Гарри Поттер и Хранитель магии

      Звучание собственного имени для человека — это самая приятная мелодия, но Гарри куда сильнее любил фамилию. Во-первых, тетя Петунья звала его исключительно по имени, и ее голос, произносивший это слово, обещал всегда или наказание, или приказ, потому что в противном случае она бы просто его не заметила. Имя означало то, что Гарри кто-то заметил, а это сразу означало неприятности. Фамилия — совсем другое дело. Дядя Вернон называл его или мальчишкой, или уродом, как потом начал повторять за ним Дадли и его друзья, конечно, Мардж, приехав в очередной раз в гости, обмолвилась как-то, что слово «Поттер» можно использовать как определение к тунеядцу, алкоголику и убийце, потому что таким был Джеймс, и таким обязательно станет и сам Гарри, но это было исключением. Дурсли старались, чтобы слово «Поттер» в доме не звучало. Во-вторых, по фамилии называли в школе, потом в Хогвартсе и в банке. Гарри очень нравилось, как Макгонагалл произносила «мистер Поттер», даже из уст Снейпа фамилия звучала как-то… не по-магловски. Гарри настолько редко слышал свое имя, что иногда мог на него не отозваться. Гермиона была исключением, она всегда назвала друзей по именам, но она в принципе общалась практически без обращений, Рон говорил «дружище» или какие-то другие прозвища, шутил на тему избранности, называл Гарри занудой или лучшим ловцом за всю историю Хогвартса, и вообще когда-либо существовавшим за период документированного квиддича. Пассаж явно был взят из «Квиддича сквозь века», где команда редакторов дружно молилась на Крама, который тоже ловил снитчи. В-третьих, людей с таким именем было пруд пруди, в одном магловском классе трое, еще принц Гарри, и если кто-то пытался с Гарри поговорить, то непременно спрашивал, назвали ли его в честь члена королевской семьи. Люциус ненавидел сокращенные английские мужские имена, потому почти всегда называл Гарри Гарольдом, хотя не раз сетовал на то, что Джеймс вообще не думал о будущем своего ребенка. Когда он станет главой семьи, он тоже будет «Гарри»! Куда катится этот мир, слово определяет сознание, если среди лордов внезапно появляется человек с именем «Гарри», к нему автоматически будет покровительственное и несерьезное отношение. Гарри — так можно обращаться дома и в среде друзей, а день, когда такая форма прозвучит в ритуальном зале, можно считать первым днем заката магической державы. Драко называл Гарри по имени в исключительных случаях, чаще всего по фамилии, и Гарри не знал, бывает ли что-то лучшее, чем наблюдать за тем, как его губы протяжно выговаривают слово «Потте-ер», чуть раздвигаясь в тень улыбки на последнем слоге. Когда Гарри шел по галерее пустого и тихого Малфой-мэнора, он чувствовал иррациональную радость от того, что Драко будет продолжать называть его по фамилии. Ведь к чужим людям обращаются именно так? И его губы будут повторять знакомые, привычные движения, когда они будут холодно раскланиваться при случайной встрече. Но хоть это у него останется точно, а остальное… остальное зависит уже не от него.       Гарри, переместившись в мэнор камином из кабинета Дамблдора в мантии-невидимке, сразу отправился в жилое крыло. В главном доме на лестницах и в нескольких внутренних галереях горел свет, но здесь, идя по темным этажам, Гарри понимал, что находится в одиночестве, снова как на космической станции. Портреты не замечали его, но или дремали, или занимались своими делами, храня молчание, хотя Гарри был уверен раньше, что предки только и делают, что ведут споры и задушевные беседы. Оказавшись в своей комнате, Поттер огляделся, словно видел ее в первый или последний раз, задержался взглядом на стоящей на мольберте картине, укрытой темной тканью. Он заглянул под нее, совершенно не помня, что рисовал: это все та же картина с Драко. Он переживет то, что случится, должен пережить, подумал Гарри, проводя кончиками пальцев по шершавым мазкам. В любом случае Гарри сам ему скажет, чтобы быть рядом и вернуть его, если ему станет плохо. Поттер заботливо закрыл портрет тканью и, подставив стул, снял со стены меч, достал перчатку из ящика комода, где лежали она и оригинал кодекса Поттеров: в Хогвартс Люциус разрешил взять копию, сказав, что оригинал используется в обрядах, и лучше не эксплуатировать лишний раз книгу девятого века. Сунув перчатку под мышку, Гарри вернулся к столу, откинул крышку и взял перевод кодекса на современный английский, пролистал на и так давно знакомую страницу. Дамблдор настаивал на поединке, и он дал директору клятву, чтобы получить палочку, с ней он вполне может выйти победителем. Но почему Дамблдор не оставил ему лазейки, шанса уладить все миром? Он может или вернуть палочку прямо сейчас, не ставя Люциуса в известность о своем желании выйти из вассальной зависимости, или вызвать его на смертный бой. Хотя практически все кодексы предусматривают выкуп, и Дамблдор, если хоть сколько-то интересовался этой темой, не мог об этом не знать. Гарри не обольщался надеждой на то, что директор о нем заботится, нет, в данной ситуации если его кто и волнует, то Люциус. Значит, он уверен, что Малфой останется в живых: или выйдет победителем, или не погибнет. Идея использовать Бузинную палочку как козырь, конечно, хороша, не знай Гарри, что заклятие Люциуса — Авада Кедавра, и не понимай он, как Люциус отреагирует на желание свободы того, кто знает слишком много. Дамблдор тоже наверняка понимает это.       