Гарри Поттер и Хранитель магии

      Драко разбудил Гарри ни свет ни заря, включив полную иллюминацию в зале. У него был приступ бурной деятельности, и он не собирался терпеть кого-то сонного и недовольного рядом. В Гарри насильно влили бодрящее зелье, а дальше Драко с упоением принялся за воспитательный процесс. Это Поттер из чулана может вести себя как обезьяна, копируя манеры лордов, когда сидит с ними за одним столом, а колдун из великого, великого, Поттер, рода Малфой одним своим присутствием превращает охотничий привал в званый ужин. Поэтому изволь сидеть ровно, даже когда мы одни в Тайной комнате! И хватит, хватит потягиваться при свидетелях, еще не хватало, чтобы кто-то увидел. Принял какую-то позу — вот и сиди в ней, пока не возникнут обстоятельства, которые позволят тебе ее сменить. — Ты за этим меня в такую рань разбудил? — страдальчески спросил Гарри. — Что тебе неймется?       Сказал — и сам понял, даже пока еще не договорил: они теперь на равных, и Драко понятия не имеет, как себя вести. Мало того, что он никогда не имел дела с теми, кто равен ему по статусу, так у них еще есть прошлое, когда они состояли в отношениях, а теперь он ему старший брат, потому за подколками и воспитательными речами Драко прячет дикий страх одиночества. Ведь теперь Гарри равен ему, он не может ему просто приказать быть рядом.       «Я тебя не оставлю», — в разгар особо патетического пассажа о гриффиндорских ослах проговорил Гарри, и Драко рухнул на стул, словно мгновенно лишившись сил. «Я настолько предсказуем?» — спросил он, пристально глядя на него. — Нет, — ответил Гарри и взял его за руку. — Просто я хорошо тебя знаю.       Даже слишком хорошо. В глубине души, ранимой и потому израненной, Драко Малфой до безумия боялся одиночества, возможно, еще сильнее, чем сам Поттер. В какой-то момент Гарри тоскливо подумал, что стань он ему братом сразу, Драко не влюбился бы в него, ему было бы просто незачем, хватило бы любви семьи, и не мог отделаться от этой мысли потом. Драко искал способ спастись от одиночества; не потому ли он решился на постель только тогда, когда Люциус словно забыл о нем, а Нарцисса сосредоточилась на себе? Гарри не хотелось думать об этом. Их история была завершенной, как прекрасный роман, и знать, на каких реальных событиях он основывался, Гарри не желал.       Успокоившись, Драко потребовал пересказать ему все заново, внимательно выслушал, даже не перебивая, а потом задал тот вопрос, которого Гарри так боялся: — Почему ты отдал отцу старшую палочку? — Так сказано в пророчестве, — трусливо солгал Гарри. — Я спрашиваю настоящую причину, — мягко сказал Драко с полуулыбкой. — Ты меня возненавидишь, — криво усмехнулся Гарри. — Нет. Никогда. — Ты не можешь говорить заранее, пока не знаешь, — Гарри даже глаза опустил. Люциус вошел в его сознание так просто, потому что он ему не препятствовал, но Абрахас считал его мысли настолько профессионально и незаметно, что Гарри теперь стал опасаться: вдруг и Драко унаследовал от деда не только внешнее сходство и хрупкость, но и талант к ментальным наукам. — Ты с ним спал? — легко спросил Драко, и Гарри поперхнулся воздухом. Даже… даже не представлял! Плохо так думать, но Нарциссу — вполне да и довольно часто, особенно после того, как увидел ее с Сириусом. Драко ему никогда не снился, лишь однажды перед поездкой в Хогвартс, а вот Нарцисса мучила почти каждую ночь, даже когда Драко спал рядом, обняв его сзади и уткнувшись лицом между лопаток. Но Гарри никогда не думал о Люциусе в таком контексте, и сейчас все в нем возмутилось одной мысли. А Драко не унимался. — Ну, а что, он красивый. Красивее меня. Да и я видел, как ты замираешь, когда он к тебе только прикоснется. — Идиот! — завопил Гарри, отмерев. — Ты что, ты зачем такое вообще говоришь?! Он мне как отец и всегда таким был! — Ну хорошо, хорошо, — Драко поднял руки, сдаваясь. — Мы тут играли в «правду или действие» с Веритасерумом и заклятием подчинения — нет, не Империусом, другим. Много чего нового узнал, смотрю на мир без осуждения и предрассудков.       