Гарри Поттер и Хранитель магии

      Гарри опустил взгляд на почерневшую и словно обожженную ладонь, на которой директор протягивал ему какой-то предмет, и сразу узнал его. Кольцо Гонтов и Лестрейнджей: воскрешающий камень на грубом толстом обруче плохого, грязного, но прочного золотого сплава. — Кольцо очищено от проклятия не без цены. Ты сможешь призвать Лили Поттер, Гарри, — проговорил директор. — Ты темный маг, твое заклятие — Круциатус, заклятие жизненных сил: это значит, что ты сможешь говорить с мертвыми. Поговори с ней, задай ей вопрос, почему Волдеморт пришел в ваш дом, спроси, кто такой Люциус. Гарри, я понимаю, как это больно — видеть в другом человеке близкого тебе, но я не мог позволить тебе встретиться с душами твоих родителей раньше. Ты был ребенком, слишком юным для такого… и для клятв. Я не учел, что Люциус, со всем его бережным отношением к детям, пойдет на такое: закабалить ребенка. Впрочем, история с Джинни Уизли должна была меня чему-то научить.       Гарри взял кольцо, стараясь не касаться почерневшей кожи, но все равно дотронулся и почувствовал сухой шершавый холод, словно рука директора была высечена из пористого песчаного камня. — Что мне сказать? — шепотом спросил он. — Это не заклятие, Гарри, — сказал Дамблдор. — Ты призываешь, и тебя слышат даже на том свете. Но умоляю тебя: не иди за ней. Ни в коем случае не следуй за мертвыми, хотя они зовут. Поговори только с Лили и отпусти, сразу сними кольцо; сила мертвых страшна своей притягательностью, помни о том, что здесь, в мире живых, тебя любят. А мертвые подождут своего часа. — Выйдите, — холодно сказал Поттер, не глядя на директора, и встал посреди кабинета, надел кольцо на безымянный палец левой руки, чувствуя сразу, как расползся холод, но тотчас ощутил собственные магические потоки — они согревали его ладонь, и лед, вливавшийся в вены, растворялся в той самой жизненной силе, которая и позволяла говорить с мертвыми. Он не смотрел, ушел Дамблдор или нет; ему было все равно. — Мама! — и камень сам трижды повернулся в креплении кольца.       Он думал, что получится как тогда в Выручай-комнате, когда собственное подсознание сыграло с ним злую шутку, воплотив в Джеймсе Поттере те черты, которые были свойственны Люциусу Малфою, но появившаяся перед ним рыжеволосая девушка всего на три года старше него самого была с первого же взгляда настолько отлична от Нарциссы Малфой, что он даже не мог бы их сравнить. «Гарри!» — она бросилась к нему и попыталась обнять, но не смогла. Она не была прозрачной и бесплотной, как привидения, но словно неведомая сила не позволяла ей прикоснуться к сыну. Она оглядела свои переливающиеся плотным туманом руки, потом посмотрела на Гарри удивленно и чуть не со слезами: «Что это, Гарри?» — Я еще жив, — проговорил Гарри, сжимая руку с кольцом другой ладонью так, чтобы ему было как можно больнее от того, что толстые стенки врезаются в пальцы. — Я хотел увидеть тебя. — Я люблю тебя, Гарри, — сказала она. В глазах Лили стояли слезы, и она заторопилась, словно боялась, что может не успеть что-то сказать. — Скажи мне, сынок, ты… ты хоть немного помнишь нас? Ты любишь? Мы очень любили тебя, Гарри, но мы говорили это слишком мало, а ты был такой маленький, ты мог не запомнить… — Я помню, — солгал Гарри. — Мама.       Это слово было настолько чуждо ему, что он иррационально побоялся, что оно прозвучит неправильно по отношению к конкретному человеку. Услышав это слово, Лили разулыбалась так солнечно, что Гарри залюбовался ею и думал, что хотел бы вечно стоять, не сводя с нее глаз, и больше ему ничего не нужно. — Я… я так горжусь тобой, Гарри, — проговорила Лили. — Ты стал таким взрослым, таким красивым. Мне так хотелось увидеть, как ты вырастешь, Гарри! Скажи мне, сынок, ты ведь… ты ведь счастлив? Мне бы только это знать, мой милый. — Да, — кивнул Гарри, вытирая глаза ледяной непослушной рукой. Он забыл обо всем, что хотел спросить, узнать: почему они спрятались, почему верили директору, зачем вообще вступали во что-то и против чего боролись? Слова Дамблдора о вопросе, кто такой Люциус, какова его роль; то, о чем они говорили с Драко, причины появления Волдеморта в Годриковой лощине… Это все ушло на второй план: рядом с ним была мама, настоящая, его истинная мать, которую не приходится делить ни с собственным разумом, говорящим, что Нарцисса никогда не воспримет его как собственного ребенка, ни с Драко, которого любят сильнее, ни с еще