У него есть шанс повернуть назад. Гарри посмотрел на старшую палочку. Он должен вернуть ее в любом случае. Конечно, он может отдать палочку, купить свою свободу за нее и без боя, и Люциус радостно согласится: зачем ему магл в вассалах? Гарри поклялся получить свободу путем поединка, клятва вернуть начнет действовать после того, как он станет свободным. После… Он вдруг вздрогнул, вспоминая дословно, что пообещал, и вчитался в текст кодекса, лихорадочно перелистнул несколько разделов до клятв, снова вернулся, перевел взгляд на меч, вынул его из ножен, отбросил их на кровать, поднялся на ноги, отложив в сторону кодекс. Он должен вызвать Люциуса на поединок для того, чтобы разорвать вассальную клятву, но Люциус-то никому ничего не должен. До того, как он произнесет формулировку вызова, надо сделать так, чтобы у Малфоя не стало сомнений, что он не справится. Он должен быть в отчаянии, чтобы любой выход казался ему желанным. Гарри выпрямился, до боли сжимая зубы: над повелителем смерти ни у кого не может быть власти.       Закутавшись в мантию-невидимку, Гарри шел по запретной галерее на этаже Люциуса медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. Рукой в железной перчатке он сжимал меч за лезвие: это не его оружие. Две палочки на портупее, а левая рука, еще слабая, до боли сдавливала воскрешающий камень. Гарри привык подчиняться правилам этого дома, потому нарушение их давило на него чувством вины. Люциус, Люциус… он любил своего отца, Гарри знал наверняка. Он всегда говорил с гордостью, что Малфои любят своих детей, верил, что Абрахас готов был ради него на все, сам Драко просто обожал — в этом Гарри не сомневался. Абрахас — ну что ж, отцов не выбирают. Странно, что тот не женился второй раз, хотя, возможно, думал, что вырастит из сына достойного по своему пониманию человека; какое счастье, что у него не вышло! Возможно, кровь Гриндевальдов и спасла Люциуса от полного оскотинивания. Геллерт, каким бы он ни был, оставался искренним, а Абрахас переписал жизнь Геллерта так, чтобы новому Темному лорду было с кого брать пример, на нем кровь и смерть вассалов Гриндевальда. Дамблдор не вмешивался раньше, до сих пор ему все иностранцы это вспоминают, а то, что не вмешался Малфой, почему все забыли? О нем вообще хоть кто-то помнит? Как миллионер может быть настолько незаметным, все только и знают про него, что он сноб и шовинист, а магловский бизнес — тайна, его странные отношения с Волдемортом, он ведь называет его Томом, никому не известны… Малфои прятались за дорогими мантиями и презрительными выражениями лиц, оставаясь на виду и в то же время являясь совершенно непонятными и непонятыми. Спроси кого угодно, чем занимаются Малфои, и в ответ услышишь: сидят на деньгах и пудрят голову министерским, общаются с иностранцами и обсуждают кровожадное истребление мерзких грязнокровок. Гениально. Абрахас дома притворялся самым преданным последователем Геллерта, настолько заигрался, что ему его собственный сын поверил и пошел за Волдемортом, уверенный, что так будет правильно. О, Гарри представлял себе, как бесился Абрахас, паучьи планы которого нарушил импульсивный Люциус тем, что вляпался в Пожиратели смерти и засветил фамилию. Но играл, играл всепрощение и любовь к сыну.       Дамблдор тоже! Куда полез — заключать магический брак по кодексу, в котором одна клятва противоречит всем его стремлениям! В кодексе Гриндевальдов брак — это священное действо, призванное защитить род и потомство, потомство, которого у Геллерта не было! Нет, он вздумал заключать брак, хотя Геллерта родовая магия бы не простила за такое кощунство: у него не может быть бастардов после заключения брака, но наследников он оставить обязан, хорошо хоть, все равно какого пола. Все-таки любовь лишает людей разума.       То, что Люциус не может сам никого убить, Гарри воспринял с умилением. Внезапно там, в кабинете Дамблдора, стоя перед Абрахасом Малфоем, Гарри Поттер понял, что к тем взрослым, к которым велел обращаться за помощью Люциус, он принадлежит теперь сам. Он посмотрел на старшую палочку, на камень в своей руке, на всякий случай снял перчатку и перехватил ее и меч локтем, освобождая правую руку, вытащил Бузинную палочку и остановился перед входом в покои, снял капюшон мантии, повел плечами, чтобы она просто осталась висеть, не скрывая его больше, и, не постучав, резко толкнул дверь.       