На Слизерине эта игра было любимой забавой в течение многих поколений. Круговая порука, знание чужих тайн обеспечивали безопасность и добрые отношения в дальнейшем; главная цель, соль игры — узнать как можно больше чужих тайн и не выдать своей. Люциус в Хогвартсе молчал только о том, что он менталист, но не потому, что может повредить на допросах, а чтобы продолжать играть с прочими. Только Рудольфус знал его секрет, но не выдавал. Можно было, конечно, и не играть, но такие держались на факультете особняком, их не принимали в компании. Безусловно, играли только в круге условно своих. Панси, когда еще думала, что выйдет за Драко, училась целоваться и не только с Теодором Ноттом, чтобы потом не ударить в грязь лицом. Теодор на четвертом курсе был влюблен одновременно в Монтегю (кстати, помните, он исчез на второй части бала? Меня вы тоже не видели) и Забини, а с Панси проверял, интересуют ли его девушки вообще. Блейз в детстве подсматривал за матерью и ее мужьями, а еще встречался с одной девушкой с Райвенкло, однажды приготовил Оборотное зелье, они поменялись внешностью и так занялись сексом, чтобы узнать, что чувствует партнер на самом деле. Дафна Гринграсс и Панси проверяли, как далеко могут зайти, и чуть не переспали в конце пятого курса, но грядущий разврат шестым чувством уловил Снейп и постучал, обозначая свое намерение войти, настолько не вовремя, насколько это вообще возможно. Панси акробатическим прыжком перелетела в свою постель, нырнула под одеяло и не высовывалась, пока Дафна мастерски заговаривала декану зубы — она хоть была в пижамной рубашке более пристойной, чем наряд Паркинсон. Настроение было потеряно, больше к этой теме девочки не возвращались. Драко со своей священной и, как ему казалось, страшной тайной сидел, слушал и никак не мог прийти в себя, ощущая себя мелким воришкой в камере убийц-рецидивистов. Особенно после рассказа Блейза про Оборотное! Когда очередь дошла до него, он выбрал действие только потому, что не хотел говорить никому о Гарри, хотя планировал. Но для него их отношения были знаковыми, основополагающими, а все остальные просто не поймут, сочтут мелочью, может, об истинной важности для Драко догадается только Тео. — Ты что, действительно думал, что я могу… да я даже подумать о нем так не могу! — возмутился Поттер, своей невинностью вызывая у Драко чувство невероятного умиления. — Я знаю, — усмехнулся Малфой. — Зато теперь что бы ты ни сказал, это будет однозначно не настолько жестко.       Гарри переменился в лице. Надо сказать; это все равно уже ничего не изменит, они братья, и Люциус признал его сыном. Его преступление, пусть Дамблдор и сказал, что сам Люциус не считал его виноватым, да и он сам подтвердил, все равно оставалось на его совести все это время, и Гарри не мог ничего с этим поделать. Возможно, только Драко и сможет отпустить ему тот грех окончательно. — Это я освободил… домовика, — проговорил он, ударив всем телом в непробиваемую стену между ним и Драко, которая существовала даже тогда, когда между ними не оставалось и атомов. — И он… — Заткнись, — перебил Драко, отшатнувшись. — Он просто пытался защитить меня от Л… отца, — договорил Гарри. — Заткнись, я и так понял! — крикнул Малфой и закрыл глаза руками, с минуту сидел так, потом резко отнял ладони от лица, резко втянул воздух сквозь сжатые зубы. У него вдруг возникло чувство, словно весь воздух в помещении закончился, и теперь он вдыхает что-то колющее легкие изнутри, но не дающее кислород, что-то темное, как дым…       Когда он очнулся, Гарри уже готов был применить не Энервейт, а Круцио. «Наконец-то», — с облегчением проговорил темный силуэт над Драко и исчез, снова появился, стал четче и превратился во взволнованного Поттера с зельями. Драко с трудом сел на диване, скинул с себя пледы, которыми Гарри укрыл его, и злобно посмотрел на него. Глаза у Поттера были отвратительно тревожные, как будто он не виноват был, а только беспокоился, как бы Драко внезапно не умер. Малфой отвернулся и спустил ноги на пол. Голова кружилась, в горле стоял ком. Стараясь не отключиться снова, Драко наклонился и принялся перевязывать шнурок, не желая смотреть на Гарри. — Ты ничего не скажешь? — растерянно спросил Поттер над ним. — Если мой отец принял тебя, значит, счел тебя… полезным для процветания моего рода, — сказал Драко, собираясь с силами и поднимаясь на ноги. — Я не буду противоречить решению главы рода.       