не рожденным Абелардом, которого любить будут вряд ли, но все равно он будет считаться настоящим сыном. — Я уже почти женился, мама. Она бы тебе понравилась. У меня есть друзья. У меня все хорошо. И мне ничего не грозит. Не волнуйся. Вы сделали все, и мир теперь прекрасный, мама…       Лицо Лили Поттер неуловимо изменилось, она недоверчиво посмотрела на сына, но Гарри выпрямился и прямо глянул ей в глаза. — Это правда, мама, — твердо сказал он, вдруг поняв, как получить все интересующие его, а не Дамблдора, ответы. — Есть… незначительные трудности. Но я знаю, что с ними делать, — он поднял сжатую в кулак руку с кольцом, стараясь не думать о том, что тепло его магии начинает сдаваться перед потусторонним холодом воскрешающего камня. Директор сказал этого не делать, но он не упустит шанс. Есть только один человек, который поможет ему. — Я призываю Абрахаса Малфоя.       Альбус Дамблдор ожидал за дверью собственного кабинета и впервые думал о том, что молитва, воззвание к магии, которое всегда считал изжившей себя глупостью, не такая уж и бесполезная идея. Она дарует надежду, которая и становится чем-то вроде успокоительного зелья для души. Он сам устоял перед магией воскрешающего камня, возможно, единственный светлый маг, когда-либо владевший камнем и сумевший им воспользоваться, он не ушел вслед за бледной тенью, манящей его. Магия камня действует так: призвавший делится собственными силами, и тот, кого он призвал, буквально живет им. Призвать мага сложнее, чем магла, а если этот маг захочет сотворить какое-то заклинание, истощение практически гарантировано. Но не это самое худшее: вернувшаяся душа не рада оказаться в мире живых. Все кажется ей ненастоящим и игрушечно-ярким, все плоско и навевает тоску. Душа хочет вернуться туда, за грань, и она зовет призвавшего ее. Даже великие некроманты рода Лестрейндж, чье заклятие Круциатус, уходили за грань со своими любимыми, хотя кому, как не им, осознавать опасность; Гонты сопротивлялись лучше — владея Даром смерти, они не использовали его и передавали из поколения в поколение, предостерегая будущих хранителей воскрешающего камня. Некромантов становилось все меньше, вымерли династии, многие колдуны, создававшие инферналов, теперь претенциозно называли себя некромантами. Если забыть о сказках, то воскрешающий камень — это средство для обучения. Искусство некромантов передается по наследству, но конечно же, истинное знание некроманту даруют мертвые.       Дамблдор знал разницу. Истинный, обученный некромант не поднимает тело умершего, превращая труп в безвольного раба своих желаний, он возвращает человека к жизни, и его тело ему не обязательно, хотя он может вернуть отлетевшую душу назад в ее сосуд; сил некроманта хватает на то, чтобы удерживать умершего в мире живых, он живет за двоих, и сказки о том, как проснулась царевна, спящая в стеклянном гробу, и встала из гроба, и была свадьба, и родились дети, а потом она и муж, ее пробудивший, после долгой и счастливой жизни умерли в один день, это не просто истории о чуде; это хроники великих некромантов. Малфои считают, что они — потомки любви мертвых и живых, и это действительно так, только Люциус верит, что его предок — владыка моря и властитель загробного царства, а Дамблдор читал древнюю легенду о том, что один колдун, спустившись однажды в солнечный день к воде, чтобы напиться, увидел девушку, утонувшую в прозрачной реке, нырнул к бьющим на дне ледяным ключам и вытащил ее. Девушка открыла глаза уже ночью и увидела рядом с собой мужчину с белыми волосами, который разводил огонь; тот, поняв, что она очнулась, снял с себя охотничий плащ и укутал ее в него, согревая, хотя она не ощущала холода. Он взял ее в жены, и они носили прозвище Малефлуа. Она спрашивала его потом, почему он живет один и так уединенно, почему не ходит в город и ее не пускает к родне, почему даже своим родителям не скажет, что женился. Тот всегда молчал в ответ, лишь однажды обмолвился, что отец его живет на яблоневом острове за морем, а мать умерла, даруя ему первое рождение. Он всегда смотрел в землю или закрывал волосами лицо так, чтобы супруга не видела его глаз. У них родились дети: два мальчика и две девочки, красивые дети, только мать не могла смотреть им в глаза — ей чудилась ледяная голубая глубина, которая, как она считала, ее чуть не погубила. Шестнадцать лет длилось тихое счастье, пока из города и ближней деревни, куда иногда все же выходили Малефлуа, не