И чуть не рассмеялся от нервов и неожиданности открывшейся перед ним картины.       Люциус Малфой, глава рода, внук самого жуткого волшебника всех времен, сын кукловода, министр магии Британии, миллионер в магическом мире и миллиардер в магловском, валялся в постели абсолютно голый, на нем были только носки, на ногах до середины бедра виднелись следы от бинтов, которые он носил днем. Волосы завязаны в тот самый дурацкий хвост, над которым хохотал Уолден, на носу очки. Он читал. И явно не ждал, что войдет Гарри, видимо, в доме находилась только Нарцисса, потому он даже глаз не поднял. — Ложись, — сказал он и перелистнул страницу. — Мне еще полторы страницы осталось, можешь гасить свет, мне не помешает. — Простите, воздержусь, — отозвался Гарри, подавив нервный смех. Люциус дернулся, уронил книжку и рванул на себя одеяло. — Гарольд! Ты что вообще тут делаешь, к тому же в такое время, к тому же в моей комнате?!       Гарри вдруг стало его так жалко, словно это он был старше, словно он мог его как-то защитить, помочь ему. Люциус вовсе не выглядел грозно и опасно, как обычно, или всесильным главой рода, каким его знали дома. Гарри на равных беседовал с его отцом и знал теперь больше него. Ему хотелось обнять Люциуса и прошептать, что все наладится, будет только немного страшно, как будто он его бросит, но все наладится. Он вдруг заметил, когда Люциус потянулся, чтобы отложить очки, что у него трогательно худые плечи и руки. Гарри практически никогда не видел его без одежды, только в первый раз в больнице, когда с него сваливалась расстегнутая рубашка, и однажды дома, когда заглянул в правое крыло, где его истязали целители: Люциус лежал на столе, красный от напряжения и злости, а Сметвик и реабилитолог из Швеции орали на него с двух сторон, заставляя принять сидячее положение из положения лежа без помощи рук. Оба целителя считали, что Люциус ленится, боится двигаться и жалеет себя; отчасти это было правдой, он не понимал, почему ноги не слушаются его больше, где тот слом, разрыв, который стал этому причиной, и инстинктивно испытывал страх сделать ситуацию еще хуже. Всегда послушное ему ловкое тело стало казаться огромным и неудобным, с того момента Малфой похудел в полтора раза, и для Гарри это стало неприятной неожиданностью, словно Люциус оказался слабее, чем он ожидал, хотя он понимал, что его потенциал не зависит от физических возможностей.       «Я люблю вас, — подумал Гарри. — Я люблю вас всех. То, что я сделаю… так надо». — Я не хочу быть вассалом и возвращаю данное вами слово, — проговорил Гарри, и повисла долгая пауза.       Люциус, сидя на постели в одеяле, смотрел на него изумленно и холодно и явно растерянно, то и дело поглядывая на палочку, лежащую рядом, но не тянулся к ней. Гарри его понимал: взял палочку — стал соперником, а Люциус даже без одежды. — То, по какой причине я принес клятву, было ложью, вашей ложью, — продолжил Гарри, глядя на него. — Я не был виноват перед вами, это вы внушили мне чувство вины, а потом не сказали о других способах ее искупления, когда уже навязали мне долг. Директор Дамблдор сказал мне о способе избавиться от вассалитета.       Он снова замолчал, давая ему переварить эту мысль, и Люциус поджал губы: сам виноват. Он выяснил, конечно. Дамблдор воспользовался его же методом и по-своему разъяснил Гарри те события, что с ним происходили. То же сделал он сам когда-то. Надо было плевать на все возможные последствия для выборов, не слушать Нотта и отправлять детей на континент после пятого курса, дать ход слухам и придуманной Игорем версии про своего бастарда от Беллс. Перестраховался, называется.       Теперь в руках Гарри старшая палочка. — Разве я мог отказаться от такой возможности? — тихо проговорил Люциус, лихорадочно думая, что же ему делать. Если он с Бузинной палочкой, значит, Дамблдор сказал ему о вызове на поединок и дал оружие, не на торговлю же он его снарядил. Как только будет произнесена формулировка о вызове, он не сможет отказаться. Интересно, Дамблдор сказал ему о силах главы рода? Если нет, то можно будет попробовать затащить его в ритуальный зал, там один Экспеллиармус размажет наглеца по всему полу. Нет, вдруг понял Люциус, ни в коем случае. Ритуальный зал — смертный приговор для Гарри, будь в его руках хоть Бузинная, хоть какая палочка. Сама магия не позволит напасть на главу рода при алтаре, и это будет жертва. Что же выбрать, собственную победу или жизнь этого идиота, который вдруг вспомнил о своей дурацкой гордости? А почему, собственно, для него это вдруг стало вопросом? Люциус не мог себе ответить и потому решил тянуть время, пока сам не поймет, почему вдруг жизнь Гарри стала для него такой значимой; он ведь пошел против него, против его воли. — После стольких лет, когда