грозил Рудольфусу. Он бы никогда не позволил своему сыну, а тем более вассалу, он бы их обоих убил.       Он бы так никогда не поступил, вдруг с пугающей ясностью осознал Гарри. Абрахас Малфой утешал Люциуса и объяснял, а потом… а потом женил, ну конечно. Поспешность помолвок, проведение их в одно время — разве это не мягкое решение Люциуса развести их с Драко, не устраивая скандала? Люциусу он нужен, необходим был в вассалах, а как сделать это, если признать, что он был в курсе того, что между ним и Драко?       Он был нужен Люциусу с самого начала. Драко сказал ему о встрече в магазине мадам Малкин, и Люциус мгновенно понял, кто необходим ему в подчинении. Не потому ли и Драко пытался завести с ним дружбу в поезде на первом курсе? Именно поэтому. Не сработало. Да, конечно, потом он распинался в больнице, что Драко предлагал ему равноправную дружбу, но он ведь не клялся. И вероятно, что Драко и предлагал: вряд ли Люциус замешивал сына в свои схемы. А на втором: устранить Уизли, посадить Артура за темную магию, конечно, Гарри бы, со свойственной ему прямолинейностью, посчитал бы, что Уизли его обманывали. И все это, чтобы место друга Гарри Поттера стало вакантно — не для того ли, чтобы дать Драко второй шанс подружиться? И что за эмоция была в глазах Люциуса, конечно, его не прочтешь, но… он был удивлен, когда Гарри сказал о своей вине в его увечье. Люциус вообще не считал его виноватым, ну конечно. Он считал его идиотом, и был абсолютно прав!       Он хороший делец, то есть неплохой психолог. Ребенок из неблагополучной семьи, отчаянно желающий хоть какой-то любви от взрослых, внезапно оказался в действительно хорошей семье, где есть отец, мать, дядя Уолден, который не даст в обиду, и ребенок, который показывает образец поведения. А еще, пусть это и покажется глупым, Малфои были красивы. В жизни Гарри было так мало красоты, что она влекла его, заклинания казались ему своего рода эстетикой, ему хотелось рисовать, делая что-то красивое, но у Дурслей не разрешали, в магловской школе не было времени, а в Хогвартсе у него не было лишней бумаги, ведь он был в Косом переулке с Хагридом, который настоял на покупке только самого необходимого из списка, в результате Гарри даже из одежды только мантию купил, хотя тот же Драко снимал мерки еще и на камзол с брюками. Малфой-мэнор был прекрасен, Люциус и Нарцисса похожи на сказочных короля и королеву. Гарри не мог даже предположить, что к нему будут обращаться почти как к равному, потому любое внимание к нему воспринимал как подарок. А Люциус вел с ним многочасовые беседы, потом брал за руку и заглядывал в лицо. Гарри застывал в его взгляде, в его шелковых ладонях; он не влюбился в него без памяти только потому, что рядом были Нарцисса и Драко, потому он терялся, его сердце не знало, кого выбрать. Потом выбрало Драко, потому что Люциус и Нарцисса находились в своем мире, мире взрослых, который Люциус четко для Гарри разграничил, став чем-то вроде высшей силы, своего рода богом, решающим все проблемы, если его попросить. Посылающим ангела своего Уолдена, чтобы спас от анимага, шпионящего под видом крысы. Появляющегося перед министром и потом уводящего Гарри от всех проблем в настоящее Рождество с елкой, подарками и щемящим чувством присутствия и участия. Люциус был чудотворцем в волшебном мире, который одаривал, учил — а еще создал Драко, чтобы Гарри было кого любить.       Теперь Гарри не верилось, что это все изначально — чувства его самого. Обожание, почти преклонение и покорность любому решению сюзерена — разве это в его характере? Это ведь может давить магия: сама природа вассальных клятв порождает покорность вассала своему господину. Так может, это как ритуальные татуировки, усиливающие магические потоки, только усиливает покорность? Пожиратели смерти шли за своим сюзереном, и ни один даже не подумал откупиться от долга вассала, хотя это потенциально возможно. Но нет, Лорд приказал — и они участвовали в рейдах, пытали и убивали. Тот же Долохов: что ему Прюэтты сделали? Ничего. А Каркаров? Такой заботливой мамашей, какой он был для своих учеников, не стать даже Молли Уизли, но и он был в рядах террористической организации, вместо того чтобы откупиться и сидеть в Дурмстранге под защитой русских. Так может и он сам относился к Малфою так лишь потому, что давила вассальная клятва?       Хотя нет, он ведь возражал ему, выбрал Панси. Люциус явно был против. По каким бы причинам это ни случилось, но Гарри любил Люциуса и мечтал о том, чтобы это чувство было взаимным.       Только вот Малфои имеют дело только со свободными. — Гарри, ты можешь вернуть сюзерену перчатку и бросить вызов, заявив, что хочешь свободы, — вдруг ворвался в его размышления голос Дамблдора. — Только сюзерен может разорвать вассальные клятвы, — машинально отозвался Гарри. — Вассал имеет право бросить вызов сюзерену, — продолжил директор. — Предложить ему смертный бой.       