явилась толпа, подговоренная местными ведунами, чтобы казнить некроманта. Малефлуа велел детям уходить на восток и не оглядываться и всегда помнить о том, что они не умрут в воде, а смерть не так страшна, как кажется на первый взгляд. Он соединил руки сыновей с дочерьми и велел назвать первого сына Аварисом, а дочь — Тристесс. «Как же я? — спросила жена, впервые взглянув в глаза мужу. — Мне идти с ними или остаться с тобой, чтобы дать им время? Я готова отдать жизнь ради них». «Ты и так мертва, — как нечто глубоко обыденное сказал Малефлуа. — Погляди, какая тебя проводит свита, моя госпожа! — он обвел рукой дорогу на подходе к их дому: в темноте горели факелы, сверкали лезвия кос, стальные наконечники багров, вилы, слышались выкрики. — Не бойся, ты уже умирала, а я трижды рожден: женщиной, словом и землей». Когда Дамблдор читал эти строки, он не понял их, но потом Геллерт с удовольствием пояснил: рождение женщиной — появление на свет, рождение словом — это магия, чаще всего способность пережить смерть от проклятия. Ну, а упомянутое рождение землей — это совсем просто: по другой легенде, первого Малефлуа еще до того, как он стал некромантом, похоронили заживо за то, что он рожден человеческой женщиной от сида, но сам владыка царства мертвых, увидев среди яблонь своего сына, прогнал его, сказав, что время его еще не пришло, и велел привести жену, и земля родила некроманта, как рождает мать, вытолкнула из себя в муках и черной густой крови. Дамблдор не стал продолжать беседы об этом. Старые легенды казались ему абсурдными, как любая религия, но Гриндевальды и Малфои были истово религиозны на протяжении многих поколений и свято верили в свои сакральные тексты. Как бы то ни было, некромант Малефлуа вышел вперед к толпе без оружия и проклял всех, кто пришел сегодня к его дому, проклял всех живых, присутствующих здесь, а потом обернулся к своей жене. «Проклинаю! — крикнула та, и ветер взметнулся за ее спиной. — Проклинаю вас и детей ваших! Вас проклинают живые, вас проклинают и мертвые! До седьмого колена истребится весь род, и не останется даже могильного камня, сотрется память. Проклята земля, на которой стоите, проклята вода, которой коснетесь!» Ледяная речная вода текла из ее глаз и рта, тело разбухло и посинело. Договорив последнее слово, она упала на землю, и водой впиталась в нее — и разверзлась земля и поглотила всех, кто пришел за некромантом, и дом его, и его самого. Четверо детей выжили, и появились на свет Аварис и Тристесс, которые и стали первыми колдунами на самом полном гобелене Малфоев-Малефлуа. Дамблдор скептически относился к настолько древним сказаниям, но понимал, что доля правды в них есть. Быть может, тот первый Малефлуа и был на самом деле потомком сидов, потому и не испугался, не воспротивился мысли о том, чтобы вернуть к жизни и взять в жены мертвую, а может, и не был, но он был истинным некромантом, его заклятием был Круциатус. Конечно, далеко не все, у кого это заклятие, становятся некромантами, но у них особая сила, чтобы удержать мертвых — и особая слабость, из-за которой они уходят за теми, кого призывают, не в силах отпустить руку.       Лорд Малфой выступил вперед и церемонно поклонился Лили, потом Гарри и скрестил руки на груди. Он был похож на Люциуса столь же, сколь огромные динозавры похожи на драконов. В Люциусе жила магия, он был волшебным, на грани человеческого, невероятно красивым, с бархатным голосом и природным почти животным магнетизмом; его отец был настолько приземлен, настолько человечен и обыденнен, несмотря на уникальную внешность, что он Гарри напоминал скорее какого-нибудь магловского президента или бизнесмена, чем колдуна. Высокий, худощавый, он казался болезненным и хрупким, как Драко; длинные тяжелые волосы усугубляли впечатление от проваленных щек, бледные тонкие губы и острый нос казались совершенно никакими, но лицо в целом производило сильное, неизгладимое впечатление: серые глаза, светлые, мертвенно-пустые и тем не менее красивые, притягивали так, что невозможно было отвести взгляд. Пергаментная кожа обтягивала череп, проваленные щеки и острые скулы казались покрытыми комками пудры от сетки мелких морщин. Гарри вдруг увидел его сходство с Нарциссой, но подумал, что ему показалось; ведь этого не… не должно быть. — Вы Блэк, молодой человек? — поинтересовался Абрахас. Голос его был выше, чем у Люциуса, звонкий, пронзительный, как у Драко, но с едва заметным хрипловатым дребезжанием, которое обязательно появится у его внука, если тот не перестанет курить. — Сын Сириуса? Беллатрикс? Или, может, мой внук? Люциус — ваш отец, не так ли? Узнаю семейную осанку.       