я объяснял тебе, что такое род, семья, и на что надо быть готовым пойти ради них, разве ты обвинишь меня? В мои руки сам пришел Избранный, надежда светлой стороны, признай, это была потрясающая комбинация. Причем заметь, я импровизировал. — Вам даже не стыдно? — усмехнулся Гарри, поигрывая палочкой. Ему необходимо было, чтобы Люциус потерял всякую надежду. И даже не подумал согласиться на поединок, чтобы у него даже мысли не возникло, и это должно быть его искреннее решение: магия не примет ультиматум как добровольное согласие. Гарри разжал левую руку, и над его ладонью завис в воздухе воскрешающий камень, который он выломал из кольца Гонтов. Люциус побелел так, что Гарри показалось, что он сейчас потеряет сознание. — Я собрал Дары смерти, — тихо проговорил он. — Неужели вы думаете, что можете держать в вассалах меня? — Я знаю о том способе, который предложил тебе Альбус: поединок, где у вассала есть или смерть, или победа, — проговорил Люциус и добавил устало. — Я не стану биться с тобой, повелитель смерти, и Драко не позволю. — Да, — согласился Гарри, внутренне ликуя от того, что он отказался. Получилось! Клятва Дамблдора не предусматривала его освобождения без боя, но начала бы действовать после того, как он стал бы свободным, а он все еще вассал, Люциус только заявил о намерениях, потому теперь… теперь надо было стать другим человеком, родиться заново; и предки об этом позаботились. — Вы многому меня научили, и я знаю, что нужен вам, — он положил меч и перчатку вассала на одеяло, где лежали ноги Люциуса, и вдруг опустился на колени перед его постелью. — Отец…       Малфой вскинул взгляд и замер с раскрытым ртом. Подходившая по тайному коридору из своих комнат Нарцисса, услышавшая голоса, заглянула в спальню и увидела, что ее муж смотрит на Поттера с выражением абсолютного непонимания происходящего, торопливо закрыла дверь, никто ее не заметил. Гарри продолжал говорить, и в голосе его зазвучало искреннее веселье: — Не по крови, а по магии, не плотью, а духом, я зову тебя — отец, ответь и призови сына своего, пусть станет тебе опорой, столпом дома твоего, славой имени твоего. Отец! — Гарольд, — сквозь зубы отозвался Люциус, глядя на него во все глаза; голос у него срывался, сердце стучало в горле. Он не знал, не анализировал своих чувств до того момента, когда подумал о неминуемой смерти Гарри в ритуальном зале, потому не мог и представить, чем закончится так небрежно начатый Гарри древний обряд, но понял, что если не ответит, то возненавидит себя. Словно не отдавая себе отчет, он продолжил давно заученную ненужную древнюю формулу, появившуюся еще до того, как был написан кодекс рода Малфой, передаваемую из уст в уста колдунами семьи Малефлуа. — Не по крови, а по магии, не плотью, а духом, я зову тебя — сын, я есть защита твоя, да будет дом мой твоим домом, пусть станет имя мое твоим именем, и да будет так. Перед лицом живых, без принуждения и по зову сердца зову тебя — сын. Разделю с тобой имя, хлеб и алтарь, и пусть свидетельствуют моему слову мертвые и нерожденные… Поттер, какого дьявола?! — Я в кодексе прочитал формулировку, — счастливо ответил Гарри, проворно вставая на ноги и проверяя пару несложных заклинаний сначала старшей, а потом своей палочкой. Огонек послушно задрожал на кончике, и Поттер радостно сунул палочку назад в крепления портупеи. — Дамблдор подсказал мне, как можно разорвать вассальную клятву без отказа сюзерена, через поединок, и дал старшую палочку, чтобы я точно вас победил, но взял клятву, что я, Гарри Джеймс Поттер, верну ее после поединка с вами. Я и подумал, что раз так, то поединок можно и отложить, если вы не настаиваете, хотя мне кажется, вы все-таки загоните меня в дуэльный зал и отделаете как обещали, — глаза его смеялись. — А если глава рода и семьи и мой отец сменит мне имя… Только отец ведь может сменить имя, причем перед лицом живых, то есть, он сам должен быть жив, потому Дамблдор и выбрал такую клятву! Это не Непреложный обет, а то я бы крестраж сделал и все… А про вас я знаю, вы всегда полные имена в обрядах говорите, вот вы и сменили мне имя при входе в вашу семью одной формулировкой, а то я бы уже маглом стал, но вы ненавидите сокращенные имена… — Гарольд Люциус Поттер, — Малфой закрыл лицо руками и сквозь них проговорил. — Ты что натворил, черт малолетний? Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты прошел через обряд нового рождения и стал младшей ветвью моей семьи! Моим сыном! Это сейчас на всех древних гобеленах появится. — Хм, сын семьи Малфой… — протянул Гарри, улыбаясь так, что щекам стало больно; у него кружилась голова, и он никак не мог замолчать. — Звучит веселее, чем вассал семьи Малфой. Вы получили свой пост, стали министром? Ну и на здоровье, делайте что хотите, а я служить не буду. Никому. Я еще в кодексе пропишу, я ведь глава рода Поттер. Стану через год. А ещё, я не смог бы стать сыном, если б вы не хотели, я читал…       Люциус не дал ему договорить, вдруг схватил за руку, дернул вниз, к себе, и от души влепил затрещину, так что с Гарри даже очки слетели, а потом обнял, прижав его лицом к голому плечу, и рассмеялся от радости. «Все еще не Слизерин?» — спросил Гарри, изо всех сил обнимая его в ответ и замечая, что между ними теперь нет такой уж сильной разницы. Наверное, если бы Люциус мог стоять, он, конечно, оставался бы выше, но Гарри вспомнил первую свою встречу с ним, когда Люциус, появившись в проеме, скрыл собой солнце, таким он показался Гарри огромным в своей тяжелой массивной мантии. «Никакого Слизерина, — строго сказал Люциус, отстраняясь и держа его за плечи. — Эта гриффиндорская наглость… Малфои не усыновляли детей с того дня, когда был принят в семью Малфой последний выживший из рода Малефлуа! Это был основатель моей семьи. Потому и не по крови… Где ты это вычитал вообще?» — У себя в кодексе, — Гарри бесцеремонно сел на край его кровати прямо в мантии, за что в любой другой день был бы проклят самым страшным образом. Люциус суетливо подтянул сползшее одеяло, и Гарри бережно укрыл его полностью, даже подоткнул. — Знаете, как я боялся, что вы не примете! Мне так не хотелось сражаться с вами, тем более старшей палочкой. Вы же… статичная мишень.       Люциус посмотрел на него так, что Гарри осекся. Люциус подумал, что он ведь мог отказаться принять его, сказать «нет», и Гарри навечно остался бы в вассалах. Неужели… Гарри не знал! Не знал, что обратиться с такой просьбой можно лишь однажды, а если бы он отказал, Гарри не мог бы уже вызвать на поединок! Его прошила игла ужаса от одной мысли, но не за себя, а за него. Это принятие расставило все на места: он и не подумал отказать, он хотел, чтобы это был его сын. Гарри тем временем встал и поклонился. — Простите. Я… вы знаете, я вдруг понял, что зашел не вовремя, все же время позднее… — Гарольд! — иногда Люциус ненавидел невовремя просыпающееся в Поттере чувство юмора. — Я пойду. Извинитесь за меня перед… м-м… вашей супругой, что я… как сказать… занимаю ее место в вашей постели? — Гарольд, мать твою! Если ты сейчас… — Люциус все же потянулся за своей палочкой, но Гарри опередил его и подал ему старшую. Малфой уставился на нее, потом медленно перевел взгляд на лицо Поттера. — Я прошу у тебя прощения… отец, — уже без всяких шуток проговорил Гарри. — Я так виноват перед тобой. — Сам знаешь, что не виноват, — отозвался Малфой, еще не понимая. — Чувство не зависит от твоих слов, я чувствовал себя виноватым с самого начала и без твоих дополнений, — покачал головой Гарри. — Я сторожил Драко на выходе из Хогвартса, чтобы он меня проклял. За тебя. Теперь моя совесть будет чиста, — он взял руку Люциуса и вложил в нее Бузинную палочку, наклонился, поцеловал его пальцы и, отступив назад, развернул мантию-невидимку и скрылся под ней; открылась и закрылась дверь в галерею.       Нарцисса наблюдавшая через щель за ними, выглянула из-за двери и увидела мужа, сидящего на постели с раскрытым ртом. В руке он сжимал старшую палочку, а взгляд его впервые за всю долгую семейную жизнь выражал что-то вроде раскаяния. — Младший сын, принадлежащий другой семье, обретет наследие рода, — проговорил он, глядя на Нарциссу. — Смерть одарит его, а он поклонится отцу и вложит в руку его орудие мести.       Нарцисса сначала замерла, а потом шагнула к кровати и впервые в жизни ударила Люциуса по щеке и так сильно, что звон раздался в комнате, а ее ладонь словно пронзили тысячи иголок. Скользкая ночная рубашка при резком движении обрисовала ее уже заметный живот. Голова Малфоя мотнулась, он прикусил язык, но ничего не сказал ей, только вскинул виноватый взгляд. — Ты заставлял меня, — прошипела Нарцисса, живо напомнив ему Беллатрикс, которая однажды разозлилась на Рабастана и пощечиной сбила его с ног. Сам Малфой всегда обращал внимание на женщин спокойных, покорных, в этом ему чудилось особое очарование и женственность. Нарцисса была идеальной с этой точки зрения; тем удивительнее было сейчас увидеть, какие штормы скрывает коварный Тихий океан. Люциуса до этого момента бил только Рудольфус. — Я тебя ненавидела все это время, тебя и твое сумасшествие! А оказывается, это было не нужно! — Мне нужно, — быстро сказал Люциус; на щеке у него созвездием расцвели лопнувшие сосуды. Сказал — и сразу же пожалел об этом. — Это наш ребенок. Я люблю его — и люблю тебя. — А я тебя нет, — ответила Нарцисса и вышла в галерею, захлопнув за собой дверь.       «И станет он судьей и примирителем, и велик род его, и мертвые заговорят. Счастье его в металле, в руках его железное сердце и великая власть над жизнью и смертью…» Люциус тряхнул головой и прижал ладонь к щеке, унимая боль. Так это пророчество о Поттере, оказывается. Мертвые заговорят — воскрешающий камень, ясно. Судья и примиритель? Это что еще за чертовщина? В одном случае ясно, что он выбьет свои деньги из Отдела Тайн до последнего кната; расшифровали они пророчество, называется. Если бы ему нужна была ни к чему не применимая болтовня, он бы к Трелони сходил.       