Поттер дернул его за руку к себе и с незнакомой властностью прижал к стене, не давая двинуться. Драко вздернул подбородок и уставился на него с вызовом. — А ты сам что думаешь? С главой рода Малфой я сам разберусь, но здесь у нас нет фамилий.       Вот как, как он угадал, что всегда чувствует Драко, приходя в Тайную комнату? Малфой медленно поднял взгляд с губ на его глаза. «Я должен тебя ненавидеть, — шепнул он едва слышно, коснувшись своим носом его. — Потому что если это не так, это буду не я. Я не буду тебе отвечать. Глава моей семьи решил, что ты мой брат; да будет так». Мы акромантулы — привыкай, Поттер, подумал Драко, вглядываясь в лицо напротив. Если Драко скажет, что не держит зла, то какой он Малфой? А если взрастит себе правильную, праведную ненависть к нему за отца, то зачем ему такая жизнь?       Гарри отшатнулся от него: не понял. Драко поправил воротник и шагнул в сторону. «Нам пора на уроки», — бросил он, призывая метлу. Гарри поморщился и сказал, что так и не придумал, что говорить Дамблдору. — Ничего. А если спросит, то правду, — пожал плечами Малфой. — Ты Гарольд Люциус Поттер, теперь любой гобелен показывает тебя как сына Люциуса Малфоя и Нарциссы Блэк, потому что у них полный магический брак. — А если б был не полный? — спросил Гарри, приземляясь на плечо Салазара и аккуратно ставя метлу ему за ухо. — То тогда только его, как узаконенного бастарда, но Малфои всегда заключают полный магический брак, потому любой узаконенный бастард, признанный сыном главы семьи, становится сыном во всех смыслах. Но ты как будто их сын, который по обязательствам возрождает другой род, понимаешь? То есть ты наследник Поттер, но сын лорда Малфоя. — Вообще ничего не понял, — честно сказал Гарри. — Я ведь по крови сын Джеймса и Лили Поттер все равно. И в обряде «не по крови, а по магии…» — Вот-вот, по крови ты Поттер, и если сделать… как это… маглы делают анализ ДНК, вот по нему ты сын Джеймса и Лили Поттер, но по магии-то нет, — хмыкнул Драко, пока Гарри думал, можно ли увидеть магические потоки на рентгене, например. Или на МРТ. Это же те же импульсы, только куда сильнее, чем обычные. А Драко продолжал. — Сложно объяснять, как будто я рассказываю, как ты должен двигать легкими, чтобы дышать. Короче, просто запомни, что теперь у тебя родители и брат, старший, между прочим, Поттер.       Они вышли из Выручай-комнаты и остановились перед лестницей. Драко расправил перекрутившийся ремень сумки на плече и посмотрел на Гарри. «Ты прошел через обряд нового рождения, но у тебя новое имя, хотя это не обязательно, — вдруг вспомнил он. — Все клятвы и обеты больше не относятся к тебе, а материальные долги переходят на моего отца, даровавшего тебе свое имя. Тебе твое имя не нравилось?» — Дамблдор взял с меня клятву магией, что Гарри Джеймс Поттер вернет ему старшую палочку после поединка, который должен состояться между Гарри Джеймсом Поттером и Люциусом Абрахасом Дитером Малфоем для освобождения от вассалитета, я чуть не умер от радости, когда Люциус… отец назвал мое новое имя, хотя он терпеть не может в обрядах уменьшительные имена, но был шанс, вдруг он выключит формулировку про имя? Тогда бы я уже был маглом, — сказал Поттер, передернувшись. — У него действительно одно из имен — Дитер? — Еще Рихард, — сказал Драко и кисло добавил. — Как и у меня. — Ты Драко Люциус Рихард Малфой?! — Не вижу ничего смешного, — высокомерно сказал Драко. — Поверь, тебе тоже придумают что-нибудь. И даже не думай о том, чтобы ввернуть туда «Джеймс». В лучшем случае Геллерт назовет тебя Якобом. — Чего?! — Геллерт Гриндевальд, — усмехнулся Драко. — Ты что, Поттер, до сих пор не понял? Это твой старший родственник теперь, и папа обязательно представит тебя ему. Готовься морально. — А ты сам видел Гриндевальда? — Конечно, — Драко не вынес и хвастливо добавил. — Дважды. В шесть и в десять, прямо перед Хогвартсом.       