Люциус и Рабастан грозили запихнуть Гарри в корсет, если тот не перестанет сидеть в позе вопросительного знака, Макнейр, проходя мимо, мог шарахнуть по шее, если видел, что Гарри вытягивает ее вперед, «как гусь, Гарри!» Маглы спрашивали Люциуса, не занимаются ли его сыновья балетом, что вызывало у Драко приступы гомерического хохота и ехидную фразу: «Поттер, я всегда говорил!» — Это мой сын, — запальчиво сказала Лили. Она отшатнулась, когда появился Малфой, Гарри не знал, видела ли она его когда-нибудь. Быть может, на вокзале, на Косой аллее. — Миссис Поттер, если не ошибаюсь, — чуть прищурился Абрахас, смерил ее взглядом и снова повернулся к Гарри, откинув назад доходящие до локтей волосы. — Итак, юноша, столь непочтительно потревоживший мое посмертие, вы сын Джеймса или Сириуса? Всегда надо уточнять, является ли крестный отец крестным…       Вот откуда у Люциуса его дурацкое чувство юмора, подумал Гарри почти с нежностью, но вслух ответил: — Джеймса. Лорд Абрахас, я — вассал рода Малфой, — Лили сдавленно ахнула, прижав руку к губам, Абрахас до боли знакомым жестом изогнул бровь, показывая свое удивление и то, что ждет объяснений. — Некоторое время меня это устраивало, но Люциус принял мою клятву, когда мне было двенадцать, воспользовавшись тем, что я до этого в глаза свой кодекс не видел. Теперь ваш сын сходит с ума на почве мести Альбусу Дамблдору настолько, что его поведение вредит интересам семьи, в частности, его жене и сыну. Как мужчина, я не могу позволить себе терпеть то, что происходит по отношению к леди. Она дочь семьи Малфой, то есть ваша дочь, вы должны ей помочь, — Абрахас чуть улыбнулся, прижмуривая стеклянные глаза, и Гарри показалось странным его удовлетворение от его слов; как будто ему нравится двусмысленность формулировки, которую Гарри выбрал случайно и тотчас пожалел об этом. — Как… как друг, я хочу помочь Драко. Ах да, Люциус не ходит, не может ходить после падения, но тем не менее воображает себя следующим Гриндевальдом. Скажите, что на самом деле произошло между вами, Геллертом и Дамблдором? Это поможет мне разобраться в природе ненависти Люциуса, я ведь даже не знаю, чего именно он хочет, — Малфой молчал, явно обдумывая ответ, и Гарри продолжил горячо и искренне. — Я не желаю зла Люциусу. Он вырастил меня, как мог, и я люблю его. Я люблю его сына, — голос не дрогнул, Абрахас переступил с ноги на ногу, явно выжидая, что он скажет дальше, и Гарри продолжил. — Я благодарен роду Малфой, я навсегда останусь им другом и не пойду против, но слугой не буду в любом случае. Объясните мне, помогите, и я постараюсь сделать так, чтобы ваш сын понес наименьшие потери. — Вам действительно не стоит быть его вассалом. Он того не достоин, — признался Абрахас, наклоняя голову набок, как делали все Малфои, когда принимались читать лекции; Гарри застыл с раскрытым ртом, а он продолжил. —  Я не учел характер своего сына и не хотел признавать собственных ошибок. Люциус не видел женщин до одиннадцати лет, разве можно было ждать от него, что он влюбится в одну из них без… предварительных историй? Я сказал ему, что Альбус… — он умолк, подбирая правильные слова, наконец вздохнул. — Альбус видел в нем собственного сына, но из него отец не лучше, чем из меня. И у меня была фора в одиннадцать лет. Я сказал Люциусу, что Альбус воспитывает из него второго Гриндевальда — так и было, я ни словом не солгал. Альбус сам сделал ошибку: он настолько был очарован самой идеей о собственном ребенке, что выключил меня из расчетов; он прикрывал отвратительное поведение Люциуса, который понимал, что поступает… непозволительно, но Альбус выступил против меня тем самым, и уронить его авторитет в глазах Люциуса было невероятно легко, — он хитро посмотрел на Гарри, который точно не ожидал чистосердечного признания… такого. — Дети так внушаемы, мистер Поттер. Так легко создать для них врага, причем даже врать не обязательно, надо просто посвятить их в свое видение ситуации, говорить с ними как с взрослыми, признавая некие свои ошибки. Дешевый прием. Но вам ли не знать, верно? — Продолжайте, — сквозь зубы проговорил Гарри. — Люциус счел, исходя из неких… полученных от меня сведений, что Альбус хочет уничтожить род Малфой. Как и род Гриндевальд. Теоретически, это