Сглотнув, он на миг сжал зубы и почувствовал, что челюсть заболела, мгновенно отдав в затылок. Ничего себе удар. За что? Он резко осадил сам себя: допустим, за Империус от Мэринеллы. И это меньшее, чего он заслужил. Нарцисса на него не глядела уже много месяцев практически с самой первой попытки зачать Абеларда. Ему казалось это странным, она любила секс, даже если иногда и делала вид, что не хочет, но он всегда мог убедить ее, а уж когда он вынужденно оказался навсегда снизу и в ее власти, тем более, и что изменилось, он не понимал, отказываясь думать об этом. Но потом и для него самого физическая близость стала обязанностью, для Нарциссы — еще и неприятной. Но она ему не отказывала. Дважды Нарцисса просыпалась в постели в крови — первый раз с почти звериным криком, ее отчаяние было таким, что его, кажется, можно было ощутить кожей. Люциус услышал аж в главном доме и чуть не поседел от этого крика, но когда узнал причину… что он почувствовал тогда? Страх за Нарциссу, может быть, жалость? Досаду. Он уже распланировал, когда родится тот ребенок, который ему нужен, в какой момент он представит его Геллерту, а тут его планы снова должны отодвинуться на неизвестный срок. А потом злость на жену, как будто это она была виновата в том, что случилось.       Конечно же, он ей не высказал ничего, вызвал целителей, но не позволил ей самой с ними говорить: незачем, это его дело, ему нужен этот ребенок, и если Нарциссе что-то необходимо, пусть скажут ему, он обо всем позаботится. Один из целителей сказал о возможной психологической проблеме, и с тех пор Нарцисса обязательно спала в его комнате, а он сам ложился рядом под одно одеяло, обнимая ее. Так вроде женщина будет чувствовать себя в безопасности? Спал он последний год плохо, и недовольство росло с каждым часом, даже не днем, но он исправно лежал без движения несколько часов, чувствуя на плече теплую тяжесть; Нарцисса один раз только спросила, почему она не может спать у себя, он ответил, что будет с ней рядом всегда, а раздельные спальни могут уйти в прошлое как атавизм чистокровного снобизма. Они так шутили, еще когда был жив Абрахас, и Нарцисса поднималась по ночам в спальню наследника, где в процессе прелюдии они на два голоса ругали планировку мэнора. Перестраивал мэнор Абрахас, потому за завтраком Люциус мог озвучить отцу претензии. Лорд торжественно объявил, что они могут заниматься любовью хоть в мраморном зале, он не в претензии, но просит предупреждать, если они изберут подобную линию поведения, чтобы он заранее отправлял патронус с предупреждением о своем появлении. Прошли годы, и Нарцисса, засыпая в объятиях мужа, как никогда мечтала о закрытой спальне жены наследника на первом этаже левого крыла — самом отдаленном от галереи главы рода жилом помещении Малфой-мэнора.       Когда случился второй раз, Люциус открыл глаза, почувствовав, что его тянут за рубашку. Нарцисса смотрела на него из чернильной темноты его спальни и ничего не говорила, только губы у нее дрожали. Люциус зажег свет, увидел кровь на простынях, белой рубашке Нарциссы и на собственной одежде, снова вызвал целителей и пересел в коляску, ожидая их, а в голове роились мысли о том, что перенастраивать придется всю защиту, потому что посторонние появятся в его спальне. Нарцисса комкала шелк рубашки, словно пряча бордовое пятно — крови было много, слишком много. Люциус ничего не сказал ей, даже элементарного «не плачь, или плачь, но иди ко мне, не стоит плакать одной», как сделал Абрахас, когда умер Габриэль; Нарцисса тогда, как маленькая девочка, рыдала, уткнувшись лицом ему в грудь и сидя у него на коленях, пока Люциуса и тех, кому не повезло оказаться рядом, доставали из завалов больницы. Услышав тихий голос жены, которая сказала одному из целителей, что чувствовала себя хуже с самого утра, он едва удержался, чтобы ее не ударить. С утра. То есть, примерно двадцать часов она выжидала, чтобы очередные его планы рухнули, как карточный домик, из-за того что, видите ли, «она думала, пройдет»! Почему она не сказала, он бы нагнал полный мэнор целителей, которые не позволили бы очередной надежде умереть, даже не родившись. Решив, что ему все надоело, Люциус подозвал целителя из Швабии и, перейдя на диалект, спросил, есть ли какие-то ограниченно законные методы, которые позволят его жене выносить ребенка. «Вы так уверены, что ваша жена стремится к рождению?» — поинтересовался тот. В Германии, которая считалась страной великих ведьм, а не колдунов, желания женщины возводились в абсолют. «Безусловно, — отозвался Люциус. — Видите, как она огорчена? Наверняка первым