Гарри так и замер в полной растерянности: как-то он не учел, что вместе с Люциусом, Нарциссой, Драко, двумя дядями из Азкабана, дядей и тетей на пожизненном там же, приобрел еще и дедушку в Нурменгарде. Мечтал о большой семье, Поттер? Мечты сбылись, наслаждайся. — Ну и что ты ржешь? — мрачно спросил Драко, когда они спустились к Большому залу, неодобрительно глядя на беззвучно смеющегося Гарри. — Знаешь, в детстве каждый вечер я мечтал о том, что сейчас в дверь постучат, на пороге появится кто-то и скажет, что он мой настоящий отец, заберет от Дурслей и приведет в другой дом, где будет много фотографий на стенах, прямо вся стена над лестницей в фотографиях. И мы будем идти по этой лестнице, и он будет мне показывать, что это мама, это брат, сестра, дедушка и так далее, — он еще раз хихикнул. — Так и получилось. Привет, Гарольд, вот твой дядя из Азкабана, а вот второй оттуда же, дедушка — Темный лорд, а сам я бывший Пожиратель смерти. — Бойся своих желаний, — хмыкнул Драко и пошел к своему столу, а Гарри направился к гриффиндорцам. — Что это ты с Малфоем обсуждал? — ревниво спросил Рон, Гермиона, проводив Драко внимательным взглядом, положила руку Гарри на плечо. — Он такой довольный, словно ты сказал, что завтра уйдешь из школы.       И она, и Рон упорно делали вид, что не догадались, что Гарри встречался именно с Драко, посовещавшись и придя к выводу, что он сам расскажет им, когда захочет. Впрочем, от Гермионы не скрылось то, с каким убитым видом на завтрак спустилась Панси Паркинсон, а Гарри и Драко пришли вместе, да и с ней Малфой последнее время вообще не общается, то есть вполне возможно, что они снова сошлись. Вот что Гарри потянуло к этому Слизерину, он ведь и так, как сказала Панси, тонкая творческая натура.       Панси прислал письмо отец, где сказал, что ночью на гобелене проявилось новое имя: Гарольд Люциус Поттер отныне считается младшим сыном лорда Малфоя. Выводы Паркинсон сделала быстро: если она не подходила для Драко, то без приданого наверняка не подойдет и младшему сыну Люциуса. Ей даже не было интересно, с какой стати вассала вдруг приняли в семью, этого обряда избегали как огня: попросить о принятии можно было лишь раз и исключительно без предварительной договоренности, это должен быть зов сердца, а не выгода и расчет, иначе магия бы не признала. Панси даже не расстроилась, у нее впервые за всю жизнь просто опустились руки. Она только свыклась с мыслью о своем будущем, так старалась все это время, а сейчас ее снова выставят из чужой жизни — чертовы младшие братья! Никогда она никому не желала смерти, кроме них. За кого бы ее ни выдали, если у нее родится дочь, она сделает все, чтобы она никогда не почувствовала себя в такой ловушке.       Да кто тебе позволит воспитывать собственных детей, она перебила собственные мысли. Интересно, под кого ее на сей раз подложат родители? Хотя нет, вообще уже не интересно. Панси всегда осуждала опустившихся ведьм, жен чистокровных колдунов, которые и в своем возрасте выглядели представительно и солидно, а жены, и все равно, что на сорок лет моложе, после рождения наследника толстели и откровенно спивались; теперь Панси их понимала. В какой-то момент просто выгораешь от того, что чувствуешь себя вещью. А она без приданого чувствует себя еще и дешевой вещью.       Гарри поймал ее взгляд, достал пергамент с Протеевыми чарами и быстро написал Драко, чтобы немедленно успокоил его невесту, а сам принялся доказывать Рону и Гермионе, что ничего не случилось, просто он вступил в наследство, теперь он — будущий глава рода Поттер, он показал кольцо, а ссориться двум будущим лордам Визенгамота вообще ни к чему. — Ты возглавил род?! — ахнула Гермиона. — Не может быть! Тебя Сириус научил, да?       