было так: вы ведь знаете, что он сам хотел заключить с Геллертом магический брак? По кодексу Гриндевальдов? А то, что у Гриндевальдов не может быть бастардов после заключения магического брака? Опять по кодексу? Геллерт не знал, он до этого места не дочитал. — Дамблдор презирает ваши кодексы, — сказал Гарри одновременно с Лили. — Но Геллерт-то ведь нет, — весело рассмеялся Абрахас. От широкой улыбки лицо его преобразилось, стало веселым и злым, но Гарри сразу понял, почему всех Малфоев априори считают красивыми. И почему ему самому так тошно: Драко, оказывается, был похож на Абрахаса едва ли не сильнее, чем на Нарциссу. — И магии все равно, знаешь ты или нет, незнание закона не освобождает от ответственности. Этот идиот настолько любил Геллерта, да и любит, что ради него рассорился со всей Европой. А Геллерт… неуч с раздутым самомнением. Собственный кодекс прочесть не мог, хотя там ясно сказано, что он обязан оставить наследника. — Вот почему вы были против того, чтобы Люциус встречался с Геллертом в Нурменгарде, — проговорил Гарри, наконец понимая весь ужас ситуации. — Это вы все сделали. Вы знали, что Дамблдор просто не понимает, потому что он не чистокровный, никто не толковал ему кодекс, а кодекс полностью открывается лишь членам семьи, но представили все так, словно он нарочно уничтожает древние семьи! Вы ему даже не сказали! — Зачем мне указывать на ошибки моему врагу? — продолжал смеяться Малфой. — Чтобы он их исправил и стал для меня опаснее? — Но он ведь не был врагом, он думал, что поступает правильно! Если бы вы объяснили, он бы не делал так! Люциус до сих пор думает, что Дамблдор изначально все задумал для того, чтобы уничтожить два его рода! — Ты что думаешь, наивный мальчик, — Абрахас наклонился вперед. В глазах его не было ни капли прежнего веселья. — Я отдам своего единственного наследника, каким бы он ни был, безграмотному глобалисту? Позволю Люциусу трахаться с испанским боевиком по пустым кабинетам в Хогвартсе, как последней шлюхе с нимфоманией? Ты ведь видел его воспоминания, — проницательно проговорил он, видимо, Люциус унаследовал способности к менталистике от отца. — Кстати, как тебе они? Я тоже считаю, что перегнул с театральщиной, странно, что Рудольфус поверил, — Гарри от стыда зажмурился, а Абрахас продолжил. — Люциус Малфой, в первую очередь Малфой, и если моя глупая сестра влюбилась в неподходящего человека, вовсе не значит, что я позволю крутить моей семьей какому-то полукровке-либералу с безумными идеями. А Дамблдору надо думать, прежде чем лезть куда не следует. — Вы и Геллерта ни во что не ставите, — Гарри уже устал удивляться. — Геллерт, как и Альбус, оба выступали за падение завесы, — раздраженно проговорил Абрахас и повернулся к Лили. — Миссис Поттер, не ваша в том вина, моего сына, видимо, раз он его воспитывал, а не вы, но наследник рода Поттер настолько туп, что я сам уже отупел с ним рядом. Впрочем, гены никто не отменял, — Лили шагнула вперед и ударила его по щеке, но ее рука почему-то прошла сквозь него. — Одна из прелестей загробной жизни, — хмыкнул Абрахас, снова поворачиваясь к Гарри. — Так вот. Кто подсказал русским, как ослабить главного сюзерена континента? Самая массовая казнь вассалов, которая и сломала Гриндевальду хребет — кто ее устроил? — он насмешливо посмотрел на бледного Гарри. — Я — Хранитель магии и верховный чародей Великого ковена. Они посягнули на завесу. Жаль, я недооценил благородство некоторых… личностей, которые не убили Гриндевальда, а потом и Альбуса. Пришлось выкручиваться. — А Темный лорд? — спросил Гарри непослушными губами. — Ненавидишь меня, — удовлетворенно сказал Абрахас. — Правильно. Спасенные часто ненавидят тех, кто им помог. Завеса должна сохраниться, и все равно, какие жертвы ради этого придется принести. Я дал Тому лучших боевиков, показал ему, что такое маглы с палочками и насколько они опасны, и он возглавил консерваторов. Разве я хоть словом солгал о том, как опасно падение завесы? Чертово пророчество и вы, мадам, — он зло посмотрел на Лили, — мне все карты спутали. — Вы убивали людей, — пораженно проговорила Лили. — И так спокойно об этом говорите! — Мои руки чисты, я сам никого не убил, — спокойно ответил Малфой. — Хотя мог бы. Но почему вы со мной согласны, если я не прав? — Я?! — Вы сказали своей сестре, что ей не место в волшебном мире, потому что она, я цитирую, «обычная магла, которая должна быть вечно благодарна, что ей