ее вопросом будет, когда мы сможем попробовать зачать снова». «Скажите вашей жене, что препятствий нет, — сказал целитель. — Но я бы посоветовал ей подумать, действительно ли она хочет рискнуть снова так скоро. Вы же мужчина, Лукас, убедите свою жену, что торопиться не стоит». «Обязательно, — Люциус даже ладонь к груди приложил, игнорируя тоскливый взгляд Нарциссы. Она не понимала что он говорит, не могла понимать, Люциус эти диалекты сам через раз понимал. — Все как она захочет!» Они остались вдвоем, но перешли в другую спальню, легли на свежую постель. Люциус привычно откинул руку в сторону, чтобы Нарцисса положила голову ему на плечо, но она, опираясь ладонью на его грудь, вдруг шепнула: — Он не хочет рождаться. — Что? — переспросил он, подняв голову. — Абелард, — пояснила Нарцисса. — Он не хочет рождаться, Люциус. Не надо, не надо снова, — она опять начала плакать. Малфой машинально вытер ей слезы и проговорил, глядя в темноту, то, что никогда раньше не мог бы даже подумать. — Они все равно не рождались. Считай, что их просто не было.       Нарцисса затихла сразу, потихоньку сползла с его руки на подушку, отодвинулась почти на край кровати, но он, внезапно разозлившись, дернул ее назад. «Ты чем-то расстроена, принцесса моя?» Он шутливо спрашивал так в самом начале их совместной жизни, когда они еще не прижились, не привыкли друг к другу, только вот причинами такого вопроса становились закончившаяся интересная книга, незапланированный визит Беллс, опоздание Люциуса к ужину или еще какая-нибудь мелочь. Нарцисса послушно легла как прежде, обняв его рукой за пояс, Люциус поцеловал ее в волосы, словно закрепляя тем самым, что ничего особенного не случилось. Все так, как обычно.       Теперь, пережив потрясение, наконец получив все сразу, он оглянулся назад, словно вынырнул из тьмы, и вспомнил и ее слезы, которые он предпочитал просто не замечать, и ее просьбу вести себя не как Геллерт, и отвращение на ее лице. Вместо того, чтобы очнуться, выплыть из омута собственной злобы и мести, он стал отдавать ей приказы. Надо что-то решать. Жить в атмосфере ненависти он не умел и не хотел учиться. Странно, что она раньше его не ударила, видимо, почувствовала, что он теперь адекватнее, значит, не ответит ей внезапным Круциатусом.       Неужели он так низко пал в глазах собственной жены? Люциус на пробу махнул старшей палочкой, и в тот же миг перед ним появился домашний костюм. При этом закрытый ящик комода даже не дернулся. Он что, аппарировал себе костюм, вместо того, чтобы призвать? Ладно, проверит еще. Он с трудом оделся лежа, сосредоточился, прикинул, что по времени Нарцисса уже легла, и аппарировал к ней в постель на самый край, чтобы ни в коем случае не свалиться прямо на нее. Нарцисса и вправду была там, и Люциус обнял ее, уронив палочку, схватив ее руки и не давая вырваться… Нарцисса даже не дернулась, только крепче прижалась к нему, что несколько не вязалось с пощечиной, от которой у него еще болела голова. — Нарси, я… прости меня, любимая, — шепнул он. — Я забыл, в чем сила рода Малфой — в женах, которых мы выбираем. Моя сила только в тебе, а я… я обидел тебя, — он в который раз проклял непослушное тело, но благодаря стараниям Сметвика и собственным страданиям, он теперь мог перелечь на бок. Нарцисса смотрела на его губы таким взглядом, какой бывает, когда пытаются сдержать слезы, и молчала. Люциус поцеловал ее — не ответила; но уже это было лучше, чем ее страстный поцелуй после приказа или под Империусом.       Как же он опустился. А на одной итальянке он попробует яд, и даже если она Ружери, не значит, что у лорда Малфоя нет других отравителей и неприятных родовых проклятий. Забини его никогда не обвинит, а полечиться и понервничать ей стоит: вообразила себя кем-то значимым в его жизни — бывшая любовница его бывшего любовника, и то несостоявшегося, спасибо его отцам за это. — Нарцисса Малфой, — проговорил Люциус, касаясь губами ее щеки. — Моя ведьма с гиблых болот. Что будешь делать с ним? — С кем? — спросила Нарцисса шепотом, невольно оттаяв от их интимного обращения. — С моим сердцем, — отозвался Люциус и, взяв ее за руку, приложил ее ладонь к своим ребрам. — Оно твое. Что станешь делать?       Она могла не простить, оттолкнуть, отвернуться и велеть ему убираться из ее комнаты. Она даже не сомневалась, что он на сей раз послушается. Но дальше-то что? Ситуация не изменится, она все равно останется в той же клетке, что и сейчас, и идти ей отсюда просто некуда. Она подняла взгляд и посмотрела в светлые глаза своего мучителя. Люциус мигнул и на мгновение сжал губы, выдавая свою нервозность. Он просит прощения, это значит, что все пока кончилось, но гарантий от него требовать не получится. Впрочем, она ведь мечтала, чтобы он вернулся прежним… можно представить себе, что это произошло, заставить себя вернуться и жить в былой сказке, стараясь не обращать внимания на то, что происходит за пределами той самой клетки, в которую он ее посадил. На год спала повязка с ее глаз, она увидела его настоящего — не жестокого, Люциус никогда не был жесток, но равнодушного, когда что-то встает на его пути к желанной цели. Она не забудет. Но всегда лучше быть той, кого любят и балуют, особенно если в руках этого человека твоя жизнь. Как много женщин отдали бы все за то, чтобы оказаться на ее месте! Как жаль Нарциссе, что нет в живых и на свободе ни одного из тех, кто сказал бы ей: «Ты не одна».       