Как все-таки здорово, что она сама додумывает за него причины, возликовал Гарри. Гермиона настолько уверена в правильности собственных версий, что проверка их подлинности ее вообще не волнует. — У меня теперь новое имя, — осторожно сказал Гарри. — И потом, чуть позднее, появится еще одно. Я теперь Гарольд. То есть вы можете звать меня как раньше, но письма мне теперь будут приходить только как Гарольду, — об имени «Люциус» он пока решил не рассказывать, и так друзья смотрят на него, раскрыв рты. Джинни от души поздравила и за спиной Рона подмигнула: тот еще не знал о ее планах на смену фамилии.       Снейп, с которым рано утром связался взбудораженный, невыспавшийся и тем не менее довольный жизнью Люциус Малфой по каминной связи, не знал, на кого смотреть: на Драко, не устроит ли он скандала по поводу того, что родители обзавелись еще одним сыном, а на подходе третий; на Поттера, который теперь не скрывал, что является наследником рода Поттер и будущим главой на радость всем консерваторам; или на Дамблдора, которого впервые обманули так масштабно. Несмотря на собственное довольно плачевное положение — байа никуда не исчезла после того, как Гарри сменил имя и род — его просто распирало от смеха при одной мысли о том, что Поттер и Малфой за ночь обнесли Дамблдора на два величайших артефакта и забрали каждый себе по трофею, а Люциус под конец еще добил: отныне Поттер — мой сын со всеми вытекающими, Северус. Это значит, что защищать его и я буду своими способами. Гарри спустился на завтрак мало того что в компании Драко, так еще и с перстнем наследника и демонстративно оставленной видимой серьгой-оберегом, запрещенным, кстати, но если заставить всех чистокровных проявить их амулеты, они станут похожи на дорвавшихся до бижутерии школьниц.       Дамблдор ни на грош не поверил Северусу, когда тот заверял его, что понятия не имел, что Темный лорд мертв, а Люциус и его подло обманул. Орден Феникса был распущен после того, как Билл Уизли, которого Снейп знал плохо, во всеуслышание объявил о своей помолвке с француженкой — вопиющее попрание идей Дамблдора, и разрушитель проклятий, входящий в Орден, вдруг оказался сторонником идей Люциуса. Ли осталась преподавать в Хогвартсе потому, что вся министерская комиссия была ею очарована: против Дамблдора они явно не шли, но иностранцам были рады, помня еще те далекие времена, когда остров не находился в изоляции, сильных магов было больше, а маглорожденные на экзаменах не говорили уверенно, что если постоянно пить Феликс Фелициас, а нейтрализовать его токсичность безоаром, то можно прожить идеальную жизнь. Нависшая над Британией зловещая тень Волдеморта спала, и Дамблдор увидел, что боролся с ветряными мельницами; даже магловский премьер-министр, с которым у него за спиной Люциуса сложились неплохие отношения, под конец стал холоден: может, Малфой в чем-то солгал ему, магл это чувствовал, но никакого террористического захвата власти все не было, наоборот, царила подозрительная тишина, случаев состыковок двух миров становилось все меньше, Люциус драконил на эту тему особенно, и единственным отличием от предыдущих лет был более замученный вид Малфоя на ежегодном королевском приеме. Дамблдор искренне поверил в существование Тома, но Люциус, как выяснилось, оказался гораздо хитрее и своего деда, и своего отца. Те, совершив ошибки, не могли восстать из пепла, но Люциус… как феникс. Видимо, Дамблдор сам, не понимая того, повлиял на него сильнее, чем ожидал.       Дамблдор опасался, что Люциус жаждет реванша, хочет уничтожить своих врагов, он неверно воспринял даже ситуацию с дневником Реддла, по-настоящему поверив, что Малфой, чтобы отомстить за обыски и унижения, готов убить ребенка, но, как оказалось, Малфой действовал его собственными способами — и гораздо эффективнее его самого. Дамблдора подвело то, что он был один. И подумать не мог, что его Люциус, которого он, пытаясь быть объективным, сам считал жестоким и беспринципным, привяжется к воспитаннику настолько искренне, что магия признает, и свершится древний обряд.       