магический мир на пять минут увидеть позволяют». Точнее, прокричали на всю Косую аллею, после этого я не видел ни ее, ни ваших родителей, а вы ходили за покупками с подругой… Мэри, если мне не изменяет память. Мэри Макдональд. — Я была ребенком, — защищаясь, проговорила Лили, в отчаянии оглянувшись на сына. — Это было сказано в ссоре! Я жалела, я извинилась! — Значит, вы были тогда умнее, чем сейчас, — отрезал Абрахас и снова посмотрел на Гарри. — То, что вы, мистер Поттер, за сохранение завесы, это очевидно, — сказал он, шагнув к нему ближе, Гарри теперь видел его в мельчайших деталях. Первое впечатление, что он, в отличие от Люциуса, не похож на волшебника, сменилось новым: он не похож на человека вообще. Абсолютное зло. Хуже восставшего Волдеморта, потому что он умнее его, хитрее, и даже после его смерти продолжает крутиться заведенное им колесо. Гарри было отвратительно признавать то, что он с ним на одной стороне. — Вы абсолютно правы, молодой человек. Идея не зависит от того, любите вы или не любите ее последователей или авторов. Люциус все же чему-то научил вас. Например, объективности. Хоть на что-то сгодился, — брезгливо добавил он. — Вы знаете своего сына лучше всех, — Гарри преодолел отвращение к этому человеку и посмотрел ему прямо в глаза. Рука у него занемела до плеча. — Он боится падения завесы настолько, что готов пойти на все; он министром стал, чтоб завесу сохранить. Что ему нужно, чтобы вернуться и стать прежним? Его месть, его цель — это смерть Дамблдора? — Нет, — с нескрываемым презрением сказал Абрахас. — Он всегда был слезливой тряпкой. Конечно, он его не убьет. Он вообще никого сам убить не может. — Даже если в его руках окажется старшая палочка? — спросил Гарри, и Абрахас замер с открытым ртом. — Ты не посмеешь, — тихо сказал он, и впервые Гарри почудилось, будто его маска веселья и презрения треснула, и сквозь нее показалось искреннее чувство. Чувство страха. — Ты не отдашь старшую палочку недостойному. Отнеси ее в ковен. Ты попадешь туда, ведь ты… — Я спрашиваю теоретически, — перебил Поттер. — Если я отдам Люциусу старшую палочку, он воспримет это как победу и реванш и перестанет думать о личной мести? Вы единственный, кто может это знать, вы всегда видели его насквозь.       Абрахас продолжал молчать, и Гарри вдруг интуитивно понял, что надо сделать: поддерживая руку с кольцом другой, он поднял ее на уровень груди и показал ему воскрешающий камень. — Я велю вам, — просто сказал он. — Говорите.       На Абрахаса, который пытался сопротивляться, было страшно смотреть: глаза его вылезли из орбит, рот перекосился в беззвучном крике. Он вцепился себе в горло и наконец прохрипел: — Он не убьет… он удовлетворится сохранением завесы, — его отпустило, и он смог выпрямиться, одернул переливающийся черно-серым туманом камзол и закончил уже спокойно. — Люциус вообразил себя хранителем магии, и палочка только подтвердит его право так называться. Жалкое ничтожество, теперь даже ходить не может. Если ты собираешься отдать Бузинную… — Не хочу вас видеть, — снова прервал его Гарри, и Абрахас исчез, словно его не было. Лили смотрела на сына с ужасом, но Гарри чувствовал, что несмотря на то, чему она стала свидетелем, она боится не его, а за него. — У тебя не выйдет, — прошептала она. — Дамблдор не отдаст. — В воспоминаниях Люциуса я видел Геллерта, — ответил Гарри, переводя дух. — Он сказал кое-что… значимое. И из намеков Дамблдора я кое-что понял, — он судорожно вздохнул и сказал, обращаясь больше к самому себе, чем к Лили. — Это не предательство. Так будет лучше, так будет лучше для всех.       «Ради всеобщего блага», прозвучало в голове. Дамблдор и Геллерт хотели разорвать завесу ради всеобщего блага, они разошлись только в способах воплощения этой идеи: Гриндевальд хотел видеть маглов, обслуживающих волшебный мир, Дамблдор стремился к равноправию и демократии. Ради всеобщего блага Абрахас Малфой, верховный чародей Великого ковена, приговорил к смерти вассалов Гриндевальда, скорее всего, невиновных, тех, что остались в стороне от войны, иначе как бы он их пленил. Ради всеобщего блага он переписал историю и идеи Гриндевальда так, что заложил основу для деятельности Волдеморта. Гриндевальд так и не понял, кто ответственен за его поражение, Волдеморт умер с мыслью, что Абрахас на его стороне. Абрахас запустил кампанию консерваторов, превратил спор в войну — ему не нужна была дискуссия, ему необходимо было уничтожение Геллерта, а затем и Альбуса. Один разговор с Дамблдором мог предотвратить магическую войну в Британии, но Абрахас хотел уничтожить Альбуса, а не переубедить, и предпочел сказать сыну о том, что Дамблдор нарочно добивается того, чтобы его семья исчезла, потому то он против хранителей магии. Дамблдор не был против, он не знал, но Люциусу было четырнадцать. Много он сам понимал в четырнадцать?       