Гарри медленно поднял взгляд на директора. Я не выстою против Люциуса, подумал он. Потому что не хочу бросать ему вызов… — Смертный бой? — тихо переспросил он. — Да, Гарри, — проговорил Дамблдор. — Свобода или смерть. Лишь один Пожиратель смерти осмелился бросить вызов Тому и проиграл: Регулус Блэк. Его смерть была страшной, потому что против него был не просто сильнейший темный маг, но и его сюзерен. — Он просто откажется биться со мной, — сказал Гарри. — Скажет, что я еще ребенок и не соображаю. — Ты был ребенком, он воспользовался твоим чувством вины. Ты же сам это понял! Он манипулировал тобой, чтобы заполучить себе в подчинение, и как сюзерен он не может отказать тебе в праве сразиться за свободу. — Если у меня не получится, я умру, — спокойно и буднично проговорил Гарри и сам удивился своему безразличию. Но у него уже отобрали его сокровище, и собственная жизнь казалась ему бесцветным призраком без яркой чудесной памяти. — Вы сами сказали, что он сильный маг, и даже толпа волшебников ничего не сможет сделать с ним. — Но он ничего не мог противопоставить Тому, а ты смог, — напомнил директор. — Послушай меня, Гарри…       Когда Гарри бросил взгляд на окно, стоял уже глубокий вечер. Дамблдор все говорил и говорил, объяснял, а на душе у Гарри становилось все горше. Опять один. Опять манипуляции. Как Грэхем, осуждавший Риту Скиттер за глупые лживые статьи, а сам писал такие, что Гарри ему о самом себе верил, так и Люциус, высмеивая топорную работу Дамблдора, просто делал ее лучше. — Я не хочу убивать его, — сказал Гарри, глядя в глаза директору совершенно бесстрашно — ему нечего было ценить и скрывать больше. — Я тоже не хочу его смерти, — отозвался директор. — Я люблю его, Гарри. И не совру, если скажу, что люблю его сильнее родного отца, несмотря на его отвратительное поведение. Я так рад, что он выступил против Тома, не побоялся, стал уничтожать крестражи… Но ты должен победить его, чтобы он попросил о пощаде. Люциус цепляется за жизнь и никогда не выберет смерть героя, если есть хоть шанс не умирать. Это сочтется магией как победа: сюзерен всегда должен быть сильнее своего вассала.       «Я не хочу его терять», — подумал Гарри, вспоминая каждый миг, проведенный с этой семьей. Люциус, Люциус за завтраками с газетой и отвратительными перчеными сладкими тостами, Люциус на диванах, обнявшись со снифтером коньяка и Драко, которому было позволено спать с ним рядом, как маленькому, а Нарцисса потом приходила и говорила, что четырехлетний рубеж пройден у обоих, потому не изволят ли они отправиться по своим кроватям? — Не завидуй, — парировал Люциус, косясь на нее. — Сегодня со мной спит ребенок, а вот ты можешь идти в свою комнату, если ты такая правильная!       Нарцисса заворачивалась в одеяло и падала к ним третьей, смеясь, Драко возмущенно визжал, Люциус хохотал и уворачивался, а Гарри, наблюдая из-за двери, улыбался, плавясь от счастья и их любви друг к другу.       И что это будет, «мистер Поттер» и обезличенный кивок при встрече от Люциуса и Нарциссы? Разрыв с Панси, пугающее беспросветное ничто с Драко…       Свобода. Своя голова на плечах. А Драко… Драко уже не смотрит в рот Люциусу, обидевшись за Нарциссу и нового наследника. В семье Малфой нет больше той чарующей любви. Люциус — не Люциус, Лукас Гриндевальд, Ликсль, страшнее собственного прародителя, облеченный реальной властью, перестал быть тем Малфоем, которым Гарри искренне восхищался.       То есть, когда наступили тяжелые времена не у него, а у семьи, его растившей, он их бросит? Так он отплатит за годы заботы, за то, что его научили пользоваться собственными мозгами, вообще тот факт, что он сейчас хоть что-то анализирует — результат долгих и упорных попыток Люциуса заставить его включить голову. Гарри стало тошно от самого себя.       Но ведь это вассалитет, практически порабощение, причем Люциус обманул его, воспользовавшись гипертрофированным чувством вины, и вырастил в нем оружие для собственных целей: того, кто убьет Темного лорда, хотя сваливал это на Дамблдора… Это Люциус заставил его убить, а не Дамблдор. Соратник Люциуса, Пожиратель смерти Крауч возродил Волдеморта, а не друг Дамблдора Грюм. И была тихая победа, и были громкие последствия — Люциус стал министром магии, хотя изначально говорил, что им хочет стать Дамблдор, но директор даже не баллотировался. Как он раньше не видел этого? Люциус хотел стать министром с момента своего заключения в Азкабане, шел к этому четырнадцать лет, последовательно выполняя все запланированные шаги к этой цели. И одним из этих шагов был он. Гарри Поттер. Ступенька в длинной лестнице Люциуса Малфоя к немеркнущему величию. — Я покажу тебе, Гарри, — Дамблдор после долгого объяснения вышел из-за стола. — То, что ты видел в Люциусе и Нарциссе, их любовь, их родственное к тебе отношение — лишь блеклое отражение твоих собственных естественных желаний. Я не хотел, чтобы кто-то заменил тебе родителей, создал их ложный образ для тебя. Люциус никогда не был похож на твоего отца. Нарцисса презирала твою мать и являлась ее полной противоположностью. Я покажу.