Альбус знал о древнем, почти забытом обряде принятия вассала в семью и когда-то давно спрашивал у Геллерта, почему это всегда было настолько редко. Гарри, читая формулировку, не осознавал риска — зато его видел Люциус, потому и обрадовался так безумно, когда все получилось: магия не прощает попытки обмануть. Если бы Люциус не желал видеть Гарри в составе своей семьи, а рассматривал бы его просьбу только с точки зрения поиска выгоды, магия уничтожила бы обоих, оскорбивших ее. Геллерт тщетно пытался объяснить Альбусу происхождение полурелигиозных магических обрядов с точки зрения чистокровных и их кодексов: чем древнее семья, тем проще ее отношения с магией. Тебе что-то нужно — принеси жертву, ты что-то хочешь — проси, но если окажешься неискренен, будешь наказан. Представители древних родов воспринимали магию как великую силу, дарующую и грозную, и главы семей считали себя ее служителями, практически жрецами. Геллерт не знал, что Люциус, несмотря на свое почтительное отношение, веру в магию и прочее, проводил ритуалы другим семьям за деньги, став первым наемным священнослужителем, до него все колдуны занимались только своими семьями и родственниками, могли откликнуться на просьбу, у Малфоя же был даже лист с расценками; Абрахас упорно делал вид, что не знает способа заработка наследника, и закрывал глаза на чужие гобелены в доме и постоянную усталость Люциуса и его исколотые иглой пальцы. Люциус любил деньги, потому искренне и от души проводил обряды; его клиенты ценили конфиденциальность, из-за этого прослыть меркантильным и недостойным ему не грозило. Геллерт в своей вере в магию походил на ребенка или фанатика. — Это какое-то отсталое язычество, — заметил Альбус, лежа на камнях на солнце. Геллерт, сверкая на солнце волчьей улыбкой, валялся рядом, сунув под голову свернутую рубашку. На груди у него красовалась свежая рунная татуировка, последний трофей из Дурмстранга, набитый на прощание соседом по комнате, и Альбус то и дело косился на нее. — Это вера, мой наивный друг, а то, что ты мнишь прогрессом, дремучий лес, — жмурясь, ответил Геллерт. — Если вдруг ты начнешь терять силу, ты пойдешь к колдмедикам и зароешься в книги, потому что не знаешь, что и отчего; если это случится у меня, я зарежу черного петуха и искупаюсь в горячем озере, ты сочтешь меня ненормальным, но моя сила ко мне вернется. И кто из нас дурак? — Магия — это гены. — Магия — это сущность, и не хочу даже слушать тебя! — Почему, магия обидится?! — Даже так, — согласился Гриндевальд. — Альбус, ты что-нибудь слышал о Хранителях магии?       Дамблдор знал о них немного, интересовался исключительно с точки зрения истории развития магического сообщества континента, даже выяснил кое-что о существовании Великого ковена, но ему внушала отвращение сама идея: тайный совет магов, считающих себя вправе судить весь магический мир по причине своей силы. Геллерт, с которым он подробно говорил о ковене уже в Нурменгарде, хохотал до слез: его туда приглашали дважды, признав одним из великих, но он отказался, захотев единоличного правления. Но если хочешь узнать что-то по-настоящему стоящее, спроси у Абрахаса Малфоя, Альбус, он туда входит. «Значит, Люциус тоже войдет в ковен?» — спросил тогда Дамблдор, но Гриндевальд ответил, что право это не определяется родством, как бы ни думали многие. Просто так часто совпадает, что дети Хранителей или великих колдунов тоже становятся великими. — Это отвратительно, — заявил Альбус. — Диктовать с позиции силы свою волю другим. — Если бы ты не обладал силой сам, я счел бы тебя завистливым ничтожеством, — отозвался Геллерт. — Шах. — Даже у маглов, которых ты ни во что не ставишь, а у них есть чему поучиться, есть ООН, и все в ней равны, — Альбус закрыл короля ладьей. — А Совета Безопасности, в котором все решают ядерные державы, у маглов конечно же нет, — хмыкнул Геллерт, переставляя ферзя. — Опять шах. Великий ковен — это магловский ядерный клуб. Каждый из этих колдунов может в одиночку развязать мировую войну. — Поэтому они тебя и приглашали, — Дамблдор отошел королем. — Конечно, — Гриндевальд уставился на доску. С Дамблдором все партии проходили по одному сценарию: Геллерт мучил и шаховал, а потом Альбус ставил ему мат в три хода, и теперь он чувствовал приближение привычной развязки. — Почему же твой ковен не вмешался, когда Том стал убивать? Совет Безопасности ООН следит за ситуацией в мире. — Британия — маленькая страна, — отозвался Геллерт, не отрывая глаз от доски. — К тому же остров. А ты никому не нравишься. Не могу знать точно, но что-то подсказывает мне, что симпатии колдунов ковена принадлежат скорее Тому, чем тебе, Альбус. Либералов никто не любит, — он хитро глянул на него. — Ты не убил меня, ты растил Тома… тебе не кажется, что два Темных лорда — это уже перебор для потенциальной хорошей биографии? Проигрывать надо уметь, Альбус.       