Завеса должна сохраниться независимо от того, кто сказал это первым. Гарри было тошно осознавать, что он сам добровольно начинает лить воду на мельницу, выстроенную Абрахасом, но истина не перестает таковой являться из-за того, кто ее озвучил. Они все ему проиграли и плясали под дудку давно умершего человека. Тайны семьи Малфой становились все тяжелее. — Я желаю тебе удачи, — тепло сказала Лили и взяла его за руку, на которой было кольцо. Гарри почувствовал это касание, сжал ее руку в ответ и вспомнил: магия мертвых притягательна. Он и так зашел слишком далеко. Гарри посмотрел вниз и понял, что и его рука становится полупрозрачной, и прошептал: — Прощай, мама… — и, срывая кожу, сдернул кольцо. — Грубо, мистер Поттер, — сказал единственный бодрствующий портрет в кабинете, все остальные мирно спали. Гарри был уверен, без магии не обошлось. — Но я вас не выдам. Не впервые я храню вашу тайну: вы так неосторожно сложили доспехи Основателей прямо под моим портретом в доме семьи Блэк на площади Гриммо… — Благодарю, директор Блэк, — отозвался Гарри, садясь на пол. Камень лежал во внутреннем кармане жилетки, и когда Гарри прижимал к боку локоть, колол ребра. Драко был почти прав в своих предположениях: Поттер украл воскрешающий камень, но не Джеймс. Не Джеймс.       Дамблдор мог только надеяться, что Гарри окажется достаточно сильным, чтобы сопротивляться магии второго Дара смерти; как ни странно, удержать его могла та самая пресловутая сила любви. Любви к Люциусу, любви к Драко. Некроманты не привязываются к живым, они им неинтересны. Сам Альбус Дамблдор, светлый маг, что уже могло само по себе стать смертным приговором, ведь камень истощал его куда быстрее, остался в живых лишь потому, что Ариана, которую он призвал, оказалась сильнее и ушла сама до того, как он отпустил ее. Альбус цеплялся за мысли о том, что его дела здесь еще не закончены, есть Геллерт, есть Люциус, которого нельзя оставить без присмотра, особенно теперь, когда он сам знает о Гарри и том единственном шансе на освобождение и подскажет путь к свободе и даст ему шанс. Люциус может не справиться, Люциус будет расстроен и обязательно начнет творить глупости, его импульсивный мальчик, весь в Геллерта… Ариана ничего не сказала ему, хотя он спросил лишь одно: чье было заклинание, что попало в нее? Его или Геллерта? Она ничего не ответила и исчезла. Камень — всего лишь обучающий инструмент, но сами некроманты настолько ужасны, что одно прикосновение к роду их деятельности может стоить жизни.       Как на него орал Северус — таких высот даже Люциус в истерике, когда у него случались магические выбросы, не мог достичь. Северус испугался страшного проклятия Волдеморта, наложенного на кольцо, но ему удалось запечатать его в руке, крестраж был разрушен. Теперь было необходимо уничтожить последний. Темного лорда не станет только тогда, когда смертельное проклятие снова ударит по сосуду. Дамблдор не переоценивал старшую палочку, но если убить ею, она уничтожит и душу Гарри, и крестраж Темного лорда, потому сам он действовать не мог, но в целом Авада Кедавра нацелена на отделение одной души от оболочки; безусловно, отделится инородная часть. Кому, как не магу, чье заклятие — Авада Кедавра, и сделать это? В пророчестве сказано, что Гарри должен погибнуть от руки другого, то есть от руки Темного лорда, но Волдеморт сам говорил, что Люциус — его правая рука, потому Дамблдор с тревогой следил за знакомством Гарри и Малфоя, зная и о подобной интерпретации пророчества: смерть Гарри может произойти по вине именно Люциуса. Кто же мог подумать, что благое дело Гарри обернется таким крахом всех планов как темной, так и светлой стороны?       