Люциус терпеливо ждал ответа, а Нарцисса гадала, не сделает ли она ошибку, если простит. Но она так устала за это время, ей так хотелось снова почувствовать себя той самой пропавшей леди Малфой, что жила от свадьбы до смерти Габриэля, а потом от Драко до пророчества об Абеларде, что она решила не думать больше. Пусть она сама станет считать, что продалась и предала себя за чувство комфорта, за статус первой леди, она больше не могла. Она любила Люциуса, несмотря ни на что. — Пусть пока побудет у тебя, Малфой, — выделила голосом фамилию Нарцисса. — Я все еще тебя не люблю. У меня был ужасный муж из страшной семьи Гриндевальд. Он заставлял меня, я его не хотела. Я не знаю, смогу ли я полюбить мужчину снова после того, как была с ним. — Я тебя научу, — шепнул Люциус, целуя ее пальцы. Она привычно замерла под его ласками, но не от сладкого предвкушения, как раньше, а потому что приучилась бояться и чувствовать отвращение, но заставила себя погладить его ладонью по шее и обнять, запутаться в его волосах. — Ты позволишь мне остаться?       Нарцисса кивнула, вцепляясь в Люциуса, как утопающий цепляется за брошенную веревку, мысленно уговаривая себя почувствовать хоть какое-то удовольствие. Ну же, тебе ведь раньше нравилось, Нарцисса! Когда Драко был на первом курсе, она весь первый семестр в шутку третировала Люциуса, повторяя его поведение сразу после свадьбы: могла с утра, когда он только оденется, зажать его в углу на лестнице и сунуть руку ему в штаны, могла, проходя мимо, шлепнуть его по заду, как только он наклонится — Люциус сначала бесился, потом вспомнил, понял и смеялся вместе с ней. Нарцисса чувствовала наслаждение от одних прикосновений к нему, от его запаха и голоса, ей было по душе в нем все, даже то, что не нравилось, как, например, его раздражающая привычка снимать с нее одежду полностью и не раздеваться самому. Люциус выучил ее тело наизусть, знал все чувствительные местечки, как поцеловать ее так, чтобы она голову потеряла, но теперь Нарцисса словно стала другим человеком. Она стеснялась настолько, что не чувствовала возбуждения — стеснялась перед ним, когда он все видел и трогал! Это удивляло ее саму. Неужели придется привыкать к нему заново, после двадцати лет брака? Идея, которую она высказала, про бывшего мужа по фамилии Гриндевальд, вдруг показалась ей отличным способом уйти от реальности. Это другой человек. Новый брак. Осталось только поверить в это. — Кажется, ребенок меня аппарировал, — проговорила Нарцисса. — Я была внизу, и вдруг… — Кажется, это я тебя случайно аппарировал, — ответил Люциус. — Я думал, ты уже легла, представил себе твою постель… Это не моя вина, это все палочка.       Нарцисса вдруг фыркнула ему в шею и обняла уже мягче, не так судорожно. Как она напугалась, ласково подумал Люциус, гладя ее по голове. «Моя палочка осталась внизу, — она коснулась губами его щеки. — А то твоей пытаться что-то вылечить — лучше даже не рисковать». Люциус нашел рукой старшую палочку, только подумал, а в следующий миг уже держал в руке ее палочку, а свою отложил на всякий случай. — Я даю тебе оружие, — пафосно проговорил Малфой, вкладывая палочку ей в руку. — И отдаюсь на твою милость. — Гарри дал тебе старшую палочку, — сказала Нарцисса, приподнимаясь и нацеливая кончик палочки на щеку Люциуса. — То есть это он ребенок пророчества? Но он ведь… наш сын теперь? — Да, — вздохнул Малфой. — Понятия не имею, как я буду теперь доказывать Игорю, что он не мой бастард от Беллс. А у нас теперь официально двое детей. Гарольд Люциус Поттер, второй по очереди наследник рода Малфой. — Если в твоей постели и бывали Лестрейнджи, то не Беллс, — хмыкнула Нарцисса. — Мне называть Гарри сыном теперь? — С чего ты взяла, ни разу и не был в моей постели ни один Лестрейндж, — совершенно правдиво ответил Люциус. В постели не был. — Вне зависимости от пола. Ты знаешь, я любил и люблю только тебя. Сыном, наверное, да. Он меня назвал отцом, — у него побежали мурашки. — Я знаю, — ответила она и улеглась поудобнее, закрыла глаза и вдруг спросила. — Когда ты спал у меня в последний раз? — Лет десять назад, — сонно отозвался Люциус, проваливаясь и утопая в мягком матрасе. Нарцисса сунула руку ему под кофту и после переживаний, слез и внезапного решения и облегчения заснула сразу.