Дамблдор из мести повторил эти слова Люциусу на четвертом году обучения Драко в школе. Наверное, Малфой тогда и решился. Дамблдор посмотрел на Гарри Поттера, объяснявшего что-то Гермионе и Рону Уизли. Выправка как у Люциуса: Абрахас и Эйвери за осанкой наследников следили пуще, чем за их поведением. Гарри жестикулирует, но плечи застыли, спина ровная: он впервые без мантии, потому это особенно заметно, в сочетании с кольцом и длинными волосами четко создает образ наследника древнего рода.       Абрахас Малфой был полностью согласен с Альбусом в одном: любовь — великая сила. Люциус до сих пор верит, что Абрахас его обожал; Геллерт тоже, но Абрахас, если бы Гриндевальд не очаровался его сестрой, сам бы под него лег, Альбус не сомневался. Геллерта надо было держать в узде, чтобы завеса сохранилась, и Абрахас, укрощавший коней и проявлявший интерес к семейному мастерству Малефлуа, нашел способ укротить и Геллерта и потом переписал всю идеологию самого страшного Темного лорда за всю историю. Мировая магическая война — русские волхвы, плюнув на то, что могут зацепить невиновных, проклинали врагов целыми родами, и свирепствовала волшебная чума, с которой едва справились потом, уже после войны, Принцы; поляки выставили детей с дикой магией, и против Гриндевальда, внушая ему ужас от славянских методов ведения войны, бились обскуры; еврейские мехашшефы целенаправленно сводили с ума тех, кто примкнул к Геллерту, заставляя их убивать всех вокруг себя и потом выгрызать себе вены и выпивать собственную кровь. Кровь лилась рекой, темная, светлая магия — об этом забыли, колдовство стало эффективным и неэффективным, и в этом бесконечном аду то тут, то там среди измученных магов и маглов возникал высокий тонкий силуэт в светлом камзоле с белым мехом; длинные волосы заплетены в косу, которая свернута и пронзена волшебной палочкой, как китайской заколкой. Абрахас непостижимым образом мог чуть ли не в один день навестить и своего родственника, чтобы умиленно показать ему портрет подросшей дочери, и появиться у русского маршала-колдуна и во время затишья сидеть с ним на лафете танка, залечивая ему мелкие раны. Что Абрахас делал во время мировой войны, до сих пор загадка. Альбус пытался Геллерта разговорить, но тот совершенно искренне разводил руками: он не знал. Вопросы Абрахасу в духе: «Кто ты?» совершенно ожидаемо провоцировали издевательские ответы в духе: «Я дурман-трава в огне». Еще живы те, кто сражался против Геллерта, но никто не помнит, чего он на самом деле хотел, политики робко цитируют фундаментальные труды Абрахаса, написанные под разными именами, и спрашивают себя, почему они вообще были против Гриндевальда. Снова вездесущий Малфой подсказал формулировку — мы, то есть, цивилизованное мировое сообщество и Великий ковен, не одобряли методы. Не так ли, мои дорогие русские и польские друзья? Гриндевальд действовал варварски, не то что вы. Есть ли хуже деяние, чем полностью извратить жизнь человека, его мысли и стремления, вложить в его уста другие слова? Альбус считал, что нет, это худшее из возможного. Что думает Абрахас, ясно из его поступков. Геллерт отмахивается и устало говорит: «Чума на оба ваших дома» и играет с Альбусом в шахматы и рассказывает, что Абрахас приводил сына познакомиться.       