Люциус не простит подобного посягательства на свою власть и попытается убить бросившего ему вызов, но Гарри переживет смерть, и тогда надо дать ему оружие, которое не позволит Люциусу применить Аваду второй раз и убить уже Гарри, а не крестраж. «А если умрет сразу Гарри?» — подумал директор. Люциус — сильнейший маг, пожалуй, третий или четвертый во всей Британии после самого Дамблдора, лорда Эйвери и Рудольфуса. Быть может, его могли бы опередить Беллатрикс и Миллисент Прюэтт, то есть Молли Уизли, но Дамблдор никогда не учитывал женщин. Ему стоит быть наготове. Несмотря на то, что бросивший вызов сюзерену вассал может выступить против него, в случае победы сюзерена и смерти вассала сюзерен все равно получит откат. Магия мэнора завязана на главу рода, если Гарри умрет, Люциус потеряет контроль над домом на несколько минут, тогда Дамблдор явится туда, вернет себе палочку и обвинит Люциуса в убийстве — конечно, придется добиться того, чтобы он сидел в нормальных условиях, быть может, даже сделать так, как поступили с Геллертом, запереть его в собственном доме под охраной; а если Гарри останется жив, ему понадобится оружие самому.       Он принял решение, вернулся в свой кабинет и увидел Гарри Поттера, сидящего на обгоревшем ковре, прижимая к себе руку. Кольца не было, точнее, не было камня. — Он исчез, — просипел Гарри, баюкая ледяную и словно полупрозрачную руку, сквозь которую было видно кость. Она потихоньку темнела. Перед Гарри лежал пустой золотистый обруч.       Директор и прежде думал о том, правдива ли легенда, но ему было все равно. Он не дорожил инструментом некромантов, и если тот исчез, то это к лучшему: некромантия — слишком темное искусство. Камень счел Гарри недостойным, возможно, слишком ведомым — что ж, это не самое худшее качество. Директор помог ему подняться и усадил в кресло, снова дал восстанавливающее зелье. Гарри откинул голову на мягкий подголовник, его все еще потряхивало, но он решил не откладывать разговор. — Вы были правы, — бесцветно сказал он, понимая, что Лили могла сказать ему о вине Люциуса, о его участии в рейдах, о чем угодно, что должно было убедить его в необходимости от него отречься. Но дело в том, что Гарри не хотел быть слугой, независимо от того, чьим именно. — Я видел тень и любил… как я мог думать, что они заменят мне родителей? — Я попрошу тебя лишь об одном, — сказал Дамблдор, держа свою палочку кончиками пальцев. — Если сможешь, если это будет возможно, не убивай Люциуса. — После всего, что он сделал вам, вы просите за него? — Гарри посмотрел на директора. — Он будет до глубины души оскорблен, если узнает, что я так считаю, — проговорил тот. — Но я люблю его как сына, которого у меня никогда не было, и я никогда не желал его смерти. Если он погибнет, что удержит меня в этом мире?       «Прямо так и провоцирует грохнуть Люциуса, — сказал внутренний голос, и Гарри даже выпрямился от изумления, настолько это прозвучало похоже на Абрахаса. То, что разум говорит голосом Малфоя, Гарри привык, но Абрахас? — А что, одним заклинанием обоих. Плохо то, что у тебя сформирована противоестественная привязанность к Драко, которого ты не хочешь огорчать, и к Люциусу, который этого Драко создал. Ну и то, что Альбус на самом деле никогда не покончит с собой, не завершив свой грандиозный план, в который даже его смерть впишется!» — Я дам тебе свою палочку, Гарри. Используй ее как козырь, не дай ему понять сразу, чем обладаешь, — продолжил Дамблдор, пытливо глядя на Поттера. «Ну надо же, — продолжил издеваться внутренний голос. — Все как ты и планировал! Неужели?» Гарри продолжал молчать, зная, что это не конец. — Но сначала ты принесешь мне клятву. — Непреложный обет? — спросил Гарри, вспоминая, что там он знает про крестражи. Драко говорил, что можно перевести откат даже за Непреложный обет на крестраж. — Нет, — мягко возразил директор. — Прости мне мое недоверие, но ты и мистер Малфой столько выяснили о крестражах, что заставлять тебя приносить Непреложный обет просто глупо. Ты поклянешься магией, — Гарри едва не выругался вслух. — Я не желаю твоей смерти, даже если ты предашь, потому в случае нарушения клятвы ты не умрешь; ты станешь маглом. Но эта клятва не задействует душу, потому крестраж и другие способы отвода отката не помогут.       Черт. Видимо, все-таки не получится, Гарри лихорадочно перебрал все идеи, что только могли ему помочь. Придется биться с Люциусом на поединке, ни в коем случае не на дуэли, потому что дуэль до смерти — это действительно до смерти, а в поединке можно попросить пощады. Гарри покосился на палочку в руках Дамблдора — и отказать тоже не выйдет; к тому же это его единственный шанс выйти из вассалитета.       Малфои имеют дело только со свободными, да?       Он сел прямо и спокойно произнес: — Что я должен сделать?