Известно, что Малфои не умеют любить, не знают, что это такое, точнее, знают по чужим описаниям, но никогда не чувствуют. Впрочем, это не мешает им пользоваться любовью. Альбус был уверен, что и Люциус такой же: воспользовался гипертрофированным чувством вины Гарри Поттера, его жертвенностью — воспитанной жертвенностью, впрочем, Дамблдор думал, что Гарри сможет пожертвовать собой ради других потом, а Гарри… Гарри пожертвовал свободой для искупления вины. Будь на месте Люциуса Абрахас, он так бы и поступил, Альбус прямо видел, что Люциус идет шаг за шагом по пути своего отца: обмануть, очаровать, привязать к себе, а дальше выжимать из сложившейся ситуации все, что только возможно, пользуясь искренними к себе чувствами. Гарри любил Люциуса едва ли не сильнее, чем любил его Драко, это Дамблдор понял по воспоминаниям. Он стремился быть свободным, но верил в то, что сможет выстроить отношения с Малфоем и без вассальных клятв; бедный мальчик не понимал, что равноправие Малфою не нужно, оно ему претит. Рудольфус, вроде как свободный, стал его рабом добровольно, и Люциус называл это дружбой. Малфои не способны на благодарность, и оставив Люциуса в живых в ходе поединка, Гарри бы оказался за порогом быстрее, чем договорил бы фразу о помиловании. Так думал Альбус Дамблдор.       Но Гарри здесь, в Большом зале Хогвартса, и магия его жива, он показывает открытое теперь кольцо наследника, а это значит…       Геллерт прислал ему патронус сегодня под утро. Отнял на мгновение палочку у охранника, и в комнате директора появился захлебывающийся громким хохотом серо-серебряный феникс, который потребовал себя поздравить, ведь у него появился второй правнук по фамилии Поттер. Люциус и Гарри провели древний обряд принятия в семью, и судя по тому, что Гарри появился на гобелене, весьма успешно. А это значит — новое имя. Гарольд Люциус Поттер ничего не обещал Альбусу Дамблдору, который предусмотрел то, что сменить ребенку имя может только отец и глава рода, но и подумать не мог, что Гарри найдет отца в бывшем сюзерене.       Проигрывать надо уметь, Альбус. Гриндевальды, дед и внук, тебя обставили.       Единственное, что хоть как-то скрашивало горечь поражения, так это то, что ни он сам, ни Абрахас так Люциуса и не разгадали, свято веря в правдивость его облика. Но Люциус оказался гораздо сложнее. Он не стремился к единоличному господству, как Гриндевальд и Том Реддл, не хотел быть серым кардиналом, как его отец Абрахас. Люциус сильнее всего желал личного счастья и благополучия, а так как у него всегда были большие запросы, понятие его счастья и благополучия затрагивало слишком много аспектов, в том числе глобальных. Например, завесы.       А еще он любил. Не превозносил любовь так, как Альбус, как другие превозносили магию. У Малфоя были устойчивые привязанности, совершенно здоровые и отнюдь не деструктивные; отца, чтобы осуждать его, рядом не было, те, кого он любил, обожали его в ответ… Дамблдор вдруг почувствовал острую зависть. Наши дети стали лучше, чем мы… Наверное, если ему так нужен был Гарри Поттер, надо было поступать, как Люциус: забрать его оттуда, где ему плохо, и плевать на материнскую защиту и собственный дискомфорт. Разве он, сильнейший маг со старшей палочкой, не мог бы защитить ребенка от Пожирателей смерти, большая часть которых в тюрьме, а остальные и думать забыли о Темном лорде? Все планы рухнули в одночасье, когда Люциус, холодея от страха — вдруг не получится? — выговорил слово «сын». И что теперь делать с последним крестражем, который в самом Гарри? Том Реддл должен был убить часть собственной души в нем или Люциус, но теперь других крестражей нет, и шансов на возрождение Волдеморта тоже никаких. Дамблдор знал, что Гарри суждено убить Тома, вел его к этому, а тот, оказывается, уже его убил не без помощи Люциуса, который вошел в его сознание и подавил естественный страх и неприятие убийства. Дамблдор не сказал на суде, что Люциус — менталист, на которого не действуют ни Империус, ни Веритасерум, иначе тот до сих пор сидел бы в Азкабане вместе со своим Лестрейнджем, но это не отменяло того факта, что Малфой легко мог войти в разум ребенка, который ему доверял. Планировал ли это Люциус? Думал ли о таком развитии событий? Неизвестно. Но Малфоям везло просто неприлично, что Абрахас называл даром, а Геллерт говорил, что это последствия их правильного с точки зрения магии образа жизни. «А ты говоришь — язычество, Альбус!»       Старшая палочка теперь у Люциуса, Альбус не сомневался.